Коронация, или Последний из романов

– Та-ак, – удовлетворенно протянул он. – Уже лучше.

Присел на корточки и оторвал золотые пряжки с моих туфель, потом вдруг крепко взял за кюлоты и дернул, так что шов сзади треснул и разошелся.

– Что вы делаете? – в панике вскричал я, отпрыгивая.

– Ну как, Маса? – спросил полоумный статский советник японца.

Тот, наклонив голову, оценивающе осмотрел меня и заметил:

– Тюрки берые.

– Верно. Чулки п-придется снять. И уж больно гладко вы выбриты, это в здешних местах не comme il faut. Дайте-ка…

Он шагнул ко мне и, прежде чем я успел заявить протест, размазал пыль с моего темени по всему лицу.

Мне уже было все равно. Я снял белые шелковые чулки и спрятал их в карман.

– Ладно, в темноте сойдет, – смилостивился Фандорин, а его камердинер даже удостоил меня похвалы:

– Отень харасё. Отень курасиво.

– Теперь куда? К этому Культе? – спросил я, горя желанием поскорее взяться за дело.

– Не так б-быстро, Зюкин. Нужно дождаться ночи. Пока расскажу вам, что мне известно о Культе. Он слывет у московских уголовных личностью загадочной и многообещающей. Вроде как Бонапарт во времена Директории. Его побаивается сам Король, хотя открытой войны меж ним и Культей нет. Шайка у однорукого маленькая, но отборная – ни одной «шестерки». Сплошь фартовые, проверенные. Мой человек из уголовного сыска, весьма авторитетный профессионал, полагает, что будущее российского преступного мира именно за такими вожаками, как Культя. У него в б-банде не бывает ни пьяной гульбы, ни драк. За мелкие дела они не берутся. Готовят налеты и гоп-стопы обстоятельно, исполняют чисто. У полиции среди людей Культи нет ни одного осведомителя. И логово у этой банды, как я уже имел честь вам сообщить, охраняется самым тщательным образом, на военный манер.

На мой взгляд, всё это звучало в высшей степени неутешительно.

– А как же мы до него доберемся, если он такой осторожный?

– По чердакам, – ответил Фандорин, и поманил за собой.

Некоторое время мы шли какими-то мрачными, зловонными дворами. Наконец подле слепой, безоконной стены, ничем не отличавшейся от соседних, точно таких же, Эраст Петрович остановился. Взялся за водосточную трубу, с силой потряс ее, послушал, как дребезжит жесть.

– Выдержит, – пробормотал он, как бы обращаясь к самому себе, и вдруг быстро, без малейшего усилия, стал подниматься по этой хлипкой конструкции.

Маса нахлобучил свой котелок поглубже и полез следом, похожий на ярмарочного медвежонка, что обучены карабкаться по столбу за сахарной головой.

В народе говорят: взялся за гуж – не говори, что не дюж. Я поплевал на руки, как это делает наш кухонный лакей Сявкин, когда рубит дрова, перекрестился и взялся за железную скобу. Так, ногу на приступку, другую – ох! – дотянуть до обруча, теперь другой рукой за выступ…

Чтобы не было страшно, принялся подсчитывать убытки за два последних дня. Вчера проспорил пятьдесят целковых Масе, сегодня проездил на извозчике утром два с полтиной и вечером пять, итого семь пятьдесят, да еще «псы» хитровские унесли портмоне с сорока пятью рублями. Прибавить сюда загубленную парадную форму – хоть и казенная, а все равно жалко.

Тут я случайно глянул вниз и разом забыл про убытки, потому что земля оказалась гораздо дальше, чем я предполагал. Снизу стена выглядела не такой уж высокой, этажа в три, а сверху посмотреть – сердце екает.

Фандорин и Маса давно уже перелезли на крышу, а я всё полз по водостоку и вниз больше старался не смотреть.

Когда добрался до козырька, вдруг понял, что нипочем на него не залезу – вся сила на подъем ушла. Повисел так, в обнимку с трубой, минут пять, а потом на фоне лилового неба возникла круглая голова в котелке, Маса взял меня рукой за ворот и в два счета выволок на крышу.

– Благодарю, – сказал я, ловя ртом воздух.

– Не стоит брагодарности, – поклонился он, стоя на четвереньках.

Мы поползли на противоположную сторону крыши, где, распластавшись на животе, лежал Фандорин.

Я пристроился рядом – не терпелось понять, что это он там высматривает.

Первое, что увидел – багровую полоску уходящего заката, истыканную черными иглами колоколен. Но Фандорин разглядывал не небо, а старинный покосившийся дом с заколоченными окнами, расположенный на противоположной стороне улицы. Видно, когда-то, давным-давно, дом был хорош и крепок, но от небрежения обветшал и осел – такой проще снести, чем обновить.

– Тут в начале века была фактория виноторговцев братьев Мебиус, – шепотом стал объяснять Эраст Петрович, и я отметил, что при шепоте заикание из его речи совершенно исчезает. – В подвале – глубоченные винные погреба. Говорят, помещалось до тысячи бочек вина. Французы в двенадцатом году что не выпили, то вылили. Будто бы целый винный ручей до Яузы стекал. Изнутри дом выгорел, крыша провалена. Но подвалы уцелели. Там у Культи резиденция. Видите молодца?

Приглядевшись, я заметил, что с улицы ответвляется покатый съезд в ворота, много ниже уровня мостовой. Спиной к воротам стоял и лузгал семечки какой-то парень в таком же, как у Фандорина, картузе.

– Часовой? – догадался я.

– Да. Подождем.

Не знаю, сколько времени продолжалось ожидание, потому что мой хронометр остался в ливрее (вот еще к списку убытков: серебряный наградной брегет, его было жальчее всего), но не час и не два, а больше – я уж и подремывать стал.

Вдруг я не столько услышал, сколько почувствовал, как Фандорин напрягся всем телом, и мою дрему сразу как рукой сняло.

Снизу донеслись приглушенные голоса.

– Шило, – сказал один.

– Лузга, – откликнулся другой. – Проходь. С цидулкой?

Ответа на этот непонятный вопрос я не расслышал. Приоткрылась и снова закрылась дверца, врезанная в ворота, и снова стало тихо. Часовой зажег цигарку, его лаковой козырек тускло блеснул в лунном свете.

– Всё, пошел, – шепнул Фандорин. – Ждите здесь. Если махну – спускайтесь.

Минут через десять к дому разболтанной походочкой приблизилась узкая фигура. Оглянулась через плечо, пружинисто сбежала к часовому.

– Здорово, москва. Стенку сторóжишь?

Разумеется, это был Фандорин, но в его речи зачем-то появился явный польский выговор.

– Вали куда шел, – неприязненно ответил тот, суя руку в карман. – Или пером брюхо пощекотать?

– Для цéго пером? – засмеялся Фандорин. – На то шило есть. Шило, сразумел?

– Так бы и говорил, – проворчал часовой, вынимая руку. – Лузга. Ты чей будешь, полячок? Из этих, что ли, из варшавских?

– Из этих. Мне к Культе.

– А нету его. И нынче не сулился. Завтра, грил, к ночи ждите. – Бандит понизил голос (но в тишине все равно было слышно) и с любопытством спросил. – Говорят, лягаши зарыли вашего главного?

– Точно, – вздохнул Фандорин. – И Близну, и éсче трóих хлопцев. Где Культя-то, слышь? Дело у меня до нéго.

– Он мне докладов не сказывает. Сам знаешь, полячок, какие теперя тулумбасы. Шныркает где-то, с утрянки носу не казал. Но завтра железняк будет. И нашим всем на сход объяву дал… Вас, варшавских, много осталось?

– Та трое, – махнул рукой Фандорин. – Вацек Кривой за голована. А ваших?

– С Культей считай семеро. Чё за майдан завтра, не знаешь?

– Не-а. Нам ницéго не ломят, за сявок держат… Кликуха твоя как, москва?

– Кода. А ты кто?

– Стрый. Поручкаемся?

Они пожали друг другу руки, и Фандорин, поглядев по сторонам, сказал:

– Вацек про дохтура какого-то базарил. Не слыхал?

– Не, про дохтура балаки не было. Культя про какого-то большого человека сказывал. Я ему, какой такой человек? Да у него разве дознаешься. А про дохтура не базарил. Что за дохтур-то?

– Бес его знает. У Вацека тож болтало короткое. Так нет Культи?

– Сказано, завтра к ночи. Да ты заходь, побазлань с нашими. Только у нас, Стрый, не как на других малинах – вина не нальют.

– А в черви-козыри?

– Нет такого заводу. За картишки Культя с ходу яблоком в сопло. Слыхал про яблоко-то?

– Кто ж про него не слыхал… Не, не пойду. У нас веселее. Завтра зайду. К ночи, говоришь?

Тут издали – от немецкой кирхи, что смутно темнела вдали – донесся бой часов. Я насчитал двенадцать ударов.

10 мая

– Вот прямо на энтот таратай и подваливай, – сказал Кода, мотнув головой в сторону кирхи. – Культя наказал сходу аккурат в полночь быть. Ладно, полячок, еще позыримся.

Фандорин вразвалочку пошел прочь, а меня пихнул в бок японец, показав жестом, что пора слезать с крыши.

Про то, как я, теперь уже в полной темноте, спускался по водостоку, рассказывать не буду. О таком лучше не вспоминать. Ободрал руки, вконец дорвал многострадальные кюлоты, да еще и спрыгнул прямо в лужу, но главное – руки-ноги не переломал, и то слава Тебе, Господи.

Долго, даже когда уже ушли с Хитровки, не могли нанять извозчика. Разглядев получше нашу компанию, ночные ваньки, ни слова не говоря, нахлестывали своих лошадок и исчезали в ночи. Причем у меня создалось впечатление, что наибольшее сомнение у извозчиков вызывали не Фандорин с Масой, а именно моя оборванная и перепачканная персона.

Наконец, сели – уже у самой Китайгородской стены. Всю дорогу я волновался, что Эраст Петрович снова откажется платить, а у меня самого не было ни гроша.

Но нет, на сей раз он расплатился, и даже щедрее нужного, словно за обе ездки сразу.

Идти через ворота в моем нынешнем виде мне представлялось неуместным, и я с некоторым смущением предложил снова перелезть через ограду, хотя, видит Бог, за минувший день налазился по заборам и крышам уже более чем достаточно.

Однако Фандорин, глядя на ярко освещенные окна Эрмитажа, просвечивавшие сквозь деревья, покачал головой:

– Нет, Зюкин, пойдемте-ка мы лучше через ворота. А то, пожалуй, еще п-подстрелят.

Лишь теперь я сообразил, что горение окон в столь поздний час – признак странный и тревожный. Около ворот кроме обычного привратника стояли еще двое в штатском. А, приглядевшись, я заметил, что и в саду, по ту сторону ограды маячат какие-то фигуры. Господа из дворцовой полиции, больше некому. Это могло означать только одно: в Эрмитаж среди ночи зачем-то пожаловал государь.

После долгих объяснений у входа, закончившихся вызовом Сомова и унизительным опознанием моей личности (нужно было видеть выражение лица московского помощника, когда я предстал перед ним в этаком виде), нас пропустили, и, подходя по аллее к дому, я увидел несколько экипажей. Происходило явно что-то из ряда вон выходящее.

В прихожей меня ждало еще одно испытание: я лицом к лицу столкнулся с гувернанткой.

– Mon Dieu! – воскликнула она, захлопав глазами и от изумления забыв о нашем уговоре объясняться только по-русски. – Monsieur Zyukin, qu'est-ce qui c'est passé? Et qui sont ces hommes? C'est le domestique japonais?[18]

– Это я, мадемуазель, – поклонился Фандорин. – Мы с Афанасием Степановичем совершили небольшой вояж по московским д-достопримечательностям. Но это пустое. Расскажите лучше, как прошла ваша встреча. Видели ли вы мальчика?

Тогда-то я и узнал обстоятельства, при которых ее величество лишилась своего сапфирового склаважа.

– Скверно, что жандармы пустились в погоню, – озабоченно произнес Эраст Петрович. – Делать этого ни в коем случае не следовало. Опишите к-карету.

Мадемуазель, наморщив лоб, сказала:

– Чёхный, пыльный, окно с rideau… На колесо восемь rais… Иголка?

– Спица, – подсказал я.

– Да-да, восемь спица. На двехь, нет, двехца – хучка из медь…

– Правильно! – вскричал я. – Ручка на дверце кареты, которую я видел, была в виде медного кольца!

Фандорин кивнул:

– Что ж, они два раза использовали одну и ту же к-карету. Линд слишком в себе уверен и слишком невысокого мнения о русской полиции. Это неплохо. Опишите человека, который отобрал у вас ридикюль.

– Высокий. Глаза кохичневые. Нос немножко кхивой. Усы и бохода хыжие, но по-моему ненастоящие, склеенные. Outre cela[19]… – Мадемуазель задумалась. – Ah, oui! Ходина на левый щека, вот тут. – И пальцем дотронулась до моей щеки, отчего я вздрогнул.

– Ладно, уже кое-что, – одобрил Эраст Петрович. – А что тут происходит? Я видел п-перед домом экипажи царя и великих князей.

– Я не знаю, – жалобно произнесла мадемуазель, окончательно переходя на французский. – Мне ничего не говорят. Все смотрят так, будто я во всем виновата. – Она обхватила себя за локти, сглотнула и сказала уже сдержанней. – Кажется, случилось что-то ужасное. Час назад в дом доставили какой-то пакет, маленький, и все забегали, зазвонили телефоны. Полчаса назад прибыл его величество, а только что приехали принцы Кирилл и Симон…

В этот миг в прихожую выглянул полковник Карнович: брови насуплены, губы напряженно поджаты.

– Фандорин, это вы? – спросил он. – Мне сообщили о вашем прибытии. Что за идиотский маскарад? Все в джентльмена-сыщика играете? Вас ожидают. Извольте привести себя в надлежащий вид и немедленно ступайте в большую гостиную. И вы, сударыня, тоже.

Эраст Петрович и мадемуазель удалились, а Карнович, оглядев меня с головы до ног, брезгливо покачал головой:

– Ну и видок у вас, Зюкин. Где вы пропадали? Чем занимался Фандорин? Это очень кстати, что он взял вас в конфиденты. Да говорите же, мы ведь с вами из одного ведомства.

– Всё пустое, ваше высокоблагородие, – соврал я, сам не знаю почему. – Только время зря потратили. Кто прислуживает его величеству и их высочествам?

– Камердинер государя и дворецкий Симеона Александровича.