Помоги проекту - поделись книгой:
«Самурай» – это такой японский рыцарь, я читал. Что означало слово «сэнсэй», мне было неизвестно. Надо полагать, какое-нибудь почтительное восточное обращение навроде cher maotre.
Фома Аникеевич ответил вежливым поклоном, и японец распрямился.
– Нада памагачь маему гаспадзину, – заявил он на своем диковинном, но вполне понятном русском. – Мой гаспадзин одзин модзет спасчи маренького одзи и чесчь империи.
– Я много слышал об Эрасте Петровиче, господин Маса, – сказал Фома Аникеевич. – Кажется, во времена губернаторства князя Долгорукого он совершил здесь, в Москве, немало выдающихся деяний?
Я не знал, что Фома Аникеевич осведомлен о Фандорине, но ничуть этому не удивился.
Японец же солидно произнес:
– Да, отень-отень много. Но это невадзьно. Вадзьно, сьто мой гаспадзин не будзет жичь, есри живет докутор Ринд.
Сказано было не вполне складно, но смысл я понял.
Мадемуазель спросила с совсем иным акцентом, гораздо более приятным для слуха:
– Но что он может сдьелать, ваш господин?
– Всё, – отрезал Маса. – Господзин модзет сдерачь всё. Докутор Ринд жичь не будзет.
Фома Аникеевич вздохнул, что, очевидно, означало: вашими бы устами да мед пить.
– Сударыня, господа. Я предлагаю следующее…
Сразу стало тихо, и даже мистер Фрейби оторвался от книги, с интересом глядя на Фому Аникеевича поверх очков.
– Наши господа, к сожалению, в неважных отношениях между собой. Это может помешать делу. Давайте договоримся, что хоть мы, слуги, будем заодно. Станем предупреждать друг друга и уберегать его величество и их высочества от ошибок. Насколько это в наших силах.
Так и было сказано – просто и мудро.
Тут в лакейскую просунул голову мой помощник Сомов и, приложив руку к груди, извинился:
– Афанасий Степанович, господа, прошу прощения, но мадемуазель Деклик просят к ее высочеству.
И тут же с поклоном удалился.
– Ах да, месье Зьюкин, – оборотилась ко мне гувернантка. – Бедньяжка Ксения ничего не знает. Что я могу ей сказать?
– Не следует говорить
По-моему, она вышла должным образом пристыженная.
Уже через минуту я пожалел об отсутствии мадемуазель, потому что мистер Фрейби вдруг разверз уста и произнес какое-то короткое слово.
– Что вы изволили сказать? – переспросил Фома Аникеевич.
– Он сказар «сьпион», – перевел Маса, который, оказывается, понимал по-английски.
– В каком смысле «шпион»? – не сообразил я.
Британец с надеждой посмотрел на Фому Аникеевича, и тот вдруг озабоченно нахмурился.
– Господин Фрейби совершенно прав. Здесь не обошлось без шпиона. Похитители были слишком хорошо осведомлены о ваших вчерашних перемещениях. Не хочу вас расстраивать, Афанасий Степанович, но очень вероятно, в вашем штате – лазутчик доктора Линда. Вы можете поручиться за свою прислугу?
Я почувствовал, что бледнею.
– Вовсе нет. За петербуржских я ручаюсь. Все кроме Липпса – того, что нам прислуживает – из старых и проверенных. Но у меня здесь еще временный штат из девяти человек, да приходящие. Местных я не знаю совсем, ими распоряжается Сомов.
– Значит, требуется сугубая осторожность, – веско произнес Лука Емельянович.
А Фома Аникеевич сказал англичанину:
– Благодарю вас, мистер Фрейби, за дельное замечание.
Тот непонимающе пожал плечами, и я вспомнил, что у меня в кармане имеется дареный лексикон.
«Благодарить» по-английски было «тэнк». «Вас» еще проще – «ю».
Я так и сказал:
– Тэнк ю, мистер Фрейби.
Он кивнул и снова уткнулся в своего Trollope (я посмотрел в библиотеке – это такой английский романист).
Мы еще некоторое время обсуждали между собой способы, при помощи которых сможем конфиденциальным образом сноситься друг с другом, а потом совещание было прервано – снова в дверь просунулся Сомов, и по выражению его лица я понял: случилось что-то особенное.
Извинившись, вышел в коридор.
– Вот, – почему-то шепотом произнес Сомов, протягивая мне какой-то белый конверт. – Нашли. Швейцар подобрал. Откуда взялось, неизвестно.
Я взял конверт и прочел написанные карандашом печатные буквы:
Лишь невероятным усилием воли я сохранил внешнюю невозмутимость.
– Где нашли?
– На крыльце, перед самыми дверьми. Швейцар вышел посмотреть, не кончился ли дождик, а оно лежит.
Значит, могли подбросить и снаружи, подумал я. Перелезли через ограду и подкинули, очень просто. От этого стало легче. Но совсем чуть-чуть.
Открывать конверт я, конечно, не стал, хотя он был не заклеен – скорее понес в бельэтаж. Если бы Сомов не смотрел мне вслед, то и побежал бы.
У дверей малой гостиной, прежде чем войти, остановился и прислушался. Я делаю так всегда, и вовсе не для того, чтобы подслушивать, а чтобы не помешать своим стуком чему-нибудь важному или интимному.
Изнутри донесся густой, сердитый голос Кирилла Александровича:
– Ники, ну нельзя же быть таким болваном! Во время аудиенции Ли-Хун-Чжану про концессии ничего говорить не нужно! Ни в коем случае! Ты все испортишь!
Я поневоле покачал головой, подумав, что долго так продолжаться не может. Государь вовсе не так безволен, как кажется их высочествам. И злопамятен.
Громко постучал, передал послание и тут же вышел обратно в коридор.
Ждать пришлось не более пяти минут. Выглянул Георгий Александрович и поманил меня пальцем. Его взгляд показался мне каким-то странным.
Точно так же смотрели на меня государь и остальные великие князья – будто видели меня в первый раз или, скажем, впервые заметили, что на свете существует человек по имени Афанасий Степанович Зюкин. Очень мне это не понравилось.
– Ты ведь знаешь по-французски? – спросил Кирилл Александрович. – На-ка, почитай.
Я не без трепета взял развернутый листок, прочел:
Первым чувством, которое я испытал, была обида. Favoris de chien[13]? Это он так про мои ухоженные бакенбарды?!
Лишь потом до меня дошел весь пугающий смысл послания.
8 мая
После долгих перезвонов между Петровским дворцом, генерал-губернаторской резиденцией и Эрмитажем руководить операцией было поручено полковнику Карновичу. Московский обер-полицмейстер получил распоряжение оказывать всемерное содействие, а Фандорину досталась не совсем понятная роль советника, да и то лишь по настоятельному требованию Георгия Александровича, после спасения дочери свято уверовавшего в необыкновенные качества отставного чиновника особых поручений.
Про Карновича мне, как и всем прочим, известно было совсем немногое, потому что у подножия трона этот загадочный человек очутился совсем недавно. Ни по возрасту, ни по чину, ни по связям состоять на такой ответственной, даже можно сказать, ключевой должности ему не полагалось бы, тем более что до сего высокого назначения Карнович исполнял скромную должность начальника одного из губернских жандармских управлений. Однако после громкого раскрытия анархистской террористической организации про молодого полковника заговорили как про восходящую звезду политического сыска, и вскоре этот тихий, неприметный господин, вечно прячущий глаза за синими очками, уже заведывал охраной его величества – взлет поистине редкостный и не снискавший Карновичу расположения придворных. Хотя кто ж из начальников дворцовой полиции, по роду службы чересчур осведомленных о слабостях и тайнах близких к престолу особ, когда-либо пользовался симпатиями двора? Такая уж это должность.
Зато обер-полицмейстер Ласовский слыл в обеих столицах фигурой известной и почти легендарной. Петербургские газеты (московские-то не осмеливались) любили описывать чудачества и самодурства этого новоявленного Архарова: и его разъезды по улицам в знаменитой полицмейстерской упряжке с лучшими во всем городе лошадьми, и особое увлечение пожарной службой, и сугубую строгость к дворникам, и прославленные приказы, ежедневно печатаемые в «Ведомостях московской городской полиции». Да я и сам утром прочел в этой занимательной газете, на первой же странице, приказ следующего содержания:
При проезде 7 мая мною замечено: по Воскресенской площади против Большой Московской гостиницы ощущалось зловоние от протухших селедок, не убранных дворниками; в 5 часов 45 минут утра стоявшие у Триумфальных ворот два ночных сторожа вели праздные разговоры; в 1 час 20 минут пополудни на углу Большой Тверской-Ямской и площади Триумфальных ворот не было на посту городового; в 10 часов вечера на углу Тверской улицы и Воскресенской площади городовой взошел на тротуар и ругался с извозчиком.
Предписываю всех виновных городовых, сторожей и дворников подвергнуть аресту и штрафованию.
Конечно, входить в подобные мелочи начальнику полиции миллионного города не следовало бы, но некоторые из московских нововведений, на мой взгляд, не грех бы и у нас в Петербурге перенять. К примеру, тоже поставить городовых на перекрестках, чтоб направляли движение экипажей, а то на Невском и набережных бывает истинное столпотворение – ни пройти, ни проехать. Неплохо бы также, по московскому обычаю, запретить извозчикам под страхом штрафа ругаться и ездить в немытых колясках.
Но нрав у полковника Ласовского и в самом деле был крут и причудлив, в чем я имел возможность удостовериться во время инструктажа перед операцией.
Хоть главным моим наставником был Карнович, обер-полицмейстер постоянно встревал с собственными замечаниями и всем своим видом показывал, что истинный хозяин в первопрестольной – он, Ласовский, а не заезжий выскочка. Меж двумя полковниками то и дело вспыхивал спор по поводу того, следует ли арестовывать докторова посланца, который явится за деньгами, причем московский полковник решительно выступал за немедленный арест и клялся вытрясти из сукина сына душу со всеми потрохами, а царскосельский полковник не менее решительно высказывался за осторожность и напирал на угрозу для жизни Михаила Георгиевича. Фандорин находился здесь же, в гостиной, но в споре участия не принимал.
Карнович принял ряд мер, показавшихся мне очень толковыми. Впереди моей коляски будут следовать три замаскированных экипажа с агентами в штатском, сзади еще пять. Все агенты из дворцовой охраны – молодцы один к одному. Их задача не схватить линдова посланца, а «сесть ему на хвост» (как выразился полковник) и «довести» его до логова похитителей. Кроме того, особая группа чиновников казначейства со вчерашнего вечера сидела и переписывала номера всех купюр, передаваемых Линду. От каждой из них впоследствии потянется своя ниточка.
Моя задача выглядела просто: не спеша ехать по Садовому кольцу и ждать, пока злодеи себя проявят, а затем потребовать от их человека, чтобы меня отвезли к его высочеству и до тех пор, пока я не увижу Михаила Георгиевича живым и здоровым, ни в коем случае чемодана не отдавать. Если бандит (или бандиты) применит силу, в дело вступят переодетые агенты.
– Взять голубчика за шиворот сразу, – уже, наверное, в десятый раз заявил упрямый полицмейстер. – И отдать мне. Так с ним потолкую, что садиться на хвост не понадобится. Сам все расскажет и покажет. А вы, господин полковник, только мудрите и портите.
Карнович нервически поправил очки, но сорвал раздражение не на москвиче, а на Фандорине:
– Послушайте, сударь, какой мне прок от советника, который все время молчит? Что вы-то думаете?
Фандорин скептически приподнял красивую, будто нарисованную бровь.
– Линд очень хитер и изобретателен. Все ваши возможные действия он предугадывает з-заранее. А переписывать банкноты – это просто смешно. Вы что, по всем магазинам, лавкам и меняльным конторам развесите списки с сорока тысячами семизначных номеров? – Он обратился ко мне. – Главное будет зависеть от вас, Зюкин. Обостренная наблюдательность, внимание к мельчайшим деталям – вот что т-требуется. Помните, что сегодня только первая встреча, впереди по меньшей мере еще шесть. Пока нужно только п-приглядеться. А что до «хвоста», – проговорил он уже не мне, а Карновичу, – то попытаться можно, но не слишком нажимайте, иначе мы получим труп.
– Ценная рекомендация, мерси, – сардонически поклонился начальник дворцовой полиции. – Вы собрались выплачивать уважаемому доктору еще шесть раз по миллиону? Уж не получаете ли вы от господина Линда комиссионных за подобные советы?
Фандорин молча поднялся и вышел, ничего на это не ответив.
– Вот за кем слежечку бы установить, – процедил Ласовский в сторону закрывшейся двери. – Очень подозрительный субъект.
– Понадобится – установим, – пообещал Карнович. – А тип вправду пренеприятный.
Я всем сердцем разделял это суждение, ибо мой взгляд на господина Фандорина, поначалу произведшего на меня самое выигрышное впечатление, совершенно переменился. И на то были свои основания.
Первая половина дня тянулась для меня мучительно долго. Пока высокие сферы спорили, какое из ведомств возглавит операцию, меня никто не трогал, и я томился тревогой и бездействием. Ввиду предстоящего ответственного поручения я был освобожден от своих обычных обязанностей, переложенных на Сомова. Георгий Александрович сказал, что от нас, посвященных в тайну, потребно только одно: не подавать виду и являть собой лучезарную безмятежность. Веселить павшего духом Павла Георгиевича было поручено Эндлунгу. Для выполнения этой важной задачи лейтенант получил некую сумму, сделался необыкновенно оживлен и деловит, посадил своего подопечного в экипаж и прямо с утра повез в Царицыно, в цыганский ресторан – как выразился Эндлунг, «для разгону».
Ксению Георгиевну его высочество доверил мне, и задача выглядела непростой. Великая княжна вышла к завтраку с покрасневшими глазами, вся бледная и печальная, а ведь вечером ей предстояло делать визиты и после ехать в Петровский дворец на малый ужин с серенадой.
Георгий Александрович посоветовался со мной, как быть, и мы пришли к заключению, что для изгнания меланхолии действеннее всего физические упражнения. Пусть играет в теннис, повелел его высочество, благо день выдался хоть и пасмурный, но сухой. После чего надел цивильное и уехал по каким-то неизвестным мне делам, поручив устройство игры мне.
– Афанасий, но с кем же мне играть? – спросила Ксения Георгиевна.
В самом деле, выходило, что партнеров для ее высочества нет. За англичанами по поручению Симеона Александровича заехал князь Глинский и увез их кататься в Сокольники, а оттуда на обед в генерал-губернаторскую резиденцию. Я вспомнил, как его высочество вчера заинтересовался изящным мистером Карром и встревожился, но не столь уж сильно, потому что у меня были заботы и посерьезней.
Немного подумав, Ксения Георгиевна сказала:
– Иди к Эрасту Петровичу, пригласи его. Больше ведь не с кем.
Я отправился к Фандорину. Перед тем как постучать, прислушался, и до моего слуха донеслись очень странные звуки: глухие удары, громкое сопение и дребезжание стекол. Встревожившись, я легонько постучал и приоткрыл дверь.
Перед моим взором предстала удивительная картина. Господин Фандорин и господин Маса, оба в одних белых подштанниках, исполняли какой-то странный ритуал: каждый по очереди разбегался, до невероятности высоко подпрыгивал и бил ногой в стену, отчего и происходило испугавшее меня дребезжание. Эраст Петрович проделывал это диковинное упражнение в полном молчании, зато его слуга пыхтел, пофыркивал, а совершив очередное нападение на стену, не просто отскакивал обратно, но мячиком прокатывался по полу.
– В чем… дело? – отрывисто спросил Фандорин, прервав вопрос на середине для нового удара.
Хороший дворецкий никогда ничему не удивляется. А если и удивляется, то не подает виду. Поэтому я как ни в чем ни бывало поклонился и передал просьбу Ксении Георгиевны.
– Поблагодарите ее высочество за оказанную честь, – вытирая пот, ответил он. – Но я не умею играть в теннис.
Я вернулся к великой княжне, а она уже успела переодеться в просторное теннисное платье и белые туфли.
Отказу Фандорина очень расстроилась:
– Что же мне, самой себе мячи подавать? Все равно проси. Скажи, научу.
И в глазах слезы.
Я опять поспешил к Фандорину и теперь уже попросил его как следует, упомянув и о поручении Георгия Александровича.
Эраст Петрович вздохнул и покорился. Я мигом принес ему теннисный костюм Павла Георгиевича, оказавшийся почти в пору, разве что немножко узким в плечах.
Начался урок. Я наблюдал из-за сетки, так как занять себя мне было нечем. Вскоре ко мне присоединился Маса, а чуть позднее вышел и мистер Фрейби, привлеченный упругими звуками мяча, чарующими для английского уха.
Поделиться книгой: