Помоги проекту - поделись книгой:
Иван Спиридонович Рахилло
Тамада
Тамада
— Нет, довольно, — сказал вслух, смотря в зеркало, молодой художник Шубейко, автор нашумевшей картины «На родных просторах», — больше я не пью!.. Дальше так жить невозможно. Алкоголь вреден для здоровья… Спать ложишься поздно, встаёшь с разбитой головой. Надоели все эти встречи и банкеты.
Шубейко открыл форточку, с наслаждением вдохнул свежий воздух и решил начать новую жизнь. Нет, не завтра и не с первого, а именно сегодня, не откладывая в долгий ящик, не медля ни одной минуты…
«Довольно прожигать свою молодость! Жизнь человека коротка, и надо прожить её разумно и на пользу обществу», — так думал художник, выходя из парадного на улицу.
День выдался на диво: светило солнце, на бульваре веселилась жизнерадостная детвора. Шубейко дышал полной грудью, направляясь к Леночке, чтобы вместе с ней поехать в плавательный бассейн: Шубейко играл в ватерпольной команде.
Двери открыла не Леночка, а весёлый молодой человек в модном костюме.
— Дружище! Сколько лет, сколько зим! Вот неожиданная встреча! — И он бросился обнимать художника.
Откровенно говоря, Шубейко был с ним мало знаком. Они познакомились где-то на пляже, Звали его не то Яшей, не то Аркашей. Изредка Шубейко встречал его в театре, на футболе, в бассейне, но чаще всего на вечеринках. Яша-Аркаша произносил на вечеринках тосты, разливал вино и славился как великий специалист по спаиванию самых убеждённых трезвенников. Это был признанный тамада.
За столом сидели: нежная, изящная Леночка, её седоголовый отец и друг отца, молчаливый человек с запорожскими усами, как выяснилось, шофёр какого-то учреждения.
Тамада извлёк из кармана пальто две бутылки водки и поставил на стол.
— Мне не наливайте, — умоляюще произнесла Лена, — у меня сердце больное.
— Серьезно? — переспросил тамада и бодро налил ей стопку водки. Быстрыми артистическими движениями он наполнил и остальные стопки.
— Друзья, выпьем за тот белый цветок, который украшает наше скромное мужское общество… Первый тост за женщин!
Никто из компании не шевельнулся. Тамада изумлённо оглядел присутствующих, взгляд его остановился на шофёре.
— Мне нельзя, — возразил шофёр, — я при исполнении служебных обязанностей.
— Чепуха! Гигант здоровья, бык, орёл и вдруг отказывается выпить за женщин?! Неужели не стыдно?.. И уж стакан там какой бы, а то маленький, крошечный напёрсток… Как страшно измельчал народ!
Шофёр нерешительно передвинул стопку.
— Смелей, смелей, набирайте высоту!.. — подзадорил тамада. — Каждая профессия имеет свою норму. Слесаря пьют в шплинт. Портные — в лоск. Плотники — в доску. Печники — в дымину. Железнодорожники — в дрезину. Попы — до положения риз. Сапожники — в стельку. Поэты, как сапожники. А вот у шофёров нет нормы!
И тамада устремил свой ядовитый взор на Леночкиного отца.
— А вы, папаша?
Старик закашлялся.
— Обыкновенное притворство! Кашель как защитный рефлекс. А вообще из него ещё четырёх лётчиков можно сделать!
Широкой ладонью он хлопнул старика по худой спине.
— Железо! Типичная юношеская спина!
— Так уж и железо! — произнёс польщённый отец и дрожащей рукой взялся за стопку.
— Вот она, сила казацкая! Ну, а вы?
— Не пью, — твёрдо ответил Шубейко.
— Неужели?
— Бросил.
— И давно?
— С сегодняшнего утра. Решил начать новую жизнь. Спать ложишься поздно, встаёшь с разбитой головой…
— Так-так-так, — произнёс ехидно тамада, — выходит, песочек посыпался?
— Какая чепуха, я вполне здоров и достаточно молод. Спортом занимаюсь, — попытался возразить художник.
— Нет, батенька, годы берут своё! Но говорить об этом в присутствии девушки…
— Немного выпью, но только натурального… — нерешительно согласился Шубейко.
Кому не обидно сознаваться в своей старости! И все дружно выпили: старик, шофёр, Шубейко, Леночка и тамада. Так они доказали, что есть ещё порох в пороховницах и не гнётся казацкая сила!
В сущности, что стоило выпить одну маленькую рюмку! Леночкин отец, горя желанием доказать свою железную силу, предложил выпить по второй. После второй стопки Шубейко почувствовал, как хорош мир и милы люди.
Выпили по третьей. «Как же с тренировкой? — тревожно пронеслось в голове художника — Впрочем, что же тут страшного? Ведь отец тоже не работает, и Леночка… А чем я лучше их? Начну новую жизнь с завтрашнего дня!» — махнул Шубейко рукой и с радостным сердцем предложил по четвёртой.
…Они вышли на улицу в первом часу ночи. Шофёр тащил художника, обняв его за талию. Тамада держал под рукой снятый со стенки почтовый ящик и пьяно приветствовал всех встречных и поперечных.
* * *
Проснулся Шубейко на другой день на чьей-то чужой постели с противным ощущением во рту. Чертовски болела голова. В комнате не было ни души. Проклиная себя и тамаду, больной и разбитый, художник потащился домой. Ему было стыдно за бессмысленно потраченные сутки.
Проходя переулком мимо соседнего дома, он неожиданно услышал через раскрытое окно знакомый голос тамады:
— Друзья, поднимем тост за тот белый цветок, который, украшает наше общество, за хозяйку дома!
Да, он не ошибся… Тамада уже орудовал в другой компании, спаивая и отрывая от работы других людей. Сплюнув с досадой, художник торопливо пошагал дальше, будто боясь, что его могут снова пригласить за стол. А вслед ему долго доносился зазывной голос тамады:
— За милых женщин, прелестных женщин!..
* * *
И вот как однажды проучили тамаду. Дело происходило на борту парохода. Команда пловцов направлялась на водные соревнования в город Куйбышев. Вместе с другими, соблюдая самый строгий спортивный режим, всё лето готовился к этим соревнованиям и Шубейко. Пловцы сидели в буфете и пили кофе. И вдруг в дверях появился он, всеобщий знакомый, Яша-Аркаша.
— Друзья, сколько лет, сколько зим! Выпьем? — с места в карьер предложил он, весело потирая ладони.
Шубейко подмигнул ребятам.
— Как, товарищи, поддержим?
— С большим удовольствием! — хором отозвалась вся команда.
— Эй, графин водки и четыре бутылки коньяку! — хозяйски распорядился тамада. Он быстро разлил коньяк и водку и привычным движением поднял вверх свой бокал.
— Друзья, выпьем за тот белый цветок…
— …который всегда украшал наше милое общество! — дружным хором подхватили ватерполисты и, подняв тамаду на руки, с песней выбросили его через борт в воду, в набежавшую волну. Вместе с бокалом. В сером роскошном костюме.
Шубейко видел, как его подобрала лодка. Яша-Аркаша долго грозил вслед пароходу мокрым кулачком. А пловцы смеялись.
С тех пор Шубейко ни разу не встречал тамаду.
На фестивале
В письмах они обращались друг к другу с самыми нежными именами. Разрывая её конверты, он с жадностью перечитывал всё письмо от начала до конца. Наоборот, она не сразу распечатывала его конверты, а сперва прятала их под подушку, потом долго рассматривала на свет, стараясь угадать, какие ещё неиспользованные ласковые слова придумал он для своей любимой. Сердце трепетно билось в груди, глаза туманились от счастья: да, несомненно, она любила и была любима. Далёкий, нежный, мужественный Ромео!
Они познакомились на юге, в доме отдыха. Она любила заплывать далеко от берега, и равных ей в этом не было. Но однажды в море её настиг и обогнал незнакомый парень: он шёл классическим кролем. Его сильные руки уверенно выбрасывались из воды, а вытянутые стройные ноги размеренно рубили воду, оставляя за собой кипящий след черёмуховой пены. Он обошел её шутя. Она попыталась догнать его, но он, как миноносец, стремительно уходил вперёд.
На берег они вышли вместе уже знакомыми. Это было чудесное зрелище: широкоплечий, загорелый юноша в белых плавках и хрупкая, но сильная девушка, почти подросток, с тонкими сильными руками и упругими формами тела. Высыхая на солнце, они исподволь разглядывали друг друга.
— Ромео и Джульетта! — с восхищением произнёс кто-то из отдыхающих. Так их и прозвали. А вообще его звали Петей, а её Любой. Люба жила на Урале, Петя работал в Москве, в редакции «Последних известий по радио».
Они провели в доме отдыха волшебный месяц, каждый день заплывая вдвоём до самого горизонта. Танцевали. Вечерами сидели на старой скамейке у моря, над самым обрывом, любуясь серебряной лунной дорожкой, а над ними в бездонном небе дружелюбно перемигивались весёлые южные звёзды.
Разъехались они с чувством неясной и смутной тревоги, поклявшись писать друг другу письма. И вот прошло более полугода. На краевых соревнованиях по плаванию Люба заняла первое место и поехала на Московский фестиваль. О своей поездке она не предупредила Петю, решив устроить ему сюрприз.
По заданию редакции Петя должен был передавать по радио свои впечатления о празднике с одной из площадей Москвы. Микрофон был установлен в конце бульвара на возвышении и замаскирован зелёными ветками. Петя волновался: он был впервые назначен на такую ответственную передачу. Все станции страны будут передавать его голос. Но самое главное — в маленьком далёком городке его услышит любимая Джульетта. Петя подбирал в уме наиболее выразительные слова и отдельные фразы, но на всякий случай он набросал предварительно на бумажку картину фестивального шествия. «Так оно будет верней», — решил он.
Петя стоял у микрофона один, посторонние сюда не допускались.
Последовал сигнал «Приготовиться!». В конце улицы показалась головная колонна праздничного шествия. Петя в последний раз торопливо пробежал глазами по заготовленной бумажке, быстро шепча побелевшими губами: «Впереди колонны шагает стройная девушка. Её светлые волосы отброшены назад, словно в лицо ей непрерывно дует ветер — ветер свободы и счастья. Её синий взор напоминает мне наши русские озера, синие, чистые, полные глубокого очарования…» «Нет, совсем, совсем недурно, — думал Петя, лихорадочно потирая ладони, — совсем как у Синявского. Важно создать у слушателей впечатление полной непринуждённости». А это было не так просто, когда зубы непроизвольно начинали выстукивать мелкую дробь.
Внимание! Сигнал. Микрофон включен. Пора! Петя находился в состоянии гипнотического транса, с этого момента он уже не принадлежал себе: он видел перед собой миллионы лиц, молодых и старых, бритых и бородатых, штатских и военных, моряков и зимовщиков, и все они требовательно ждали Петиного рассказа о празднике. А у него от волнения сразу вылетели из головы все слова…
Поикав с полминуты у микрофона, он наконец сообразил заглянуть в свою шпаргалку и кое-как начал свой репортаж. Петя смелел с каждым словом и вскоре, как подкачиваемый примус, загудел, входя в ораторский раж. И, казалось, никакие силы на свете теперь не смогли бы удержать его вдохновенной декламации по заготовленной бумажке.
Люба первая увидела его. Она шла рядом со своими подругами.
— Девочки, смотрите, да это же Петя!
Ей непонятно было лишь одно: зачем ему понадобилось прятаться там за зелёными ветками?
— Петя! — крикнула она, вся сияя от счастья.
Он оглянулся и посмотрел на неё странными, отсутствующими глазами.
— Петя! Ромео! Это я…
Но Петя, махнув рукою, громко выкрикнул:
— Сегодня мы приветствуем девушек, приехавших к нам из других стран: китаянок, австралиек, испанок и мексиканок, пылких дочерей солнечной Африки, весёлых парижанок…
Люба с недоумением поглядела на Петю.
— Он, вероятно, не узнал меня. Пе-е-тя!.. — громко выкрикнула она, приложив ладони рупором ко рту.
Но он, глядя куда-то в пространство, поверх её головы, в каком-то необъяснимом экстазе продолжал свое:
— Вот мимо меня проходит молодая стройная девушка. Может быть, она родилась на берегах Темзы или выросла на берегах норвежских фиордов. Её светлые волосы отброшены назад, словно в лицо ей непрерывно дует ветер — ветер свободы и счастья. Её синий взор напоминает мне наши русские озера, синие, чистые, полные глубокого очарования…
Люба растерянно огляделась по сторонам. «Боже, а ведь как клялся в своей верности! И в письмах. А теперь уже какой-то там новой блондинке в лоб непрерывно дует ветер. Что же это такое?..»
— Пе-е-тя! — закричала она с такой силой, что лошадь конного милиционера испуганно осадила на тротуар.
— …Чешки, венгерки, гречанки, итальянки, нет слов, чтобы описать всю красоту их возбуждённой радости. Я от души приветствую вас в нашей столице!
— Он, сердечный, видно, рехнулся, — догадалась одна из подруг.
— Совсем зашёлся. Пойдем, Любашенька, плюнь на него…
— Петя, Ромео, оглянись, это ж я! — теряя последнюю надежду, снова позвала Люба, пытаясь пробиться к нему сквозь толпу.
Петя растерянно посмотрел вниз, он наконец узнал её, но — увы! — остановиться он уже не мог и продолжал выкрикивать стихи, записанные им на бумажке:
Тут Люба не выдержала и бросилась к лестнице, ведущей на трибуну.
— Петя, милый, что с тобой? Это же я, твоя Джульетта!
Но Петя, увидев ее, испуганно замахал руками и сердито показал милиционеру, чтоб он не подпускал к нему посторонних. Милиционер тут же оттеснил Любу на мостовую. Петино сердце обливалось кровью, но он, как Прометей, был прикован к микрофону и лишь растерянно разводил руками.
— Нет на земле сегодня такого города, где бы можно было найти столько стройных, овеянных счастьем девушек!
«Какое вероломство!» Не оглядываясь, Люба вместе с подругами торопливо пошагала вниз по улице, исчезая у него на глазах в бурной реке красочного карнавального шествия.
Подавляя горе и подступившие к горлу слезы, Петя беспомощно глядел в ту сторону, куда уносила шумная, поющая река его счастье, его любовь, его Джульетту, и продолжал железным голосом передавать в эфир:
— Как солдаты мира, каждый из нас будет твёрдо стоять на своём посту!
Поделиться книгой: