Помоги проекту - поделись книгой:
— Такие вот дела.
По-видимому, Яан Сокуметс читает мысли Мадиса. Чудесный мужик этот Сокуметс! Плохо, что его баба понапрасну сегодня дожидается.
— Слушай, я тебе завтра утром дам «уазик», заскочи домой.
— Если это лишних хлопот не составит… — Видно, что Яан и в самом деле рвется к жене. А к кому рваться Мадису со своими заботами, со своей изжогой? Сегодня он никого не хочет видеть. Даже Марет.
— Ничего. Только выезжайте пораньше. Часов в шесть. Тогда успеете вернуться ко времени.
Яан идет в свой номер, который по указанию Мадиса Вероника выклянчила-таки после жутких презрительных и гневных гримас.
Там, не зажигая света, Яан Сокуметс укладывается в постель, но сон к нему не идет. Где-то квакают водопроводные трубы, снизу доносится пение. Непривычное место. Непривычные заботы…
Яан Сокуметс думает. Думает очень напряженно, но не об Альвийне. Он видит себя в роли шута, барышни насмехаются над ним; что же может тут придумать этот несчастный камердинер? Они на верхней ступеньке лестницы, над ними никого нет… А может, все-таки?.. Слушай-ка, Яан Сокуметс, ведь есть же кое-кто и повыше! Есть!
В номере Яана загорается свет. Уже половина второго, но безо всяких колебаний плетется, посасывая трубочку, старый человек к номеру Мадиса. Смачно плюет на дверь и требует впустить его.
Слышно, как скрипнула кровать. И Яана впускают.
VIII
Карл-Ээро Райа решил подкачать мускулатуру плеч и спины, он нацепил на эспандер еще одну пружину. Упражнения выполняются перед распахнутым окном — высокий стройный светловолосый мужчина, настоящий северный тип, немного за сорок; говорят, что он родился в сорочке; между прочим, этот факт был засвидетельствован и медициной. Свою сорочку он хранит до сих пор, из чего, однако, не следует делать вывод, будто ведущий режиссер студии суеверен. Напротив, Карл-Ээро Райа придерживается широких современных взглядов, у него манеры английского джентльмена, он крупный знаток французского кино, заслуженный деятель искусств Эстонской ССР.
Из столовой несло вонью — там уже варили щи, капуста явно прошлогодняя; после недолгих размышлений Карл-Ээро Райа сунул в рот мятную конфетку. Вместо зарядки сейчас бы в теннис сыграть, но разве в такой дыре найдешь партнера. Да и вряд ли в этом городишке есть корты.
Эспандер поскрипывал, поблескивал на солнце, в плечах разливалась приятная теплота. Пожалуй, хватит. Небольшая зарядка заканчивается бегом на месте. Карл-Ээро Райа отводит на это пять минут.
Раз-два, раз-два, теперь побыстрее, еще быстрее, теперь медленнее, еще и еще, раз-два, раз-два. Карл-Ээро на бегу размышляет о причинах, приведших его сюда. Мадис Картуль, этот несносный ребенок, снова что-то крутит. Поругался с Альдонасом Красаускасом; молодой и, по-видимому, довольно перспективный Рейн Пийдерпуу озабочен тем, что невозможно уразуметь, чего добивается режиссер-постановщик. Да еще эта немыслимая история со швейных дел мастерицей, Марет, что ли, ее зовут, какая-то тихая овечка. Райа даже не может вспомнить, как она выглядит. И будто бы ей доверена небольшая, но важная роль невесты Румму Юри. Роль, которая, несомненно, подошла бы Керсти или, например, Эве Киви, она десятки раз справлялась с подобными ролями.
Раз-два, раз-два, гм, все эти сомнительные действия Мадиса не движение вперед и даже не бег на месте, раз-два, раз-два, это опасный бег назад, это наверняка приведет к краху…
Да, дело тухлое, Мадис Картуль явно что-то мудрит, хочет, как всегда, перевернуть все вверх тормашками. Но что здесь переворачивать-то, что вообще здесь стоит переворачивать? Задача немудреная, это ведь не «Гамлет», или «Вишневый сад», или «Юдифь», не насыщенное многоплановое произведение, работая над которым можно выдвинуть какую-то новую концепцию. Румму Юри должен быть просто лихим разбойником с большой дороги! Он, Карл-Ээро Райа, уже декларировал и на коллегии при обсуждении «Румму Юри» вторично подчеркнул, что подобные опусы, если говорить честно, никому не нужны. Однако опасности они не представляют, публика принимает их хорошо, и план выполняется. А то, что план необходимо выполнять, должно быть ясно всем, Мадису тоже. Единственное разумное основание для съемок подобных фильмов — коммерческих фильмов, фильмов стопроцентной проходимости — это то, что под их прикрытием какой-нибудь талант может испробовать свои силы на материале, представляющем интерес в художественном плане, например, на какой-нибудь короткометражке; и если даже этот эксперимент не выйдет на всесоюзный экран, план студии все же будет выполнен. А теперь додумались историю о Румму Юри, эту обязательную дань киномонарху, верноподданнически преподносимые мед и меха, грубо выражаясь, превратить в эксперимент. Мадис собирается мех обстричь, а в мед добавить дегтю, именно так. Но этого же нельзя допустить! И Карл-Ээро сделает все от него зависящее, чтобы этого не случилось.
Карл-Ээро Райа, прекрасный знаток французского кино, человек, компетентный во всех модных течениях, весьма озабочен. До чего все же наша эстонская режиссура косная, крепколобая и ретроградная! Это не его личное мнение, это факт, уже десятки раз проверенный. Из всех видов нашего искусства кино наиболее отсталое, «Последняя реликвия» — отнюдь не шедевр, но все-таки приличный, вполне себя оправдавший фильм. Стильный фильм. Стиль — это человек, говорят французы. По этому фильму Мадис мог бы, по крайней мере, научиться стилю, тому, как избежать эклектики. Если эстонское кино для начала освоит хотя бы это, уже огромное достижение. Однако Мадис, кажется, вообще учиться не собирается. Норовистый петух взлетел на забор и кукарекает во всю глотку неведомо зачем, хрипло, бестолково, да еще клюв кверху дерет. Когда его сельскохозяйственный фильм завалился, план студии тоже погорел, слава богу, квартальный! И неприятностей было хоть отбавляй, и премии вылетели в трубу. А что натворит он с «Румму Юри»? Черт его знает, и в самом деле, это знает только сатана. Раз-два, раз-два… Эксперименты могут себе позволить крупные студии, центральные учреждения. Когда выпускается пятьдесят фильмов в год, провал одного фильма составит два процента. А у нас сорок процентов. Если мы благодаря Картулю выполним план только на шестьдесят процентов, будет большой скандал, возможно, половину руководства студии придется снять. Все было тихо, спокойно, и вдруг Картуль нежданно-негаданно берется за «Румму Юри»! Сперва он о нем и слышать не хотел. Вот чудила! Только теперь Райа начинает понимать, что это наверняка был просто финт, хитрый крючок, на который Мадис с грустным видом поддел киноруководство.
Рейн Пийдерпуу — перспективный парень. Хоть бы случилось что-нибудь такое, что позволило бы повысить его до сорежиссера. С этим юношей можно дела делать, говорят, он с головой, да еще ВГИК за спиной.
Пять минут прошли, и Карл-Ээро Райа закончил бег на месте. Тем более что в настоящий момент этот бег выглядит прямо-таки символично. Теперь отправимся в ванну. Интересно, Майму все еще спит? Ну что за вопрос, она же спит до одиннадцати, спутница его жизни, звезда первой величины по части сна. С саркастической усмешкой взглянул Карл-Ээро в щелку двери на свою благоверную, поразительно красивую соню. Майму спала, чуть приоткрыв рот, и на лице ее было какое-то необычайное выражение счастья. Сну она посвящала не меньше половины своего земного бытия.
Карл-Ээро залез в ванну. Почему делают такие короткие ванны? Дома у них огромная ванна, наверное, такая же, как у Агаты Кристи, которая, говорят, даже работала в ванне. Да и к Карлу-Ээро во время отмокания приходят хорошие мысли. Интересно, Картуль принимает когда-нибудь ванну? Уфф, надо было захватить с собой хвойный экстракт. Он постарался расслабиться, тепловато-прохладная вода приятно приподнимала его. Нет, что ни говорите, возможно, кому-нибудь это и покажется смешным, но ванна, теннис и умение разбираться в сортах кофе, может, и мало что прибавляют человеку, но отсутствие этих факторов, несомненно, является минусом. С эпохой космических полетов, генетики, цветного стереофонического телевидения не вяжутся воняющие потом средневековые гиганты мысли.
Разве он, Карл-Ээро Райа, против экспериментов и проб, разве он боится бюрократических коллегиальных флюгеров? Да нисколько. Ведь это он, именно он организовал для молодых режиссеров курс лекций о современном французском кинематографе. Сам привез новые французские фильмы, достал сценарии Роб Грийе, сам их перевел. Разумеется, и прокомментировал. Он и коллегу Картуля попросил выступить перед молодежью.
— Терпеть не могу молодежь, мерзкая публика! Им, чертям, все позволено. И вообще никакого смысла не вижу в рассуждениях. Кинотеорию или кинонауку я не знаю, и на хрен они мне сдались! — таков был ответ на его предложение.
Ну скажите теперь, кто за молодых и кто против?
А в прошлом году Карл-Ээро Райа выпросил у ответственных работников союзного Госкино внеплановую одночастевку, при создании которой был взят прицел на международный фестиваль. Лента получила диплом и не прошла незамеченной. Соображать надо, для чего делать, для кого делать! И на такие полумодернистские фестивали мы тоже должны что-нибудь посылать. И что-нибудь хорошее. Это дает пропагандистский эффект. Однако все следует согласовать, обсудить, не лезть очертя голову.
С Мадисом Картулем мы хлебнем горя. Карл-Ээро уверен в этом, абсолютно уверен. И если он теперь Картуля контролирует и в случае надобности тормозит, то дело здесь не в личном отношении, не в том, что они заклятые враги. Эти вещи не надо смешивать. Я ведь не завистлив. Ничуть! Да и можно ли завидовать подобному мужлану, человеку, который с треском провалится? Так продолжал свой самоанализ Карл-Ээро, а вода приятно приподнимала его со дна ванны и покачивала. Все, что мне предстоит совершить, будет совершено во имя киноискусства!
А с Рейном надо наладить хорошие отношения. Карл-Ээро испытывал к Рейну настоящую симпатию. Говорят, он прекрасно закончил институт, умеет хорошо одеваться, наверное, кроме русского языка знает какой-нибудь иностранный и, возможно, даже играет в теннис. С ним следует завести дружбу, потому что, опираясь на дипломированную молодежь, мы сумеем разрядить обстановку «бег на месте». Юность мира, подумал он даже с некоторым умилением. Парни, которые преодолевают нашу национальную замкнутость, недоверие ко всему непривычному, парни, у которых кроме таланта должна быть дипломатическая жилка, потому что на поприще кинематографии без нее не обойтись; бумагу, холст, краски каждый в состоянии сам купить, а смету на полмиллиона государство доверит не всякому.
Карл-Ээро вылез из ванны, растерся жестким индийским полотенцем, немного покряхтел от удовольствия. Его внимание привлек маленький клочок мочалки, кружившийся возле сливного отверстия. Вода стремилась увлечь его в дыру, но клочок оказался с норовом и сопротивлялся всеми своими рожками и ножками; наконец он выдохся и затрепетал, покорившись силе. Карл-Ээро выжидал, когда мочалку наконец унесет. И ее унесло. Чистые воды сметают препятствия с дороги!.. Гм, не очень-то удачное сравнение, поскольку воды были не такие уж чистые.
Насвистывая, Карл-Ээро вернулся в комнату, чтобы намолоть себе кофе. Он еще в Таллине смешал разные сорта по своему собственному рецепту.
В дверную щелку он еще раз взглянул на Майму, она продолжала спать с необычайно счастливым видом.
IX
Город остался позади. Машина подпрыгивала на выбоинах изувеченной самосвалами дороги. Справа и слева тянулись унылые складские здания, груды строительного мусора, терриконы щебня и кучи ржавой арматуры.
Пекка включил дальний свет. Прыгающие лучи выхватили из темноты будку сторожа, обитую листовым железом. Окошечко было до половины заколочено досками от ящиков, на рваной этикетке журавль держал в клюве апельсин — Oranges du Maroc. Несчастным, взывающим о помощи выглядел этот журавль здесь, на фоне далекого от апельсинов промышленного пейзажа.
Они продолжали кувыркаться. Вдруг, словно с неба, на дорогу спустился шлагбаум, красный фонарь подмигнул воспаленным глазом, из-за штабелей выполз маленький черный жучок — паровоз, тянувший за собой нескончаемую вереницу грязно-желтых цистерн с серной кислотой. Как раз на переезде сила поезда, по-видимому, истощилась, паровоз выпустил из-под брюха пышное облако пара, судорожно дернулся и остановился. В его окне на миг блеснуло потное, измазанное сажей лицо машиниста. Пронзительно взвизгнул гудок, и, извергнув новое облако пара, поезд начал рывками двигаться назад. Казалось, что кто-то тянет его за хвост.
Унылый пейзаж, пейзаж двадцатого века, подумал Мати, и ему захотелось поскорей вернуться обратно на природу. Когда шлагбаум поднялся, на высоких металлических столбах зажглись лампы дневного света, дорога стала еще безотраднее. Бесконечно длинной и печальной казалась эта дорога, которую светло-голубой пунктир фонарей обозначил до горизонта. Воистину дорога на Голгофу.
А для медведя она и была ею. Что может чувствовать этот косматый зверь, сидя в клетке, установленной в кузове? Конечно, он не знает, что ему нет пути назад, — в фильме Мадиса его ждет смерть.
Неожиданно, словно выскочив из асфальта, появился голосующий, фонари прочертили за ним длиннющую тень. Оказалось, что это старуха. В одной руке она держала завязанный в белую материю узелок, вторая одеревенело торчала вверх. В этой руке была мольба, а может быть, и проклятие. На плечах у старухи болтался большой серый платок. Пекка уже хотел прибавить газу, чтобы проскочить мимо, но Мати сказал: «Я пересяду к медведю». Машина остановилась. Мати, захватив транзистор, полез в кузов.
Там стоял острый, немного сладковатый запах зверя. Медведь отпрянул в задний угол клетки, глаза его блестели, как капельки ртути.
Мати уселся поудобнее и повернул ручку транзистора.
начал старомодный тенор, точно на смех.
В самом деле, где-то раскинулись ржаные поля и шумит ельник, а тебя везут совсем в другое место. Такова твоя жизнь, браток. Невозможно понять, чего от тебя хотят. Раньше тебя держали в глубоком рву, и маленькие человечки с белыми ленточками в косичках бросали тебе вниз конфеты. Они были наверху, они смеялись, они могли прийти и уйти, когда хотели и куда хотели. Иногда тебе бросали странные тягучие конфетки, которые прилипали к зубам. Тогда ты скреб лапой пенный рот, а наверху смеялись над тобой. Звонко-звонко, и это даже причиняло боль. А теперь тебя везут в еще более странное место, где ты умрешь. Такова твоя судьба. Такова твоя жизнь. И ты никогда не узнаешь, какой во всем этом смысл.
Медведь тихонько зарычал, точно понял, что думают о нем. В день твоей смерти я устрою фейерверк. Твой конец будет запечатлен на бездушной пленке. А потом придут люди и будут смотреть на это в темных залах, где на полу валяются бумажки от конфет и шелуха семечек; воздух в этих залах тяжелый и приторно-сладкий. Ты и твоя смерть произведут на людей впечатление. Они будут вздыхать. Мы сделаем все для того, чтобы произвести впечатление, чтобы они вздыхали. Если бы кто-нибудь из них вдруг спросил, а что, добрые люди, согласитесь ли вы сейчас встать и уйти, чтобы этот медведь остался жив, наверняка многие ушли бы. Но никто не спросит, и, значит, все они косвенные совиновники твоей смерти. В одной хорошей книге по этому поводу сказано: такие дела.
Машина перестала подскакивать. Выехали на главную магистраль. Теперь шины шуршали по ровному асфальту. Позади в темноте возникали яркие точки, они увеличивались, расширялись, приближались, и наконец фары промчавшейся мимо машины плеснули в сумрак брезентового свода прямо-таки осязаемый сноп света. Так женщины выплескивают с крыльца воду из тазика. И снова все погрузилось в темноту, только мгновение в бархатно-черном асфальте отражались красные огоньки удаляющегося автомобиля. Асфальт казался мягким, живым, теплым; их машина ползла, как маленькая букашка по спине негритянки.
Постепенно лес вытеснил промышленный пейзаж. Воздух стал сырее, чище. Мы проедем сквозь несколько больших лесов; может быть, откуда-то из-за кустов какой-нибудь твой сородич увидит, как мы несемся мимо, может быть, в его глаза вонзятся на миг две световые стрелы, но мы уже умчимся прочь, и влажное лоно ночного леса снова примет в себя наблюдателя. Да и помнишь ли ты толком, что это такое — лес? Внезапно Мати ощутил какое-то теплое чувство к медведю. Косолапый, кажется, тоже успел уже к нему привыкнуть; когда новые лучи света опять принялись их ощупывать, он даже пододвинулся поближе к Мати, словно ища защиты, пытаясь разделить с ним свою судьбу.
В лесу хорошо, дружище. Хоть в Тыстамаа, хоть в Сангасте, все равно где. Летняя ночь коротка. Через несколько часов начнет светать. Взойдет солнце, постепенно согреются стволы деревьев, прислонившись к ним спиной, ты долго следишь взглядом за стрекозой, которая прямо перед твоей мордой повисла в воздухе, словно ее подвесили на невидимой ниточке. И потом ты побредешь по росистой траве и будешь повторять: «Пожалуйста, папа, поставь пестрый парус…» У тебя еще уйма времени до утренних съемок, ты заберешься в свою вагонную берлогу, возьмешь микрофон и начнешь: «Уважаемая аудитория, дорогие слушатели, сегодня мы остановимся на ностальгии современных медведей…»
Мати не мог сдержать улыбку — так ясно представился ему медведь, вот этот самый испуганный топтыгин, погруженный в человеческие дела, лавирующий между ящиками с тротилом, сохраняющий обрывки биографии в алюминиевых коробках, делающий бутерброды с сыром. А по вечерам медведь гулял бы со своей медведицей — Марет… Ох, бедный ты бобыль, думал Мати, видать, ничегошеньки ты не знаешь о медвежьих девицах. Не знаешь и никогда уже не узнаешь. Хотя такая скромная, доверчивая и добросердечная медведица Марет тебе очень подошла бы.
И мысли Мати перенеслись к Марет. Прекрасно будет, если Марет в самом деле получит роль, замечательно, если этой девушке с не очень-то счастливой судьбой, самому близкому Мати человеку, наконец повезет. Марет со своей матерью живет в Копли, возле моря. У них там маленький чистенький домик. Мать Марет очень похожа на нее — так же моргает, когда не понимает чего-нибудь, у обеих одинаковые ямочки на локтях. Две женщины, скромные, как их улочка, собственно, даже не улочка, а просто ряд старых заводских казарм, которые называются «Третий город».
В комнате зингеровская швейная машинка, на буфете фотография отца, всюду салфеточки. Над кроватью матери табличка с изречениями из Библии. Марет смущенно призналась, что после смерти отца — он был столяром — мать обратилась к религии, стала верующей, кажется, методисткой. Но к Мати она относилась хорошо. Сперва, правда, немного побаивалась, считала слишком красивым мужчиной (а вот ты красивый медведь!), но, так как ответы Мати всегда были краткие, а взгляд самоуглубленный, ее боязнь вскоре исчезла. Такой маленький чистенький домашний очаг понравился Мати. Им с Марет именно такой и нужен. Поселятся они, скорее всего, в Копли, ведь мать уже намекнула Марет, что собирается перебраться в деревню, к сестре…
Собственное гнездышко — прекрасная вещь. Может, на чердаке удастся устроить мастерскую, поставить столярный верстак. Детишки, маленькие топтыжки, будут баловаться в стружках… Мати почему-то был уверен, что у них с Марет родятся сыновья, чудесные смуглые мальчишки — южная кровь обычно берет верх. А может, и у них будут такие слегка молоточковые пальцы, только сыновья будут
И найдет место! И сольется! Вероника дура!
Мати закурил сигарету, огонек спички испугал медведя, он опять отпрянул в угол.
Что, дружище, ведь если бы я открыл дверь твоей клетки, ты, наверное, сбежал бы, скрылся в благоухающем ночном лесу? А помнишь ли ты лес? Вероятно, все-таки помнишь, ведь тебя привезли в зоопарк таким взрослым, что ты не смог привыкнуть. Потому-то тебя и отдали. Да, если бы ты был тигр или еще какой-нибудь экзотический фрукт, возможно, тебе простили бы капризы, а медведь что — рядовой зверь, медведей и пиротехников у нас хватает.
Транзистор заливал их нежными фортепьянными пассажами, альтовая флейта ворковала о чем-то далеком и прекрасном. Вещица была с восточным оттенком и немного ирреальная.
Медведь тихо поскуливал, глухие шлепки, падающие на пол, не вызывали сомнения в том, что происходит. Видно, завтра придется чистить клетку, подумал Мати, но это ничуть его не рассердило. Да и кто может рассердиться на такого косматого страстотерпца, пустившегося в свой крестный путь! Где-то на залитой солнцем полянке зачали тебя; в семени твоего отца таились тысячи вероятностей, и на твою долю достался действительно диковинный удел — заделаться медведем из вестерна…
Машина остановилась. По-видимому, старуха с узлом уже приехала.
Из-за кустов сирени выглядывал небольшой домик, крытый дранкой, неподалеку виднелись несколько рядов картошки да грядка овощей. В свете фар можно было рассмотреть два пугала, стороживших огородик старухи. Неужели такие несуразные пугала могут кого-нибудь отпугнуть? Старый черный пиджак, пустые рукава, развевающиеся на ветру; голову одного пугала заменял голубой воздушный шарик; у второго, наряженного в рваное платье, была розовая головка. Воздушные шарики трепетали на ниточках, то сближаясь, то отдаляясь друг от друга, ветер раскидывал их в разные стороны. Ниточки были короткие, и соприкоснуться головкам никак не удавалось.
Пекка позвал Мати в кабину.
Медведь тихо скулил. Теперь он вынужден остаться одиноким в мире этих непонятных, неизвестно откуда возникающих и куда исчезающих огней.
Мати отломил медведю половину своего бутерброда.
X
— Настоящий друг всегда поможет другу, — лукаво сказал Яан Сокуметс Мадису Картулю, озабоченно разглядывавшему оранжевые «Жигули-люкс».
Между тем оттуда вылез ведущий режиссер студии Карл-Ээро Райа. Машина, остановившаяся как раз в центре кадра, что вызвало неодобрительное ворчание помощника оператора, извергла из своего блистающего чрева и спутницу жизни Карла-Ээро. Спутница жизни, облаченная в одежды цвета своей машины — пламенеющий брючный костюм, — приветствовала рукопожатием всех без исключения присутствующих на съемочной площадке. В их числе оказались и двое полупьяных трактористов, которые уставились на нее, вылупив глаза. На этом Майму Райа свою миссию сочла законченной; расстелив на травке плед, она приклеила к носу ольховый листочек, скинула свою шкурку и мгновенно погрузилась в нечто вроде летаргии.
Яан Сокуметс оглядел машину спереди, сзади, потом погладил ее и спросил ведущего режиссера, «Жигули» это или «Лада». Натянуто улыбнувшись, Карл-Ээро пояснил, что фактически эти две марки ничем не отличаются. Так-то оно так, но какая же все-таки эта, не отставал Сокуметс. Когда же он вдобавок поинтересовался, кому принадлежит машина — мужу или жене, — Карлу-Ээро ничего не оставалось, как, пожав плечами, сбежать от любопытствующего. Он поспешил заняться делами с Мадисом Картулем.
— Угмм, — сказал Карл-Ээро, листая режиссерский сценарий, — вы удлинили эту сцену метров на тридцать и даете длинную панораму праздника. Это хорошо. Сцена важная, одна из ключевых.
Он положил сценарий, теперь он был абсолютно уверен, что эпизод провалится. Направляясь сюда, Карл-Ээро опасался, что Мадис эту сцену сократит, и приготовился спорить. Я не остановлюсь перед вето, сообщил он жене, которую не слишком волновали его категорические утверждения, поскольку она была зла на весь мир из-за забытого чудо-крема для загара.
— А что же, собственно, поет этот камердинер? Или он какие-нибудь патриотические стихи читает? — интересовался Карл-Ээро.
— Мы тут кое-что надумали, — сказал Мадис, избегая встречаться с ним взглядом. — Ох этот вчерашний дождь — все мои гайки и болты заржавели, ноют, проклятые, — причитал он. Мадис и вправду хромал сегодня на обе ноги, покачивался, весь скованный и сгорбленный. — Надо бы вам этот фильм делать. Или Рейну. А мне давно пора на свалку…
— Ну что это вы, Мадис, — доброжелательно улыбнулся Карл-Ээро. — Справитесь! — утешил он своего старшего и в то же время младшего коллегу. — Так что же, вы остановились на песне?
— Песня душу согревает, — сказал подошедший к ним Яан Сокуметс, с плутоватой смиренностью поглядывая на ведущего режиссера.
— Вот это и есть наш певец, — сообщил Мадис Картуль; ведущий режиссер слегка вздрогнул. Совсем, видно, спятил старик, подумал он.
— Яан Сокуметс. Я герой турецкой войны, я и чертовой бабушки не боюсь, сам генерал мне часы подарил, — и Сокуметс приложил руку к уху. — А как вас, товарищ начальник, звать-величать? Очень красивое имечко, — заметил Яан уважительно, когда Карл-Ээро, несколько скривившись, представился. — Вы небось тоже какое-нибудь кино смастачили? Фамилии-то вашей я вроде бы не слыхал… Это самое, вы как для своих-то мужиков — Карла, что ль, будете?..
Неприятный холодок пробежал по спине Карла-Ээро. Он хотел сказать что-нибудь язвительное, но вдруг стушевался под наивным и вместе с тем нахальным взглядом этого человека.
— Пойду взгляну, что там жена делает.
— Очень толковая мысль! — высказал ему вслед одобрение Яан Сокуметс.
Декораторы закончили приготовление к празднеству в саду. Зажглись китайские фонарики. Мати принес движок и маленькие ракеты; сегодня и у него было дел по горло. Вращающееся огненное колесо, бенгальский огонь — не каждый день дают такие задания.
Декорации плохи, нашел Карл-Ээро Райа. Нет в них той легкости и элегантности, которые делают комедию комедией. Вот галлы, те умеют, у них это в крови, продолжал раздумывать знаток французского кино. А здесь ни одного светлого пятна, нет веселых тонов, не говоря уж о некоторой игривости, о живописных каламбурах, что соответствовало бы жанру. Сплошная серость, бестолковщина и убожество. Бурая бычья башка уставилась на него с герба с бесцеремонностью и без всякого почтения. Бычьи головы, картофелины и прочие сокуметсы…
Карл-Ээро подошел к супруге, которая продолжала пребывать в летаргии. Лицо она все-таки намазала каким-то кремом, оно сияло, словно лик Моисея, поднявшего скрижали на гору.
— Неужели надо было прямо здесь, у всех на виду, — вполголоса пожурил Карл-Ээро. — Майму, я ведь тебе говорю! (Супруга даже не пошевелилась.) Вот розовая корова, — пробормотал Карл-Ээро, на сей раз в четверть голоса — он был миролюбив. Взяв из машины книгу о laterna magica, он сел с краешку на одеяло. На это жена реагировала так: перевернулась на другой бок и сладко почмокала губами. Ее рука неторопливо почесывала ляжку, укушенную слепнем.
Карл-Ээро попытался углубиться в чтение, но солнце разморило и его. Да и слепни донимали. Он смахнул одного, но тот тут же опустился на ногу Майму и ретиво приступил к бурению. Карл-Ээро не стал его сгонять, наоборот, с интересом наблюдал, как хоботок выискивал местечко повкуснее. Однако Майму все же не совсем покинула здешний мир: ее рука шевельнулась, медленно двинулась и с неожиданным проворством прихлопнула ненасытного кровопийцу.
Карл-Ээро оглядел свою жену. Красивая все-таки женщина, ничего не скажешь. Они познакомились, когда Карл-Ээро только пришел на свою первую работу, на телевидение. Был он тогда молод и зелен, как сейчас Рейн Пийдерпуу. Эта немного сонная блондинка (в то время он сказал бы «инопланетянка») сразу же произвела на Карла-Ээро впечатление женщины свободной и самостоятельной. Ей была чужда присущая большинству телевизионных синечулочных дам страсть к интригам и сплетням, эта причудливая смесь богемного наплевательства на весь свет, прямо-таки сектантской нетерпимости, неограниченной свободы и неожиданного пиетета, если речь шла о работе. Майму никогда не вступала в споры на отвлеченные темы, она слушала и улыбалась, словно перед ней ребенок. Ее молчание производило впечатление своеобразной благоразумной рассудительности. «Кошка, которая ходит сама по себе», — подумал тогда Карл-Ээро. И еще: «В тихом омуте черти водятся». Он не сомневался, что под защитным слоем молчания таятся мощные подводные вулканы — вот по лицу Майму пробежала какая-то тень, проглянуло что-то предостерегающее, но тут же скрылось, спряталось. Да, в этой женщине есть глубина, может быть, даже бездна. Как это сказал Хемингуэй о подводной части айсберга?
Их взаимоотношения развивались быстро и естественно. Майму отнеслась к проявляемому Карлом-Ээром интересу как к чему-то само собой разумеющемуся, она не загордилась, но и не скрывала от коллег расположения этого человека, рожденного быть начальником. Вскоре они поженились. Долго ждал Карл-Ээро, когда же наконец из тихих вод выглянет мистически-мифическое лохнесское чудище. Потрясающее, своеобычное. Но ничего подобного не случилось. Загадки-то не было. Ларчик просто открывался.
Вскоре Майму ушла с работы. Ее пристрастие к сну и к хорошей еде возросло, однако фигуру она берегла, вернее, ее фигура сама себя берегла. Ни сон, ни сладости не представляли опасности для Майму Райа. Она могла себе позволить все. А детей она не хотела. Да, вот, значит, она и лежит тут с ольховым листиком на носу.
Однако Майму была неплохой женой. Она не нуждалась в обществе, она не терзала своего мужа. Она была абсолютно верна ему. Наверное, от лени. Она никогда не компрометировала себя некомпетентными суждениями. С ней, с этой иногда действующей на нервы, но иной раз и любимой розовой коровой, право же, можно было жить.
— Ты заслоняешь мое солнце, — сказала жена.
—
— Сделай одолжение, ляг.
— Диоген об этом не просил.
— Тоже мне полководец нашелся…
Вот видишь, она за словом в карман не лезет. Карлу-Ээро тоже захотелось растянуться, но он подавил искушение, встал и пошел пройтись по лесу. Книгу о laterna magica он с собой де взял. Сегодня она вызывала у него раздражение. Карлу-Ээро предстоит писать диссертацию об эстонском кино, а разве плохо было бы написать о французском кино или, на худой конец, хотя бы об этой чешской laterna magica. Эстонское кино… Господи, помилуй, ну о чем тут писать?!
Так размышляя, он чуть не столкнулся с мечущимся взад-вперед Мадисом.
— Ушата-решета! Ха! Ну-ну. Да-да! Прялки-скалки… — весело бубнил Мадис Картуль. Он почти не сомневался, что сегодня будет удачный день. Хорошенькая история, приперся сюда — мечтает, видите ли, присутствовать при провале, нет, брат, дудки! Сегодня они будут в выигрыше! Благодаря Яану Сокуметсу, этот чудак — настоящее благословение господне. Надо же такое придумать… Да у этого плотника ума палата!
Мадис заставил промелькнуть перед своим мысленным взором галерею драматургов и режиссеров, вспомнил о коллегии умных голов, которых Фараон иногда именовал своим мозговым трестом. Дерьма вам на лопате! Плотник всем утер нос. И мне тоже, мне тоже, ничего не скажешь… Мы много болтаем о профессиональном мышлении, о культуре умственного труда, о научной организации производства и эвристике, об аналитическом подходе и математической логике, а смотри-ка, супротив Сокуметса никто не тянет.
Столкнувшись с Карлом-Ээро, он скрыл усмешку за вздохом и прохрипел, что ох, эти косточки-суставчики… Кости и правда ныли, но какое значение имел сейчас такой пустяк!
А Карл-Ээро Райа в этот момент предавался именно аналитическому мышлению. Он считал, что в этом он силен, и это до некоторой степени соответствовало истине. Почему я не выношу этого человека, думал он, глядя на жирную спину, болтающиеся штаны, красный затылок суетящегося Мадиса. Да, почему? Ненавидеть следует людей, которые представляют для нас опасность, а этот Мадис способен вызывать скорее жалость. Может быть, я беспокоюсь о киноискусстве, ведь любая неудача бросает на нас тень, спрашивал он себя. Как просто и даже достойно было бы объяснить неприязнь к Мадису заботой об эстонском кино, но Карл-Ээро этого не делает. Он считает себя человеком, который умеет быть честным даже перед самим собой. Мадис — анархист, он не признает чужих мнений, подсунул себе Карл-Ээро другое решение. Гмм, да, но среди людей искусства немало эгоцентриков и анархистов, заслуживающих уважения. Это объяснение тоже не годится. Может быть, я не могу простить ему неприятности, которые на нас навалились после его «Хозяев»? Да уж, вначале это были весьма серьезные неприятности. Вслед за абсолютно невыразительными «Сочными кормами», которые в каком-то городке все же отметили дипломом в числе фильмов о животноводстве, Мадис взялся за пресловутых «Хозяев». Это был резкий и откровенный фильм о моральной опасности растущей зажиточности. Деревенские мужики, сующие в боковой карман толстые пачки десятирублевок и спешащие на банное празднество. Роскошные сауны, где прямо из крана в стене льется пиво; шашлыки и шампанское; подвыпившее трактористы на «Жигулях»… Кутеж и кутерьма. А тут же рядом полный развал и разгильдяйство. В кустах валяются почвообрабатывающие машины, из-за нехватки двух-трех гаек списанные в утиль, план сдачи металлолома тоже нельзя провалить, вот их и бросили ржаветь на краю поля. Дороги, ведущие к ферме, утонули в грязи, денег на благоустройство не хватает, все тянут в свой карман. Неподалеку от роскошной бани на гульбу хозяев глядят потухшими глазами дома, их обитатели переселились в поселок. Фильм построен на довольно резких контрастах.
Министерство сельского хозяйства заявило протест, потребовало фильм запретить, а режиссера привлечь к ответственности. Сперва фильм так и остался лежать на полке, и можно было предположить, что Мадис Картуль свою карьеру постановщика закончил. Однако через полгода ленту прокрутили (кто этому посодействовал, установить не удалось) для одного весьма высокопоставленного товарища, который нашел, что «Хозяева» — действительно фильм чрезмерно резкий, однако, несмотря на это, он заостряет внимание на весьма опасном явлении, еще не типичном, но все же реально существующем. Фильм просмотрели в различных инстанциях и пришли к выводу, что его можно показывать. Мадис Картуль согласился на купюры, только просил один экземпляр оставить в первоначальном варианте. Эта бесшабашная дерзость, граничащая с наглостью, ставила под сомнение работу всей студии; Карл-Ээро взял слово и осудил Картуля. Но этот Картуль все-таки вышел победителем. Он добился чего хотел: сделали даже три копии первоначального варианта, и одну из них министерство попросило себе. «Для особого назначения! — объяснили Мадису с усмешкой. — Чтобы немного припугнуть некоторых председателей. Профилактика…»
Конечно, Карлу-Ээро это не понравилось, тем более что спустя год фильм в исправленном виде прошел по всей стране и привлек к себе внимание. Да, но и это тоже, установил ретивый аналитик, не дает исчерпывающего объяснения моей неприязни к Мадису. Наверное, между нами существует необъяснимая смертельная вражда, нечто похожее на вражду кошки с собакой.
Когда человек способен так здраво рассуждать о взаимоотношениях с другими, он вполне доволен собой. И Карл-Ээро был доволен. Я не радуюсь провалу Мадиса, великодушно решил он, но, будучи честным с самим собой (таково ведь правило!), я все же вынужден признать, что приближаюсь к съемочной площадке с известным чувством удовлетворения. Вот будет потеха с этой патриотической песней в прелестном исполнении Сокуметса!..
— Ты должна играть острее! — поучал Мадис Картуль смородиноглазую дворянскую барышню с роскошной косой. — Ты ненавидишь этих хамов всеми силами своей мизерной душонки и упиваешься этой ненавистью. Ты читала «Второго Иозепа» Эдуарда Вильде? Ну так вот, ты тоже любишь охоту на зайцев с кнутами, ты любишь смотреть, как собаки рвут кошек на куски. Благодаря хорошему воспитанию ты не просто фурия, а утонченная фурия. Так что давай поострее!
Поделиться книгой: