И вновь на мелководье его души зародился усталый протест.

- Мы пришли, - сказала Варя. "Гадость... Ложь..." - подумал Малиновский. И тотчас простил себе все на долгие годы.

Щелкнул выключатель. Сколько раз он все это видел! Горы снобистского лома. Полчища алкогольных сувениров. Безграмотно подобранные атрибуты церковного культа. Дикая живопись. Разбитые клавесины. Грошовая керамика. Обломки икон вперемежку с фотографиями киноактеров. Никола-угодник, Савелий Крамаров... Блатные спазмы под гитару... Гадость... Ложь...

"Будет этому конец?" - подумал режиссер.

- Что будем пить? - спросила Варя.

- Валидол, - ответил Малиновский без улыбки.

- Я поставлю чай.

"В актрисы метит, - думал он, - придется хлопотать. Не буду... Голос вон какой противный. Режиссер ночует у гримерши..."

Но снова дымок беспокойства легко растаял в обширном пространстве его усталости и тоски.

Варя отворила дверь. Малиновский, виновато поглядывая, стаскивал ботинки.

- Без разговоров, - сказал он, - ком цу мир...

ИЗ ГОЛУБОГО ДНЕВНИКА ЗВЯГИНОЙ ВАРИ

"Ах, если бы ты знал, мой современник, что испытывает творец, оставивший далеко позади консервативную эпоху! Его идеи разбиваются о холодную стену молчания. Глупцы указывают пальцем ему вслед. Женщины считают его неудачником.

Где та, которую не встретил Маяковский! Где та, которая могла отвести ледяную руку Дантеса! Где та, которая отогрела бы мятежное сердце поручика Лермонтова?

Вчера я наконец заговорила с Аркадием М. Он репетировал с Мариной Я. Беглые ссылки на русских и зарубежных классиков... Выразительные режиссерские импровизации... Мягкие корректные указания... Все безрезультатно. Идиотка Я. (в смысле - она) лишь без конца хамила. (Говорят, ее муж работает в энных органах.) Наконец Аркадию М. изменило его обычное хладнокровие. Он повернулся и, закрыв лицо руками, бросился к выходу.

Я шагнула к нему.

- Вы актриса! - спросил он.

- О, нет, я всего лишь гримерша.

- В искусстве нет чинов и званий! - резко произнес он. Затем добавил: - Все мы - рабы Аполлона. Каждый из нас - подданный ее Величества Императрицы Мельпомены.

Некоторое время мы беседовали о сокровенном. Разговор шел на сплошном подтексте.

Аркадий корректна взял меня под руку. Сопровождаемые шепотом завистниц, мы направилось к дверям. Нас подхватил беззвучный аккомпанемент снегопада...

У меня Аркадий держался корректно, но без ханжества. Сначала он разглядывал картины. Затем взял мощный аккорд на клавесине, отдавая должное искусно подобранной библиотеке.

Я предложила гостю рюмочку ликера. М. вежливо отодвинул ее кончиками пальцев.

- Я не пью. Театр заменяет мне вино. Тонкий аромат кулис опьяняет сильнее, чем дорогой мускат.

Мы сидели рядом, беседуя о литературе, живописи, театре. Лотом с досадой вспомнили гениальных художников, умерших в безвестности и нищете.

- Се ля ви, - заметил Аркадий, переходя на французский язык.

И тут я внезапно прижала руку к его горящему лбу. Зигмунд Фрейд, где ты был в эту минуту?!..

Случилось то, чего мы надеялись избежать..."

Майор, присев на корточки, застегивал чемодан. Режиссер переносил вещи ближе к двери. Гена приподнимал узлы и коробки. То ли испытывал силу, то ли взвешивал груз. Они молчали, хоть и не чувствовали явной вражды. Даже радовались любому микроскопическому поводу к общению.

- А ну, подержи, - говорил майор, и Лосик с удовольствием давил на крышку чемодана.

- Дозвольте прикурить, - спрашивал, режиссер, и Куаьменко тотчас вынимал модную зажигалку...

- Машина ждет, - сказала Варя.

Малиновский нес кастрюлю с бурно разросшимся фикусом.

Среди вещей было немало удобных предметов: чемоданы, книги, внушительные по габаритам, но легкие тюки с бельем... Малиновский клял себя за то, что выбрал это гнусное чудовище, набитую землей эмали рованную емкость.

Сначала режиссер брезгливо тащил ее на весу. Затем он устал. Через две минуты ему стало нехорошо. А еще минуту спустя он почувствовал, что близок к инфаркту.

Вслед за ним Кузьменко и Лосик тащили сервант. На узких площадках они сдавленными голосами шептали:

- Так... На меня... Осторожно... Правей... Хорошо!

Мужчины сложили вещи на асфальт. Предметы выглядели убого. Стекла из шкафа были вынуты. Изношенный чемодан не отражал солнечных лучей. Картины Лосик прислонил к стене. Изнанка была в пыли. На ржавых гвоздях повисли узловатые веревки.

"Отличный мог бы выйти кадр, - думал режиссер. - Улица, голуби, трамваи и эти вещи на мостовой... О, как легко человеческое благополучие распадается на груду хлама..."

Трое мужчин поднимались вверх, читая смешные фамилии на латунных дощечках: "Блудиков, Заяц, Кронштейн..."

"Напоминает коллективный псевдоним, - отметил режиссер, - драматург Александр Крон-Штейн..."

- Меня холодильник смущает, - произнес Гена Лосик.

По утрам он разносил телеграммы. Стараясь заработать на карманные расходы, он часами бродил по дворам. В его представлении деньги были каким-то образом связаны с женщинами, а женщины интересовали Лосика чрезвычайно.

Он любил всех девушек группы. Всех институтских машинисток. Всех секретарш ректората. И даже уборщиц, которые нагнувшись мыли цементные полы. Он любил всех девушек, исключая вопиюще некрасивых, капитулировавших в постоянной женской борьбе и затерянных среди мужчин, как унизительно равные. Но даже с такими у Лосика возникали изменчивые многообещающие отношения. Однажды Гена курил на бульваре, соединявшем два институтских здания. Возле него зубрила девушка. На девушке были стоптанные черные босоножки. Ее анемичное лицо, бедная прическа, школьная застиранная юбка, обкусанные ногти совершенно разочаровали Гену. Неожиданно девушка повернулась и, отогнув манжет его сорочки, взглянула на часы. Затем она снова погрузилась в учебник Фихтенгольца. Но с этой минуты Гена любил и ее тоже.

Утром, засунув озябшие ладони в карманы пальто, Гена разносит телеграммы. Ему нужны деньги. И не оттого, что мальчику кажется, будто любовь продается за деньги. А оттого, что деньги и любовь загадочно связаны в его представлении. Как свет и тепло, как ночь и безмолвие... По крайней мере, Гена ожидает, что любовь и деньги утвердятся разом, вместе и навек.

Он читает фамилии, нажимает разноцветные кнопки, протягивает измятые бумажки. Потом в муках берет чаевые. Каждая монета со звоном падает на дно его гордости.

Пока Варя читала телеграмму: "..день ангела... здоровья... счастья...", Гена незаметно разглядывал ее.

- Ты замерз и хочешь чаю, - сказала Варя. Под далекое ворчание унитаза Гена брел за стеганым халатиком. Мимо выцветших роз на обоях, мимо дверей, за которыми царили шорох и любопытство.

Они пили чай, разговаривали: "Ближе матери нет человека..." Лосик то и дело вскакивал, доставал из кармана носовой платок. Варя поправляла халат. Гена краснел, вздрагивая от звона чайной ложки... Постепенно освоился.

- У нас в ЛИТМО был случай. Одного клиента, - рассказывал Гена, исключили за пьянку. Он целый год на производстве вкалывал. Потом явился к декану, вернее - к замдекану. А замдекана ему говорит: "Я на тебе крест поставил. Значит, ты мой крестник..." Правда же, смешно?

- Очень, - сказала Варя.

Через несколько минут Гена Лосик попрощался и вышел. Его встретила улица, тронутая бедным осенним солнцем.

ИЗ ГОЛУБОГО ДНЕВНИКА ЗВЯГИНОЙ ВАРИ

" И все-таки, мой современник, маячь прекрасна! И в ней есть. есть, есть место подвигу! Я чувствовала это, заглядывая в наивные близорукие глазе одного милого юноши. Словно почтовый голубь залетел он в форточку моей холодной кельи...

Мы говорили о пустяках, о книгах, об экзистенциализме. Разговор шел на сплошном подтексте.

Он смотрел на меня. Я чувствовала - ребенок становится мужчиной. Еще секунда, и я услышу бурные признания. О, Зигмунд Фрейд, увидев это, подпрыгнул бы от счастья... И тут я шепнула себе:

"Никогда! Этот мальчик не увидит суровой изнанки жизни! Не станет жертвой лицемерия! Не ощутит всей пошлости этого мира!"

Я встала и распахнула дверь. На полированной стенке клавесина блеснуло мое отражение.

Юноша горестно взглянул на меня, круто повернулся, и через секунду я услышала на лестнице его быстрые шаги.

Чтобы успокоиться, мне пришлось долго листать альбом репродукций Ван Гога.

Мы избежали того, что неминуемо должно было случиться..."

На тротуаре грудой лежали вещи. Фикус зеленел среди мебели, как тополь в районе новостроек. Майор с режиссером курили в тени от пивного ларька. Лосик, сидя на корточках, перелистывал югославский журнал. - Так, - сказала Варя, - пойду взгляну... Она зашагала вверх, касаясь холодных перил. Оглядела стены в прихожей. Мысленно простилась с каждой трещиной. Прошла коридором, узким и тесным от детских игрушек, велосипеда, лохани, сундуков, развалившегося ничейного шкафа. Оказалась в комнате, неожиданно просторной и светлой, как льдина. Там валялись аптекарские флаконы, обломки грампластинок, не сколько мятых бумажек и потемневший кусок сахара...

Она умылась и вдруг помолодела без косметики. Потом захлопнула дверь и ушла, не оглядываясь.

Был час, когда лишь начинает темнеть, а машины уже ездят с зажженными фарами. Вещи лежали около грузовика, бесцельные и неорганизованные, как трофеи. Вот только роскоши им не хватало. Даже мебель, импортная, гладкая, с пестрыми отражениями улицы, внушала тоску. Малиновский, размышляя, уселся на кожаный пуф:

"Переезд катастрофически обесценивает вещи. В ходе переезда рождается леденящее душу наименование - скарб..."

Кузьменко вдруг обеспокоенно шевельнулся и сказал Малиновскому:

- Фильмов жизненных мало.

- Не понимаю.

- Я говорю, картин хороших нет. Вот тут смотрел однажды, у него квартира, у нее квартира, шифоньер, диван, трюмо... и все недовольны, ла-ла-ла да ла-ла-ла...

- Не видел. Не берусь судить, - ответил Малиновский, - думаю, что в фильме могли быть затронуты проблемы... этического характера...

- У нас в ЛИТМО был юмор, - перебил Гена. - один клиент сдавал экзамен по начерталке. Доцент Юдович выслушал его и головой качает. "Плохо, Садиков, два". А Витька Садиков наклонился к доценту и тихо говорит: "Поставьте тройку". Правда, смешно?

- Забавно, - сказал Малиновский.

- Ученье - свет, - небрежно высказался Кузьменко.

Варя разбудила шофера. Тот неохотно перешагнул через борт и оказался в кузове машины.

- Але! Подавайте! - сказал он, утвердившись над всеми. И тотчас Малиновский, словно под гипнозом, взялся за ручки эмалированной кастрюли.

- Ложи на место, - приказал шофер, - кидайте оттоманку и сервант!

Он поставил громоздкие вещи у бортов, ловко рассовал книги. Страхуя зеркало подушками, уложил между кабиной и шкафом диванный валик. Потом лениво спрыгнул на асфальт и оглядел внушительных размеров дзот, точнее баррикаду. Торшер покачивался, как знамя...

Варя с третьей попытки захлопнула дверцу. Взглянула на старый дом. Увидела его весь. От покосившихся антенн до выщербленных ступеней крыльца. От дворовых глубин до перевязанных марлей банок за стеклами. От забытых игрушек в желтой яме с песком до этой минуты в кабине грузового автомобиля.

Затем сказала:

- Ну, поехали.

Машина тронулась. Малиновский, Кузьменко и Лосик облегченно вздохнули. Мимо проносились деревья, вывески, разноцветные окна...

Они миновали центр. Оглядели Неву, как с борта теплохода. И скоро оказались в продуваемом ветрами районе новостроек.

- Я бы тут жить не согласился, - выкрикнул Кузьменко, - все дома на один манер, заблудишься пьяный.

- Ветер! Не слышу! - откликнулся Малиновский.

- Я говорю, дорогу спьяну не отыскать...

- Не слышу.

- Я говорю, идешь, бывало, домой поддавши...

- А-а...

Лосику хотелось петь. Он громко засвистел.

Светофора можно было коснуться рукой.

Наконец автомобиль затормозил возле узкого подъезда с мятой кровлей. Шофер вылез из кабины, откинул борт. Мужчины спрыгнули на газон.

Затем разгружали вещи, носили их по чистой лестнице... Стемнело... Зажглись изогнутые редкие светильники. Звезды в небе стали менее отчетливы и ярки. Гудела далекая электричка.

Кузьменко, расстелив газету, влез на стол. Вскоре зажглась тусклая лампочка на перекрученном шнуре.

Потом они мылись в душе. Варя распаковала узел с бельем, достала полотенце. Через некоторое время оно,было совсем мокрым.

- Мальчики, - сказала Варя, - я ненадолго отлучусь.

- Куда это? - спросил майор.

- Так я ж ассигновала...

- Деньги есть, - сказал Кузьменко, - вот и вот. Надеюсь, хватит?

- Я тоже хотел бы участвовать в расходах, - заявил Малиновский, пиетета к алкоголю не испытываю, однако... Тут шесть рублей.

Лосик покраснел.