- Тише ты, - взмолилась Вика. - Он, все-таки, грубый, Валера этот. - И зажмурилась, сладко припоминая происшедшее. Что ни говори, Светка права, это оказалось чудесно. Вика не подозревала о своих собственных желаниях и способностях. Права Светка, надо жить по-другому, не отказывать себе в простых радостях. И мужчины на смелых женщин охотней клюют. Вон, как вчера ее любили. Оба.

- Грубый, зато настоящий. Давай, подруга, разворачивайся, полный вперед! Человек сам кузнец своего счастья. У тебя с Аликом сколько чистого времени за плечами? Год? Самый критической срок, на них же действует фактор чистого времени. Еще полгода, и ты ему будешь сто лет в обед не нужна. По привычке они только с женами могут. Не будешь дурой, через полгода Валерину квартирку обставишь по своему вкусу. Да не переживай из-за вчерашнего, веди себя раскованно. Лучше потом притормози, тогда-то он и задумается о штампе в паспорте. А не сложится, так хоть удовольствие получишь. Поняла, дурында? Ну всему вас учить надо, беда.

Вика согласилась про себя. Света, покачивая массивными бедрами, направилась к облупившейся двери.

- Стой, Светка, у тебя юбка вся жеваная, - с удовольствием заметила Вика, но подруга даже не притормозила.

- Это потому что из дерьма сшита. Вот отобью твоего нового любовничка и справлю новую.

Вика принужденно засмеялась и пошла следом.

На выходе они столкнулись с двумя девицами в разноцветных шубках. Девицы, несмотря на очевидную молодость, излучали уверенность и пренебрежение к окружающим, Светку с Викой они попросту не заметили, зрелище двух бедненьких продавщиц оскорбляло их глаза, подведенные явно дорогой косметикой, сравнимой по цене с Викиной зарплатой за полгода.

Наверняка проводят ночи в тех самых стрип-барах и казино, куда нам ход заказан, - со злостью решила Вика. Почему все так несправедливо? А окажись здесь Алик, он бы немедленно задергался - не слышали ли эти девки, о чем Вика говорит, не рассмеялись бы в лицо. Им-то точно смешны подобные переживания, Светка права, они видали и не такое, у них имеется все в полном объеме, от натуральных шубок до полноценной личной жизни с мальчиками в иномарках. Который раз закрутилась, многократно повторясь, фраза из рекламного ролика: "Ведь я этого достойна". Вика не выдержала и обернулась. Девицы, действительно, смеялись и переглядывались, исчезая за дверью сортира. Значит, слышали разговор, значит, это и вправду смешно. Но ничего, мы еще посмотрим, как потом все обернется.

Постигающая

Смотрительница туалета тетя Валя, пьяненькая и потому благодушная, решительно преградила дорогу элегантным посетительницам, норовящим проскочить в кабинки, не заплатив.

- Ой, не могу, сейчас описаюсь! - пожаловалась светло зеленая шубка.

- Сперва три рубля заплати, а потом писайся себе на здоровье, ответствовала тетя Валя.

- Какая бесчувственная бабушка! - воскликнула шубка в красную крапинку, суя тете Вале червонец и дожидаясь сдачи, хотя до этого всем своим видом демонстрировала, что промедление смерти подобно, в то время как подруга назидательно журчала за белой дверцей.

Девушки ушли, разбавив навязчивый запах освежителя воздуха легкими, незнакомыми тете Вале ароматами.

