Парк прошлого

Хадсон прав — похож!

Хватпол снова дотронулся до фигуры на экране. При увеличении под тонкой маской на лице явственно обозначился рот в форме буквы «о»; незнакомец дышал спокойно и ровно.

— Что у него в руках? — удивился Хадсон. — Покажи-ка.

Хватпол навел резкость на предмет, который держал неизвестный. Человек в маске аккуратно поместил свою ношу на металлическую балку, выступающую над кромкой крыши, прямо над головой.

— Ничего себе, — выдохнул Хадсон.

А потом незнакомец исчез — просто взял и шагнул вперед с крыши здания.

— Видишь? — проговорил Хватпол. — Кто ж еще стал бы так делать?

— Похоже, в самом деле он вернулся, — согласился Хадсон. — Надо бы все это сохранить. И распечатай тоже, в следующий раз шефу передадим, когда слетаем.

Хватпол воспрянул духом, услышав про шефа. Если снова объявят официальный розыск, значит, предстоит поездка в «Парк Прошлого», — новый облик, новая одежда, разумеется, новая эпоха, а быть может, и совсем все новое…

ГЛАВА 4

Фантом покосился на крысу.

— Что ж, теперь они наверняка узнали, что я здесь, — заявил он, посветив фонарем сквозь щели в потолке. Луч выхватил лестницу. Фантом попробовал, выдержит ли, и быстро вскарабкался наверх. Подтянулся и выбрался на полуразрушенную крышу, в холодную темноту. Голуби рванулись за ним сквозь зияющие меж балок отверстия к внезапной свободе и воздуху.

Он карабкался все выше, пробирался по обломкам балок, протискивался мимо мощных прутьев металлической арматуры и, наконец, выбрался на хлипкий деревянный помост, раскачивающийся и шатающийся под его весом.

Фантом остановился на самой верхушке башни и посмотрел вниз. На мгновение замер в нерешительности, на кромке круто обрывающейся вниз стены. Откуда-то снизу, от реки, опять поплыл печальный всхлип туманных горнов. Рассветный ветер подхватил фалду плаща, гулко захлопал тканью. Человек снял свою ношу с плеча, уложил сумку возле ног, потом достал из жилетного кармана золотые часы на цепочке и проверил время. Постоял, наблюдая за секундной стрелкой, выжидая, когда искусственное солнце выйдет из облаков.

Далеко-далеко внизу, под камнями мостовых, под паутиной улиц, в городе сработало реле: секретное оборудование переключилось в дневной режим и, как по волшебству, в небе вспыхнуло солнце.

Ровно в нужный момент человек вытащил что-то из сумки у своих ног и выпрямился во весь рост. Старательно подержал предмет на весу, чтобы все желающие успели рассмотреть (ведь теперь-то за ним обязательно наблюдали), а потом выложил отрубленную голову на балку у себя над головой, окровавленным оскалом прямо к городу. Фантом снова вскинул сумку на плечо и в призрачном утреннем свете осторожно взобрался на самый шпиль башни, где замер, поневоле любуясь красотой идеального рассвета. Посмотрел вперед, на парящих в небе птиц, на городскую панораму за рекой. Ярко-синие колючие глаза под маской впитывали вид на город. Затем незнакомец широко вскинул руки и отчетливо произнес:

— Прощай, бедный Йорик!

И громко засмеялся, сам тем временем считая про себя тщательно выверенные секунды: «Раз, одна тысяча, два, одна тысяча, три, одна тысяча», как его когда-то научили. На счет десять высокая фигура, резко очерченная яркими лучами электрического рассвета, шагнула с остова крыши и рухнула вниз, сквозь холодный утренний воздух…

ГЛАВА 5

Цирковая повозка отъехала с многолюдной рыночной площади и свернула на большую дорогу. Грязный бродяга, кажется, больной туберкулезом, длинношеий и костлявый, с трудом поднялся в мокрой, зябкой, снежной слякоти. А награда ведь была так близко, просто рукой подать! Нищий поплелся прочь, точно запачканное грязью, промоченное дождем огородное пугало, сквозь толпу тепло укутанных и большей частью равнодушных Зевак. Над ним потешались. Кто-то даже попытался сунуть ему деньги в благодарность за потеху, за то, что так правдоподобно подыграл площадному фокуснику.

Бродяга не хотел окончить свою жизнь, изрубленный на мелкие кусочки, выпотрошенный, как многие до него. Ему предстояло принять непростое решение. Сразу сообщить, что видел ее, и ждать, пока сообщение дойдет по цепочке на самый верх? Или вернуться туда, где заметил ее впервые? Ведь там, быть может, сыщется второй приз — ее опекун.

День выдался морозный; нищий брел, вздрагивая под тяжестью мокрых обносков. Повезло, что хоть ботинки еще держатся, не хлюпают. Если б только повстречать опекуна… тогда награда обеспечена! Не первый приз, но кое-что существенное. Она ведь шла по городу совсем одна, а это значит, опекун сейчас пытается ее найти, по крайней мере поднял какую-то тревогу. Или еще лучше, вот бы она вернулась! Тогда удастся взять обоих разом, здесь и сейчас. Все просто.

Лоток пирожника недалеко от красного почтового ящика… там он ее заметил в первый раз. Туда и нужно вернуться. Как обидно, что ее отняли, ну, что за грязный трюк! А ведь она была так близко… Уж фокусника он запомнил накрепко, все, теперь тому не жить! Наконец оборванец добрел до почтового ящика, до половины засыпанного свежим снегом.

Напротив — темные витрины магазинов; некоторые забраны ставнями, но все — с красивейшими вывесками: золотые буквы, завитушки, украшения. Здесь продавали все и вся, от бакалеи и скобяных товаров до дамских шляпок. Над магазинами располагались жилые помещения и скромные пансионы. Из-под снега тут и там выглядывали четырехскатные крыши и красные кирпичные дымоходы: не улица, а рождественская открытка! Впрочем, именно так и было задумано. Нищий уселся и приготовился ждать. Он сидел недвижимо и только дрожал от холода. Ждать ему пришлось недолго.

На верхних ступеньках лестнички, ведущей на второй этаж от бакалеи, вскоре появился беспокойный толстяк в очках и с белой тросточкой. Старик был неопрятен, без пальто, лишь в твидовом пиджаке и шерстяном шарфе, намотанном вокруг шеи. Он стал неловко спускаться по заледенелым ступенькам, одной рукой крепко вцепившись в перила и нащупывая себе путь белой тростью. Голова его дергалась вправо и влево — старик кого-то высматривал на все еще многолюдной, несмотря на поздний час, улице. Оборванец подождал, пока неряшливый человечек отошел чуть подальше от дома, а потом и сам отклеился от почтового ящика и двинулся следом, шаркая по свежему снегу на безопасном расстоянии от подслеповатого недотепы и примечая, как тот останавливал прохожих, о чем-то их спрашивал и брел дальше. В конце концов старик добрался до паба на углу, «Герба Баксоленда», и вошел внутрь.

Из-за плотно закрытой двери паба тянуло кисловатыми парами пива и особым зимним пуншем «Баксоленд». Дверное стекло, сплошь украшенное выгравированными и вытравленными узорами, укрывало Зевак от посторонних глаз. В узор вплетались островки и листочки прозрачного стекла, оставляя небольшие просветы в изящном рисунке. Оборванец приник к стеклу и заглянул в просвет красным, слезящимся глазом. Бар был полон Зевак: кто в котелках и твидовых пиджаках в клетку, кто в кепи и белых кашне. Рядом с мужчинами за столами с мраморными столешницами сидели хохочущие женщины, разрумянившиеся, оживленные, в теплых янтарных отблесках света. Оборванец поежился и поплотнее обмотал грязный шарф вокруг шеи. Подслеповатый старик переходил от столика к столику, от одного посетителя к другому, пока не добрался до дальнего конца бара, и даже окликнул кого-то по ту сторону вращающихся окошек, примыкающих к другому пабу. Похоже, спрашивал старикан одно и то же, но люди только качали головами. Наконец он развернулся, как будто к выходу. Нищий отпрянул в сторону, подальше от тяжелых дверей, и отбежал на середину улицы, с растущим возбуждением предвкушая, что старик непременно заговорит с ним. Двери бара распахнулись, выпуская старика обратно, и вместе с ним на улицу дохнуло теплым воздухом, взвихрилось облачко опилок с пола.

Старик выставил перед собой белую тросточку и, нащупывая дорогу в предательском снегу, заковылял к нищему.

— Прошу прощения, добрый человек, — начал он, — я ищу девушку.

— Все так говорят! — Нищий глумливо хмыкнул и осклабился желтыми зубами.

— Нет-нет, я серьезно! У вас такое хорошее зрение, сэр, я в этом уверен! Ну, пожалуйста, постарайтесь мне помочь! Понимаете ли, ведь она — моя единственная дочь, глупышка, убежала и потерялась! Ей только семнадцать, такая тоненькая, ясноглазая! Быть может, вы ее заметили?

— Да уж, если бы! — ответил оборванец. Нагловатая насмешливость кокни уступила место смутной угрозе в его голосе.

Нищий чуть придвинулся; старик и попрошайка застыли друг напротив друга, посреди все еще многолюдной улицы.

— Ну-ка дайте мне монетку, — потребовал оборванец. — А уж я вам помогу ее сыскать.

Старик близоруко прищурился и свободной рукой попытался нащупать локоть попрошайки. Он нашарил какие-то лохмотья, ощутил грубую текстуру засаленного, изношенного тряпья. Потом принюхался и, даже несмотря на свежесть морозного воздуха, различил застоявшийся запах немытого тела.

— Ох, — пробормотал старик, — так вы — один из них…

И в страхе отпрянул, едва не поскользнувшись на заледеневшей мостовой.

— У меня сегодня нет мелочи, — сухо бросил он. — Боюсь, что ничего не дам вам.

— Ты такой же скряга, как и все, — злобно выплюнул оборванец. — Тебе же лучше, если ты найдешь девчонку.

— Лишь бы только ты ее не нашел, — прошептал полуслепой старик себе под нос.

Оборванец укрылся под козырьком магазинного крыльца. Из внутреннего кармана он выудил пачку папиросной бумаги и грубый кожаный кисет с табаком. Скрутил сигаретку. Чиркнул спичкой о кирпичную кладку — розовая вспышка озарила вдруг лицо. Нищий втянул ртом теплый дымок, чуть закашлялся и, потирая руки, приготовился ждать. Он курил и рассматривал следы, ведущие к обиталищу старика.

Спустя примерно час подслеповатый жилец опять появился из дверей своего обиталища, неуклюже повернулся и снова начал спускаться по лестнице, спотыкаясь и нащупывая опору тростью. Оборванец шагнул вперед из-под козырька. Старик держал в руке конверт, держал свободно, не пытаясь спрятать под полой пальто, и подбородком прижимал к груди разматывающийся шарф. Медленно и опасливо он поковылял к почтовому ящику. Оборванец бросился к намеченному месту, в паре ярдов от ящика. Старик приближался. Нищий шагнул на дорогу прямо перед ним и слегка толкнул, ударил по руке с конвертом — не сильно, но так, что старик нервно вздрогнул, разжал пальцы, и конверт опустился на землю, белым листком в белый снег. Старик вскрикнул. Оборванец быстро подхватил конверт. Адрес был написан на нем очень крупно, по-детски неуверенным почерком.

— Ох, простите! — проговорил оборванец, старательно смягчая голос. — Кажется, вы уронили? Вот, позвольте, сэр, я опущу ваш конверт в ящик.

И пошуршал конвертом по краю металлического отверстия, как будто опустил письмо в прорезь.

— Вот так! Готово, все отправлено! Как раз к вечерней почте, — добавил он, опуская конверт в собственный карман.

— Вы отправили мое письмо? — переспросил старик. — Ах, сэр, большое вам спасибо, вы так добры!

Подслеповатый недотепа еще долго стоял неподвижно и щурился вслед уходящему незнакомцу, различая лишь темный силуэт на белом фоне, как перевернутый восклицательный знак. Старик подозрительно принюхался, но ощутил только летучий дымок сигареты. Потом несчастный неуверенно побрел назад, домой, тросточкой нащупывая путь в снегу. Письмо отправлено, теперь поднимут тревогу.

ГЛАВА 6

ИЗ ДНЕВНИКА ЕВЫ

Яго приоткрыл холщовый полог цирковой повозки и придержал для меня. Я оказалась внутри, среди пыльного реквизита.

— Спокойной ночи, — пожелал мне Яго. — Спокойной ночи, Ева.

— Спокойной ночи, Яго, — ответила я. — Спасибо, что спас!

Я забралась под пыльное мягкое покрывало и свернулась клубочком. Лежала и вслушивалась в шум ветра в кронах деревьев и невольно думала о бедном Джеке, который остался где-то там, далеко, и теперь уж наверняка обнаружил, что я пропала.

Наконец я задремала, хотя и так уже чувствовала себя как во сне — одинокая, отрезанная от всего, что знала. Дирижабли проплывали над парком через одинаковые промежутки времени, и в конце концов знакомый гул их двигателей усыпил меня по-настоящему.

Я проснулась неожиданно, в совершенной темноте, от собачьего лая и какого-то металлического звона.

Вылезла из-под теплого покрывала; полог был задернут и плотно привязан к раме повозки снаружи, похоже, специальными завязками.

— Что, что случилось? — позвала я в темноте. Собаки лаяли и рычали где-то совсем рядом с повозкой. Сердце гулко колотилось. Повозка дернулась, я опрокинулась назад, ушиблась головой о полосатый шест и вскрикнула. Рывки сменились ощущением быстрого движения, поначалу дерганого, как будто мы стремительно неслись по кочкам, затем неожиданно выровнявшегося (выехали на тропинку?), а потом застучали подковы, и повозка затряслась по мостовой. Я скрючилась от боли среди веревок и каких-то колышков и затаилась, вцепившись в холстину. Лай и рычание постепенно растаяли вдалеке. Тогда я выбралась наружу, к Яго. Он правил повозкой, сосредоточенно натягивая поводья.

— Что случилось? — выдохнула я. Яго подался вперед, зажав поводья в руке. — Бродячие собаки?

— Собаки, это точно, только никакие не бродячие — наоборот, обученные нападать, — пояснил он. — Мерзкие ищейки, псы Корпорации. Что-то происходит… Их ведь только по ночам на волю выпускают, и уж точно подальше от Зевак, от тех, кто платит. Такими собаками отлично запугивают бедных и беззащитных. Патруль из «Баксоленда», если я все верно угадал. Мы стараемся держаться от них подальше, вот и пришлось уезжать быстрее.

Повозка дребезжала по темным улицам.

Я поежилась, потерла саднящий затылок, а другой рукой вцепилась в сиденье. Лошадь замедлила шаг.

— А что они искали? — спросила я у Яго, боязливо думая а своре свирепых псов, о попрошайке, который замыслил недоброе; на душе у меня было тревожно.

— Да что угодно. Посторонних здесь не любят. Не любят бродяг, которые ночуют в парке, и все такое. Не упустят случая затравить нелегального нищего, без лицензии. Что может быть легче и приятнее, чем запугивать беззащитных людей? Актеров, игроков, несчастных цыган, нелегальных иммигрантов или цирковых — в общем, кого захочется и получится запугать сворой псов или палками забить. Даже не сомневаюсь, что некоторые здешние чокнутые Зеваки готовы платить немалые деньги, чтобы полюбоваться, как на бедноту натравливают собак и побивают дубинками.

Рассказ Яго обо всех этих ужасах звучал так нелепо среди окружавших нас сонных домов. К тому же говорил циркач странные вещи, как будто жил в мире, ничуть не похожем на мой.

— Хочешь, что-то расскажу тебе, Яго? — произнесла я. — Я сегодня впервые в жизни гуляла одна… ну, насколько помню, а помню я не слишком много.

— А какой у тебя тут статус? — поинтересовался он. — Ты в отпуске или имеешь вид на жительство? Или официально трудишься на Корпорацию?

— Я тут живу, — ответила я.

— Что ж, — произнес он. — Могу тебе сказать, что Корпорация почти смирилась со мной и нашим цирком. Практически привыкла к нам. Почти. Мы и не официальные, и не неофициальные. Приезжаем-уезжаем, когда захотим, тайными тропами из лесных лагерей к северу отсюда. Конечно, посетители обычно прилетают дирижаблями. А нас тут терпят, главным образом потому, что Зевакам нравятся наши представления, да и вид у нас такой грязный и такой до ужаса правдоподобный. Аутентичный — это слово здесь главенствует. — И он продемонстрировал свои «аутентичные» обноски. — Правдоподобно? Корпорация «Баксоленд» нипочем не смогла бы нас так обучить, как мы сами научились, и вдобавок мы не воруем. Хотя и могли бы, да еще как! Да риск неоправданный: тут ведь и полиция, и патрульные Корпорации, и вдобавок старые викторианские законы действуют.

— Ты говоришь так странно… — удивилась я.

— Почему? — не понял Яго.

— Все время повторяешь «Корпорация», а вчера что-то такое упомянул про игру в местных жителей, уж не знаю, что это значит.

Он уставился на меня.

— Ты серьезно?

— Конечно! Боюсь, что большая часть твоих слов для меня как загадки.

— Где ты живешь, Ева?

— Ну как же, здесь, в Лондоне! — растерянно проговорила я. — В квартире над магазином, еще до вчерашнего дня.

— Это часть правды, — отозвался он.

— Часть правды? А что тогда вся правда? — спросила я.

— Вся правда в том, что, хоть мы с тобой, Ева, и находимся в Лондоне, в старом городе Лондоне, но этот наш Лондон больше не настоящий, ведь так?

— Разве нет? Как же так, о чем ты говоришь? — удивилась я.

— Потому что несколько лет назад город был переделан в музей, это называется «тематический парк отдыха». Весь город, все, что здесь есть, до самых дальних окраин, перестроили, отреставрировали, воссоздали его облик в прошлом. Все это только видимость — воспоминание о прежнем городе. Люди вроде нас проживают свои жизни здесь, мы живем, как будто в прошлом, а другие за плату приезжают посмотреть на нашу жизнь в прошлом, испытать это прошлое на себе, как будто путешествуют в машине времени. Ты же видела на дирижаблях слова «Баксоленд»?

— Конечно, — выдавила я, пытаясь осознать услышанное.

— Корпорация «Баксоленд» владеет и распоряжается тут абсолютно всем и привозит за деньги так называемых «гостей», или, как мы зовем их, Зевак, — тех, кто прилетает на дирижаблях.

У меня закружилась голова. Вся моя жизнь — исторический анахронизм? Все это время я жила в «тематическом парке отдыха»?

— Весь этот город называется «Парк Прошлого»; люди платят кучу денег, чтобы побывать здесь, испытать всю красоту и убожество, грязь и опасности, всю викторианскую действительность, такую, как когда-то.

Головокружение не прекращалось.

— Ты говоришь, что мы не настоящие викторианцы?

— Нет, Ева, мы живем гораздо позже, чем восьмидесятые годы девятнадцатого века. Снаружи, за пределами «Парка Прошлого», вне стен окружающего нас купола, сейчас идет 2048 год, и мир там очень-очень сильно не похож на то, что здесь.

— Но я совсем не понимаю! — пролепетала я. — Почему так случилось?

— Если это тебя утешит, Ева, то ты такая не одна. Многие здешние жители здесь же и родились, родились в нищете и безвестности, и так же, как ты, не подозревали, что этот мир не настоящий. Хотя во многих отношениях и для них, и для нас самих этот мир — настоящий… в определенном смысле.

— Я же не ребенок! — возмутилась я. — Почему мой опекун мне ничегошеньки об этом не рассказывал? Почему?

— Понятия не имею, Ева. Надо полагать, у него имелись на то свои причины. Может, он хотел для чего-то защитить тебя от правды?

Повозка тряслась по мостовой, а я сидела в полуобморочном состоянии, силясь примириться с только что услышанным. Все это складывалось в нелепую, но логичную картинку. Все странности моей жизни, отсутствие воспоминаний… Ведь я была пуста, как экспонат, как восковая кукла, без собственной жизни, выставленная напоказ в музее. Почему же Джек никогда не говорил мне правды, чего он боялся?

Через какое-то время туман прояснился, как-то сам собой развеялся, и вверху над нами вдруг вспыхнули звезды, ясно и отчетливо. Яго стал показывать созвездия, пытаясь меня отвлечь.

— Вот это Орион, охотник.

— Я знаю, — откликнулась я. — Те три звездочки в ряд — это пояс Ориона, самые дальние звезды — это меч, а вот там видна Бетельгейзе, одна из самых ярких звезд ночного неба.

— Ты все звезды знаешь, молодец, — похвалил меня Яго. — Если б только небо было настоящим, да?

— Ты хочешь сказать, и небо тоже фальшивое?

— Его проецируют на огромный купол, — тихо подтвердил он.

Я внезапно поняла кое-что очень странное и тревожное.