- Надо же, бабушка! - вслух повторила тетя Валя и покосилась на обшитую красивыми белыми панелями, такую солидную с виду, стену туалета, скрывающую под финским пластиком разрозненные куски оргалита и картона, возведенную, подобно дачным домикам, из дерьма с опилками. Стену, легко проницаемую для запахов и звуков, так что никакого труда не составляло подслушивать разговоры, ведущиеся в курилке по другую сторону. А тетя Валя любила развлекаться и изучать нравы обслуживающего персонала. Свежеподслушанный разговор Вики и Светы немало ее позабавил, но обращение "бабушка" испортило вкус дня, лишь полстакана портвейна из припрятанной в служебной кабинке бутылки несколько примирило с окружающей действительностью. Следовало как-то оправдать новое обращение или смириться с ним, и тетю Валю потянуло на философию. Считалось, что у нее нет возраста, тетя Валя и все, одни из ее ровесниц на самом деле уже нянчили внуков, другие еще крутили романы и занимались устройством личной жизни, третьи - да, всех не упомнишь... Их было не меньше десяти, тогда, когда жизнь была настоящей. Настоящей в той мере, какую могла обеспечить действительность, ибо действительность-то как раз и являла самое слабое звено, плохо соотносилась с определением "настоящее". Но все помнили о правилах игры и соблюдали их. К примеру, никто не требовал от молодой выпускницы Политехнического института Валечки Завьяловой знания электротехники в солидной организации, прячущейся под названием "почтовый ящик номер такой-то", хотя ей устроили распределение по вызову в данную организацию на должность инженера-электротехника. Свое рабочее место за столом с кульманом Валечка видела не часто, защищая честь "почтового ящика" на слетах, КВНах, выступлениях самодеятельных коллективов, а больше - по линии, называемой комсомольской. Когда требовалось встретить каких-нибудь важных персон и организовать им полноценную неделю отдыха нет-нет, никакой грязи, исключительно по свободному желанию, Валечку сотоварищи вызывали "по комсомольской линии". По той же линии двигали, но в основном мальчиков, на хорошие должности профсоюзных, к примеру, деятелей. И запрос на Валечку поступил не за успехи в электротехнике, а за то, что с третьего курса участвовала в сборной институтской команде КВНа. Знали, знали правила игры. В противовес игровой действительности, чувства, неподконтрольные действительности (потому что были и подконтрольные, взять хоть чувство гордости великороссов, хитро переплетающееся с патриотизмом или чувство опасности, внушенное наступлением холодной войны, развязанной теми еще державами), выступали прямо и открыто, то есть, гулять, так гулять, стрелять - и так далее. Увы, внезапно - для Валечки - игра с отлично отлаженными правилами развалилась, началась другая, без строгих правил, игра, претендующая на действительность подлинную. Без ложных чувств. На деле произошел обмен: чувства перестали выступать прямо, не доверяя себе, давя рефлексией или скепсисом собственных носителей, а действительность пустилась во все тяжкие: стрелять, так стрелять. И вот, вырастают новые молоденькие дурочки, какой в свое время была Валечка, и полагают, что знают о жизни все. Богатые дурочки смеются над бедными дурочками, потому что отсутствие опыта по части развлечений и трат кажется им показателем убожества, отсталости и глупости. Дурочки постарше над дурочками помладше, через три - пять лет роли меняются, младшие хохочут над потугами старших, а в их глазах уже старых, и так до бесконечности. Дурочка, впервые попробовавшая покурить травки или приложившаяся к радостям группового секса, кажется себе удивительно продвинутой и опытной. Дурочка рефлексирующая в подобной ситуации казнится и считает себя навеки - до конца недели - испачканной. А многообещающая тревога увеличившейся шкалы вен. заболеваний! А изобретение тестов на определение отцовства! И кажется дурочкам, "адептшам порока", что можно накопить его механическим путем, простым сложением грехов, количества партнеров и партнерш, отступлением от традиции. Как будто никто из них не читал, а впрочем, и не читал, сочинений несчастного безумного маркиза, посаженного за свои фантазии на цепь, под замок; сочинения и фантазии, которые не вызывают ни страха, ни отвращения, одну скуку, именно из-за механического, безжизненного накопления "греха". Наверняка в институтах так и не отменили все марксистско-ленинские неисчислимые дисциплины, и дурочкам вдалбливают с детства закон перерастания количества в качество. Или подобное знание передается генетически.

Тетя Валя отлакировала философские изыскания очередным полустаканом бодрящего напитка и обратилась к никогда не надоедающей, отшлифованной годами, ненависти, погрузилась в воспоминания о собственной молодости, друзьях и подругах и, конечно, о ней, о Королеве.

С Катей Королёвой они жили в одной комнате в общежитии, учились в одной группе, выступали в одной команде на КВНах. Обе приехали учиться в Ленинград из маленьких городков, в изобилии расположенных вдоль железной дороги Москва - Ленинград, имели сходные биографии, даже внешне походили друг на друга, как двоюродные сестры. Но Катины косы были длиннее и чернее, глаза ярче, плечи круглее, а талия стройнее, и одинаковые дешевые платьица выглядели на Кате элегантно, а на Вале всего лишь трогательно. Не удивительно, что буквально сразу Катя превратилась из Королёвой в Королеву. С первого курса Королева принялась примерять роль роковой женщины, и какой-то старшекурсник прыгал из окна по Катиному капризу и ломал позвоночник, но историю замяли, как позже многие другие истории с драками, или отравлением и последующим залетом в "психушку" беременной жены их сокурсника, соблазненного Катей. Да мало ли было историй! Распределились они также вместе, в один "почтовый ящик". В первый год службы Катя загремела в больничку с развеселой болезнью, что немедленно стало известно руководству и грозило Королеве увольнением, невзирая на ее неотразимую красоту. Преступления против нравственности, да еще на режимном предприятии, в те годы считались весьма серьезными, а на Катю показал (как на источник заражения) очень уважаемый сотрудник, отягощенный семьей и большой ролью в профсоюзе. Но выйдя из больнички после месячного лечения для профилактики, на самом-то деле, у нее так ничего и не обнаружили, Катя пошла к самому большому начальнику и, не смущаясь, изложила тому суть дела. Начальник, глядя на круглые плечики под форменным синим халатом, вошел в положение, пообещал разобраться и разобрался довольно быстро: Кате прибавили оклад на десять рублей, а уважаемого сотрудника перевели в другой "ящик" с небольшим повышением.

Примерно в это же время у них появился "на подвеске" новый режиссер, работающий в настоящем, пусть и небольшом, театре, настоящим, пусть и третьим по счету, помощником режиссера. Он научил их, студийцев, всему. Он ездил с ними по горам и весям с выступлениями, таскал их на подпольные концерты, организовывал встречи с приезжающими иностранными туристами после каждой подобной встречи в первый отдел являлся человек в костюме цвета мокрого асфальта и задавал вопросы, а с некоторых требовал письменный отчет, причем всегда безошибочно определял, кому именно есть что рассказать. Они частенько лгали и изворачивались, ведь приходилось скрывать совершенно невинные вещи, вплоть до подаренной зажигалки, но своему режиссеру рассказывали все, приукрашивая действительность в другую сторону.

В черном свитере грубой вязки с воротником под горло, в длинном, вязаном же шарфе, он казался им Князем Тьмы, Королем Порока. Десять молодых дураков и дурочек приобщались к вкусу бренди, купленного в "Березке" на чеки, к пряному дыму неизвестной простым смертным конопли, к совместным безумным ночам с акробатическими трюками и немыслимыми переплетениями тел, когда не знаешь, где чьи руки, и чья плоть в данную минуту в тебе. Когда изыском из изысков представлялось шампанское, через воронку вливаемое в сокровеннейшее из отверстий женского тела. Когда они сами себе казались участниками умопомрачительной черной мессы, стоящими над простодушной серой толпой, почти бессмертными. И приобщение к истинному искусству, гениальным творцом которого был Он, давало им право на вдохновенное сумасшествие. Конечно, Королю в полной мере могла соответствовать только Королева. Конечно, официальный брак не для таких, как они, о нет! И они взлетали все выше, качели раскачивались, королевская чета правила безраздельно, неизменно исполняя ведущие роли во время совместных ночных и дневных бдений.

А тем временем комнаты в коммуналках, причем у Королевы - служебная, никак не хотели превращаться в отдельные благоустроенные квартиры, а тем временем Королева, несмотря на свою многоопытность, понесла и имела неосторожность сказать о том Его Высочеству. И ведь неизвестно, кто был виновником, так сказать, биологическим отцом, но Король повел себя удивительно по-мещански, как последний представитель презираемой толпы: он захотел узаконить отношения. Королева же предпочитала аборт. Будь на ее месте любая другая из их компании, все закончилось бы примитивно, неинтересно и по-человечески счастливо.

Катя отказалась наотрез, за что была бита по лицу, после чего облита слезами и покрыта поцелуями и угрозами. Несколько дней она терпела, но Король известил Катиных родителей, лично смотавшись в захудалый городок ее детства и заручившись их согласием и обещанием приехать на выходные, чтобы подействовать на дочь, давно отбившуюся от рук. У родителей появился шанс: молодой энергичный рычаг управления в виде будущего зятя, пусть пока беспутного, но не безнадежного. Этого Королева не выдержала.

Вот когда выплыл на свет божий интимный дневник режиссера, подробно описывающий что, когда, с кем и в какой позиции, рисующий опыты с шампанским и свальным грехом, эксперименты с кантермопсом, содержащим кодеин, и прочими медицинскими препаратами, не говоря о диетической конопле. К дневнику прилагались неведомо кем сделанные фотографии, правда, кроме самого автора дневника и одной из девушек (не из их круга, буфетчицы, к тому же глупенькой и скверной актрисы), с которой Катя вечно собачилась, никого разобрать на них не представлялось возможным. А выплыл дневник не где-нибудь, а в районе стола большого начальника, того самого, что помог Кате удержаться на работе после больнички.

И внеурочно появился человек в костюме цвета мокрого асфальта, и долго беседовал с Катей - об этом знала только Валя, и то случайно. И снова появился человек в костюме, и долго беседовал с каждым из них, включая Катю, вызывая по одному и со всеми вместе. И ту девушку, буфетчицу, различимую на фотоснимке, уволили с плохой рекомендацией, а режиссера посадили, одни говорили, что за наркотики, другие - за аморальное поведение. Никто же не ходил никуда ничего узнавать, все как-то сникли и испугались. Но их не преследовали, даже не разогнали студию, взяли другого режиссера, старенького. Катя, впрочем, вскоре уволилась сама, вышла замуж. Муж, номенклатурный работник, только-только получил отличную квартиру. О роли жены в истории с режиссером работник знал лишь в общих чертах, но Катя довела до его сведения главное: красивую женщину всегда рады оговорить.

А Валечка проработала до роспуска "почтового ящика", оставаясь Валечкой и в тридцать, и в сорок лет, не выходя замуж, посвящая себя "чистому искусству", потихоньку спиваясь. Оказавшись на улице, вернее, в той же коммунальной квартире, без необходимости ходить ежедневно на работу, расслабилась на полгода, потом кинулась по старым друзьям. Выяснилось, что они помнят ее хорошо, но на работу к себе взять не торопятся, попутно выяснилось, что делать Валечка ничего, по сути, не умеет, в продавцы идти не может. Валечка расстроилась и расстраивалась еще полтора года.

После того как ее оставил очередной сожитель, внезапно превратилась в тетю Валю и устроилась работать вахтершей, уволилась, снова устроилась, и так много-много раз, пока не остановилась на этом непрезентабельном месте, на деле оказавшемся уютным и даже денежным. Ненависть к удачливой бывшей подруге, ушедшей от номенклатурного работника замуж в Германию за богатого бизнесмена - в их-то возрасте! - не утихала, как утихла, к примеру, любовь к искусству, надежда на замечательную полноценную жизнь, тоска по прошлым свободным временам над толпой. Но высокомерие осталось, как и ненависть, и разговоры, подобные сегодняшнему подслушанному чириканью двух дурочек-продавщиц, смешили ее до слез, так же, как мнимые грехи и мелкие пороки нынешних кандидаток в смотрительницы общественных уборных.

Тетя Валя вытащила опустевшую пластмассовую бутылку из-под портвейна, жалобно посмотрела на нее и пересчитала выручку на блюдце. Жизнь все-таки продолжалась.

Та, которая наблюдала сверху, скользнула мимо тети Вали с ее ностальгическими воспоминаниями, не находя себе поживы, не видя связи со своей историей. По началу коридор с тетей Валей выглядел важным направлением, но ни одного нужного или, хотя бы, знакомого персонажа та, которая сверху, не нашла. Совпадения имен любимого тетей Валей режиссера и Алика ничего не значило. Семья мифологических деревенских самоубийц из рассказа Володи, и то ближе. По крайней мере, стало понятно, откуда взялись некоторые из стражей входа. С другой стороны, почему они? Но еще есть время узнать, объяснить и предостеречь.

Алла и другие. Пятница.

У Аллы на работе бушевали страсти. От сотрудницы, непосредственной Аллиной начальницы, ушел муж. По версии начальницы, ушел бесчеловечно: еще позавчера все шло прекрасно, и они вместе ездили в строительный магазин выбирать обои для кухни (Алла, ездящая за обоями исключительно сама, тяжело вздохнула), а вчера она, убирая мужнин костюм на место, обнаружила на пиджаке длинный рыжий волос. На законный вопрос супруги о происхождении волоса, тот, меняясь в лице, ничтоже сумняшеся ответствовал, что полюбил другую женщину и собирается переехать к ней сегодня же вечером, после чего вытащил чемодан из-под кровати, покидал туда носки-рубашки и немедленно освободил квартиру от своего присутствия. Демисезонные куртки, шарфы, шляпа, многочисленные свитера остались в кладовке, равно как и почти новые итальянские ботинки.

- Ушел к какой-то крашеной суке, - рыдала начальница, припадая к кульману головой со свалявшимися жиденькими кудерьками. Не только из глаз, но также из носа она обильно выделяла жидкость, соперничая с изморосью за окнами, и выглядела, на Аллин вкус, отвратительно. Тем не менее, пересилив природную брезгливость, Алла положила тонкую кисть с ухоженными, но не накрашенными ногтями на трясущееся плечо начальницы, затянутое вульгарной ангоркой, размера на два меньше рекомендуемого.

- Перестань, Надежда! Никуда он не денется, перебесится и вернется. Специально вещи не забрал. Если бы всерьез собирался, то и куртки бы упаковал заранее. Наверняка ты сказала лишнего, он вспылил. Не стоит в таких случаях и вида показывать, что что-то заметила. Со временем вся неземная любовь сама бы рассосалась. А ты бы знала себе, да помалкивала. Притерпелась бы.

- Как это бесчеловечно, как несправедливо! - продолжала расстраиваться над чертежами, готовыми к сдаче, деморализованная начальница.

- Ты хочешь справедливости от эмоции, которая несправедлива по сути, поглаживала высочайшее плечо Алла, - любовь - это предпочтение одного перед всеми, то есть несправедливость заложена в эмоцию изначально.

Как и любая Аллина мысль, пусть и неглупая, эта явно напоминала о чем-то давно знакомом, хоть и не о Волге, утомительно впадающей в одно и то же Каспийское море, но все же, все же... Алла хорошо оперировала сложными словами, охотно сопереживала, но холодок внутри не давал ей полюбить несчастную начальницу на жалкие полтора часа истерики, или разглядеть то, что делается в ее собственном доме. Тридцать с лишним лет назад четырехкилограммовый младенец явился на свет влажным и горячим, потребовались усилия, чтобы высушить, успокоить то дрожащее, несправедливое и прекрасное, что не возвращается к повзрослевшим людям. Первый этап взросления - сомнение в себе. Алла хорошо усвоила, что не сомневаются в целесообразности поступков, или резонности притязаний люди неглубокие, эгоистичные. Одним словом, дети до седых волос. Они могут позволить себе поступать как хочется, поступать назло другим, назло себе или просто рыдать и пачкать готовые чертежи, которые давно пора отнести на подпись главному инженеру отдела. Но Алла - не начальница, и вряд ли когда-нибудь ею станет.

Валера и другие. Пятница.

Разбухшие тучи собрались на нерест над Сосновой поляной. Их серебристо-серые животы вздымались, заполняли пространство над съежившимся в ранних сумерках кварталом и проливали икру мелких снежинок, таявших в полете. Люди торопились по домам после работы, не глядели на небо: то, что под ногами важнее, не заметишь, зазеваешься и попадешь ногой в расползающуюся жижу. Торговли не было, как и всю предыдущую неделю. Валера, воротившийся домой раньше обычного, с раздражением оглядел следы вчерашнего пиршества и отправился пить чай на кухню. Едва он отхлебнул горячего чая и только-только начал расслабляться, как в дверь позвонили. "Кого еще принесло" - вяло подумал и пошел открывать. На пороге стояла жена, без шапки, с намокшими волосами.

- Вот, зонтик не сообразила взять, - чуть ли не искательно пожаловалась она. - Налей чего-нибудь горяченького.

- Сама налей, - отозвался Валера, менее всего желавший еще одной беспокойной ночи - вчерашнего хватило.

Но жена явно настроилась на тихий "семейный" вечер и последующую ночь.

- Ты что, не успел соскучиться? А я вкусненького принесла, неужели прогонишь?

По-хозяйски прошла на кухню, выгрузила из пластикового пакета с рекламой магазина "пятерочка" нарезки с рыбой, конфеты, бутылку красного вина.

"С чего бы это она?" - озадачился про себя Валера. - "Вроде не договаривались. Годовщина свадьбы прошла, день рождения дочки - через полгода. Наверняка, что-то ей потребовалось. Или решила очередной раз раздуть семейный очаг? Проверила днем, что матери нет и приехала".

- Как живешь? Как торговля? - жена продолжала демонстрировать миролюбие.

Валере ничего не оставалось, как откупорить бутылку, разлить вино по рюмкам, пока жена выкладывала принесенную снедь на большую тарелку. Говорить не хотелось, но этого от него никто и не требовал. После первой же рюмки жена принялась жаловаться на своих родителей, стало ясно, зачем пришла. Там надоело, решила, вдруг здесь будет хорошо. О ребенке, конечно, эгоистка, и не подумала. Ругаться с ней Валера не собирался, к чему нервы портить, разве женщине возможно что-нибудь объяснить или доказать. Все они только себя слушают, а понимают одну грубую силу. Ладно, скоро сама убедиться, что здесь ловить нечего. Пока. Так-то Валера не вредный, не собирается ее окончательно отшивать, кто знает, как жизнь обернется.

- Что же ты меня в комнату не ведешь? - жена игриво, как ей казалось, улыбнулась.

- У меня там неубрано. Вчера гости были. - Валера не собирался говорить ей о вчерашнем, сама нарвалась.

- Ого, у тебя гости? И кто же, если не секрет? - жена сделала вид, что ее страшно интересуют Валерины гости.

- Алик.

Жена слегка помрачнела. Вряд ли ей стало стыдно, за давностью лет наверняка забыла, с чего все начиналось, но автоматически расстраивалась при упоминании имени бывшего несостоявшегося жениха. Следующая ее реплика оказалась совсем неожиданной, просто ни в какие ворота:

- Давай, помогу тебе прибраться. Ты посуду носи, а я мыть буду.

Это что-то уж совсем новенькое. Но Валере сейчас никак не хотелось. Не хотелось ничего, даже помощи по хозяйству. Жена расценила молчание как согласие. Они всегда так делают, им так удобнее. Сама отправилась в маленькую комнату и затихла там.

- Ты что застряла? - опомнился Валера через некоторое время.

- Алик, говоришь? Стало быть, это Алик накурил? С каких, интересно, пор он губы красит? - жена вынесла на кухню пепельницу, под завязку заполненную окурками с ободками от лиловой помады, и демонстративно высыпала ее на стол между тарелкой с рыбой и ополовиненной бутылкой. Валере бы просто наорать на нее, какое ей дело, в конце концов, сама себе такую жизнь устроила, но очень обидно стало, очень устал за неделю, и дома никакого покоя. И Валера ответил:

- Подружка.

- Значит я должна за твоими подружками пепельницы вытряхивать! Может, еще что прикажешь за ними подтереть? - жена сорвалась на крик.

Валера отвечал спокойно и негромко: - Не моя подружка. Алика.

Жена замолкла, словно ее выключили, потом робко и недоверчиво спросила:

- Его жена была здесь? - она не называла Аллу по имени, хотя прекрасно знала, кто у Алика жена.

- Я же сказал - подружка. При чем здесь жена? Ничего подружка, молоденькая, лет на десять нас младше, - терпеливо разъяснил Валера.

Жена помертвела, губы у нее затряслись, нос покраснел - этого Валера терпеть не мог, сейчас начнутся слезы, истерика, вопли. Но жена постояла столбом минуту другую, потом кинулась в прихожую, сорвала пальто, привычно не попадая в рукав, кой-как надела его и заколотилась в дверь, забыв, как отпирается замок. Так и не успевшие просохнуть волосы спутанными прядками метались по спине.

- Постой, куда ты под дождь, пойдем выпьем, - Валера осторожно взял ее за руку. Но то ли оттого, что просил, а не приказывал, то ли, действительно, так проняло, жена заколотилась еще пуще:

- Выпусти меня, выпусти меня, пожалуйста!

- Черт с тобой! На, зонтик возьми, потом занесешь, - Валера сунул ей зонтик в руки, опасаясь, что она немедленно его потеряет, еще раз повторил, - держи зонтик. И машину поймай, я тебе в карман полтинник сунул, слышишь? Простынешь, дура!

Убедившись, что жена начала воспринимать человеческую речь и услышала про машину и полтинник - еще бы она про полтинник не услышала - отпер дверь и, наконец, остался один. К разгрому в комнате прибавился разгром на кухне. Черт с ним, со всем, решил Валера, обозревая припорошенную пеплом розовую горбушу. Интеллигентка фигова, рыбу красным вином оне запивать вздумали. Коробку конфет даже не распечатала. Надо конфеты Вике подарить, для симметрии. Эта мысль чрезвычайно развеселила Валеру, и он принялся сгребать останки двух пиршеств в мусорное ведро.

Алик. Пятница.

Тополь за окном бессильно вскинул обрубленные сучья. Вчерашний косой снег сменился мелкой моросью, очередная оттепель расквасила дороги. Оконное стекло плакало аккуратными круглыми капельками, прочерчивавшими прерывистые дорожки. Тополь подрагивал сквозь разводы на стекле, дергал растрескавшейся корой, как кобыла шкурой и жаловался Алику на все подряд: на погоду, на искалеченные сучья, которые сводило от перепадов температуры, на кошек, точивших когти о ствол и разорявших редкие гнезда легкомысленных птиц. Тополь повторял Алику привычную, общую для них максиму: все правы, всех можно понять, и кошек, и оттепели, и других людей, плохо поступающих с тобой. Но нельзя утверждаться в этом знании, нельзя допускать его в свое сердце, иначе исчезнешь сам. Можно, можно объяснить любой неблаговидный поступок неведомой необходимостью, стеченьем обстоятельств, плохим самочувствием, наконец тем, что бабушка разбила любимую чашку, но зачем? У тебя тоже обстоятельства, самочувствие, пусть даже и нет бабушки, бьющей чашки.

Алик хватался за раскалывающуюся голову и начинал в свою очередь жаловаться, что независимо от того, принимаешь ты или нет чужие обстоятельства во внимание, тебе все равно приходится подстраиваться под других, которые ведут себя как хотят. Потому что если не ты, то кто же? Если все будут вести себя как хотят, мир, конечно, не рухнет, но ты, лично ты без своих ограничений потеряешь многое из того, чем дорожишь, покой в первую очередь. Честнее и удобнее уступить иной раз, чем отстаивать себя.

- Почему честнее? - переспросил тополь, подученный наблюдающей сверху.

Алик сбился с мысли и принялся думать о Вике. Происшедшее вчера казалось ему омерзительным и привлекательным одновременно. Привлекательным, если бы на месте Вики была другая женщина. Наверняка Вика сегодня сходит с ума, стыд сожрет ее, из всех знакомых Алику эмоций, стыд - самая мучительная. Если бы не произошло непоправимого, если бы они просто выпили после Аликова возвращения из магазина, он бы оставил Вику Валере. Может быть, с Валерой ей лучше, чем с ним. Но чем лучше-то? Почему он сам подчас завидует Валере, нет, это не зависть, это тоска по невозможности быть хоть иногда таким же настоящим. Неужели он признается себе в том, что ненастоящий. Бред какой. Ерунда. Надо помочь Вике, надо дать ей понять, что вчерашнее - просто пьяная глупость и ничего больше, что он, Алик, ни капельки не презирает ее за случившееся. А почему всплыло это словечко "презирает"? Действительно, презирает? Если быть до конца честным с собой, то испытывает некоторую гадливость. Меньшую, чем к Валериной жене в ту пору, когда она еще была девушкой Алика и изменила ему с Валерой. Странно. Надо не отвлекаться, надо придумать как помочь Вике. Как вытащить ее из воинственной пошлости.

Тополь задергал сучьями: - Эй, ты уверен, что Вика хочет, чтобы ей помогли? Ты полагаешь, что можешь кому-нибудь помочь? Или, что вообще кто-то кому-то может помочь? В таком случае верни мне обрубленные ветви.

Алик чертыхнулся и отправился на кухню за анальгином. Вредно лежать, належишь меланхолию. В таком состоянии лучше побольше двигаться, но вот голова болит, проклятая. Скорей бы уж суббота наступила, в субботу им с Володей предстоит отработать свадьбу подводника. Намечается нечто грандиозное. Невеста раз пятнадцать звонила Алику, выясняя какая музыка имеется в наличии. Каждый раз вспоминала еще какую-нибудь песню и еще, и еще. Алик утомился объяснять ей технические характеристики своей "выездной сессии", но невеста, начиная всякий звонок фразой "У нас очень большие особенности", требовала точно сообщить ей все параметры, причем путала децибелы с киловаттами, а усилитель со слабительным. Алику еще повезло. Володе пришлось во сто раз хуже, невеста распорядилась, чтобы он составил ей поминутный сценарий свадьбы, учитывающий тосты, игры, танцы, выступление приглашенного пародиста и напутственные слова родителей с обеих сторон. Володя надувал щеки, топорщил ежик надо лбом, выкрашенный на сегодня в оптимистически оранжевый цвет, водил шариковой ручкой по страницам замусоленного блокнота, записывая перечень именных подарков каждому гостю, обещал учесть то и то, и то, и таял от слабости, ибо нереализованный смех взимает плату точно такой же слабостью, как реализованный.

- У нас не должно быть девушек-официанток, - вспоминала невеста, названивая в половину второго ночи за день до свадьбы. - И свидетели будут мужчины.

- Скажи мне, друг, - ранним утром вопиял Володя в напуганную телефонную трубку, - она спит когда-нибудь, эта невеста? У нее, кроме нас, еще повар, официанты, шофер, портниха, регистратор в Загсе, фотограф, свидетели и гости. Она с каждым утрясает программу?

- Ты забыл упомянуть швейцара, - вяло отозвался Алик.

- Нет! - возразил Володя. - В "Двух аистах" швейцара нет. Гостей на входе будет встречать капитан.

- И то хлеб.

Алику не хотелось поддерживать необязательный разговор, когда можно еще урвать час-другой для сна, но первому распрощаться невежливо. Он отделывался краткими репликами в надежде, что Володя скорей распрощается, не встретив ответного энтузиазма. Но приятель долго изощрялся в остроумии, репетируя отдельные пассажи, которые можно будет использовать, и рассказывая истории покороче, чем "в живую" после работы, но, увы, слышанные Аликом многократно.

Алла пришла с работы раздраженная непогодой и сослуживцами, шваркнула на сковороду четыре яйца с луком, позвала мужа. В кухне неприятно пахло жареным луком и подгоревшим маслом. Что-то не получалось с жизнью. Что-то шло неправильно. Сквозь сон Алла всхлипывала, дергала руками. От нее нехорошо пахло несвежим бельем. Алик с закрытыми глазами пытался думать о приятном, но всплывала вчерашняя сцена любви на троих, в несуществующих подробностях в том числе. Алик перевернул жену на бок, вошел в нее и мучительно долго пытался добраться до жалкого экстаза. Алла так до конца и не проснулась, но сделала все, что могла, чтоб облегчить ему задачу.

Свадьба подводника

Свадьба подводника продолжалась пятнадцать минут. Для подводника. Для его невесты, теперь уже жены, на десять минут дольше. За это время молодая успела довести мужа, который оказался несколько нетверд в ноге, до стола, усадить, поднести бокал с шампанским ко рту, пригубить, улыбнуться, аккуратно отлепить голову подводника от стола, созвать наиболее адекватных из друзей мужа и с их помощью загрузить дорогого супруга в машину, дожидавшуюся - вот она, женская предусмотрительность - у дверей. Молодожены отбыли. Друзья подводника продержались чуть ли не целый час. Не они женились, не у них стрессовая ситуация, потому и смогли выдюжить. Под громогласное "Горько!" целовались свидетели, оба мужчины, но к девятнадцати ноль-ноль по московскому времени полегли все, как один, сдавшись на милость Бахуса. А тот постарался, проявил разнообразие, уложив одних на стол головою, подобно жениху, других на банкетки у площадки для танцев, а третьих, так и вовсе на пол. Капитан, не утомляясь, повторял: - А мне что, я - капитан!

Предусмотрительность невесты, ее хлопоты со сценарием, расписанным по минутам, полностью себя оправдали. По крайней мере она знала, что и когда должно происходить, пусть и не смогла присутствовать лично. Оставшиеся в строю пожилые родственники долго не отпускали пародиста - за все заплачено, пусть отрабатывает. Володины игры-конкурсы с надуванием воздушных шариков и веселыми плясками успеха не имели, что не означало окончания работы, нет, отпустили их, как положено, не раньше половины двенадцатого.

Алик выделил среди гостей одну старушку и выискивал ее взглядом на протяжении всего вечера, хотя хорошеньких девушек, оставшихся без кавалеров, было в избытке. Маленькая старушка в традиционном платочке и темном шерстяном платьице тихонечко сидела на стуле, ничего не пила и почти ничего не ела, но стоило Алику отвлечься, старушка, казалось, пришитая к своему месту, пропадала и обнаруживалась за другим концом стола, такая же неподвижная.

- На кого ты уставился? - заинтересовался Володя. - Неужели, присмотрел себе барышню?

- Ты случайно не знаешь, что за бабулька вон в том углу? - Алик мотнул головой, украшенной большими наушниками.

- Вроде бы соседка матери невесты по бывшей коммуналке, но точно не знаю, на нее тоста не заказывали, - отвечал Володя, справившись с блокнотом. - А что, ты теперь старушками интересуешься для разнообразия?

- Чертовщина какая-то. Могу поклясться, что я ее знаю, - пробормотал Алик.

- Ну, и что такого? Подумаешь! Я лично знаю несколько старушек, не меньше десятка, и никого сей факт не удивляет, более того, моя жена знает их без счета, и ничего, живет себе.

- Я знаю ее по собственной коммунальной квартире, из которой мы с родителями переехали, когда мне десять лет исполнилось. В той квартире насчитывалось до тридцати жильцов, впрочем год на год не приходилось. Могу поклясться, с тех пор она совершенно не изменилась. - Алик в явном замешательстве посмотрел на приятеля, ожидая, что тот примется подсмеиваться над ним в своей обычной манере, но Володя прослушал со вниманием и остался совершенно серьезен.

- Я тебе верю. Кажется, я знаю, в чем дело. Но сейчас не поговоришь толком, через полчасика эта бодяга закончится, и я тебе все объясню. Кстати, твоя старушенция пропала, что доказывает мою правоту, - Володя оглядел зал и покачал головой.

Алик решил, что Володя мистифицирует его, но, действительно, не сумел отыскать предмет своего интереса. Старушка, наверное, утомилась и пошла потихоньку в свою коммуналку, хотя трудно представить, как она бредет по улицам заполночь. Володины истории имели над Аликом чудесную власть. Понимать-то он понимал, что все рассказанное, мягко говоря, достроено, доведено до метафорического плана и к действительности отношение имеет такое же, как спектакль о революции к революции. Но пока Володя рассказывал свои новеллы и даже некоторое время после, верил безоговорочно, и никакое сознание, паскудным скептическим краешком своим отмечающее-таки несообразности в повествовании, не мешало ему. Правда и вымысел, то есть оценка услышанного, как правды, или вымысла, жили в Аликовом восприятии параллельно и суверенно, как жена и любовница в его сердце - нигде не пересекаясь и не мешая друг другу, а напротив придавая жизни остроту, какую не мог ей придать печально сомневающийся Аликов темперамент. Сегодня представился случай связать реальность - старушка была из собственной реальности Алика - и Володины блуждания по ее заграницам. Алик позавидовал виновнику торжества - подводнику, который освободился так быстро и легко. И все же, эта свадьба тоже кончилась, и заповедная рюмочная ласково встретила своих героев.

- Володя, все-таки поздно, может, отложим историю? - нерешительно поинтересовался Алик.

- Да какой же ты после этого джигит? - возмутился друг. - А традиция, она тебе что, хвост собачий? Не жмись, нам же на машину добавили сотенную, минут сорок у нас есть.

Взор Володи привычно затуманился, голос обрел вкрадчивую глубину, словно ущелье выстланное бархатом. Стены рюмочной раздвинулись и пропали вовсе, рассказчик и слушатель медленно вступили в заповедную ничью зону, затерянную во времени.

- Я столкнулся с подобным явлением очень давно и так же случайно, как и ты, - издалека начал Володя. - Мамина тетя жила с незапамятных времен в громадной коммунальной квартире, по меньшей мере пять бесхозных старушек обреталось в ней. К ним не ходили родственники, не навещали подруги. Но! Володя поднял пухлый указательный палец. - Четверо из старушек организовали что-то вроде лиги Бдительных Наблюдающих и Вмешивающихся. Они активно участвовали в коммунальных склоках, следили за графиком мытья полов, докладывали всем жильцам о злостных нарушениях Верочки при пользовании ванной и вреде, причиненном Палычем общей газовой плите. Они пили сообща жиденький чай и по очереди ходили в аптеку. Они вместе слушали по радио новости и сидели на лавочке у подъезда. И лишь пятая удовольствовалась ролью только наблюдающей. Не ходила в гости к соседкам из объединенной Лиги, не варила овсяного киселя на кухне, более того, не посещала аптеку. Я-то, по малости лет, не обращал на это внимания, но другие старушки серчали и жаловались соседям, что бабулька зазналась. Много о себе понимает, стало быть. В тридцатые годы с такими сами знаете, как поступали. А и не только в тридцатые. Рано или поздно соседи заинтересовались, что за старушка такая, которая не болеет никогда и в аптеке не появляется. Чайник кипятит, конечно, но что готовит, что ест - неизвестно. Пенсию ей не приносят, как всем прочим. Говорит, что сама на почту ходит, но кто ее знает. Начали за бабкой присматривать. Выследили, что и на почту не ходит, и не ест, похоже, вовсе. Стали выяснять, кто такая, кто родственники, окольными путями, конечно. Ну, у кого-то из соседей зять в милиции, у кого-то теща в ЖЭКе. Бабка оказалась ничья и ниоткуда. Нет у бабки никаких земных привязок. Очень странно, но чего не бывает. Так бы оно, может, и забылось, если бы не случилось происшествия с водопроводом. То ли в трубы что-то попало, то ли на кухне кран не помыли в очередь, как положено, но все жильцы, все, кто был в квартире на тот момент, траванулись. Ничего страшного, обычное бытовое отравление. Нескольких, кто неотложку по неопытности вызвал, правда, свезли в Боткинские бараки, но большинство отделалось расстройством стула и температурой. Конечно, доходило до смешного - или трагического, как посмотреть. Туалет-то в квартире один. Кто в очереди стоит, кто с баночками бегает. Атмосферка в квартире - не продохнуть, в прямом смысле. Тут уж все на виду: кто сколько раз по нужде сбегал, кто дольше положенного сидит, ну и так далее, коммуналка, как-никак. Старушка наша в разборках, как обычно, не участвует, в туалет не ходит вовсе. Сама, значит справляется. Дух опоры на собственные силы. И не болеет ничем, нет у нее отравления. Соседям в разгар эпидемии это до лампочки, но едва первые из них поступили в больницу, система заработала. Времена стояли общественные. Сразу СЭС, проверки, врачи набежали: всех жильцов осмотреть. Сунулись к старушке - заперто. Ушла - нет, неизвестно. Никто не видел, чтобы уходила, но особенно никто и не следил в те дни, не до чужих старушек, пусть бы и соседок. Совместным решением вынесли: мало ли чего. Вдруг умерла старушка, не выдержал ее организм отравления, она и в аптеку не ходит, не привыкшая к болезням-то, вот, по первости и надорвалась, не снесла. Вызвали участкового, к его приходу все уверились, что беда со старушкой. Жильцы взволновались, даже очередь в туалет поубавилась. Дверь взломали. В комнате чистенько, бедненько. Все, как у всех старушек, но чего-то все же не хватает: салфеточки, там, на этажерке, фотокарточки на стене. И старушки. Старушки тоже не хватает. Нету ее. Вещи висят: пальто, да халат. А самой - нет. И все. Не появилась старушка в квартире больше никогда. Через полгода Верочка комнату себе прибрала, мальчик у нее родился. Соседи даже не возмущались. Тяжело Верочке в одной комнате с мужем, свекровью и двумя золовками. Про старушку забыли. Лет через десять мамина тетя умерла, я ту квартиру больше не посещал. Прошло еще сколько-то лет, и я оказался под Новгородом, в большой, довольно-таки, деревне, мы там выездной спектакль делали для колхозников. Иду я себе перед выступлением по полям-лугам, они колосятся, как надо, дубрава рядом шумит, как положено, птички поют, коровы пасутся - идиллия, одним словом. Иду я полем, иду опушкой, вдруг навстречу махонькая бабулька, в деревню поспешает. Ну, думаю, бабка за грибами ходила, за колосовиками - дело в июле было. Нет, гляжу, без корзинки, бездельная какая-то старуха, странная. Пригляделся я, так бы, может, и внимания не обратил, но забавным мне показалось, что старушка так далеко от деревни забрела на прогулку, смотрю, а это та самая старушка из теткиной квартиры. И за столько лет ни капельки не изменилась. Конечно, они меняются меньше, чем мы, но все-таки, сколько-то должны. Платочек на ней тот же и платье то же. Надо же, не помнил, если бы попросили описать, а как увидел - сразу узнал и платье, и платок.

- Здравствуйте, - говорю, - бабушка! Вы меня не помните? Я Натальи Александровны племянник.

- Нет, милок, - отвечает, - не знаю никакой Натальи Александровны.

И ходу, ходу, да шустро так. Не по себе мне стало. Поклясться могу, как ты давеча, та же старуха, точно. А потом уже, в городе, да и не в этот год, натолкнулся на забавную статейку в научно-популярном журнале. Оказывается наш институт старения...

- Не знаю такого института, - перебил Алик.

- Конечно, не знаешь, - спокойно заметил Володя, - он засекречен, им КГБ ведал.

- Но сейчас-то он должен быть известен?