Круть (с разделением на главы)

Коллеги даже не стали утруждать себя выходом в дверь — просто исчезли один за другим, прямо где стояли. Ломас явно испортил им настроение на целую неделю.

Как только мы с адмиралом остались одни, он сел на свой служебный трон под портретом основателя корпорации Гольденштерна (чёрная хламида, золотой свет из капюшона вместо лица) — и указал на кресло для посетителей перед циклопическим столом.

— Зачем эти загробные видения? — спросил я, садясь. — Я ведь страдал и мучился. Неужели ваше мрачное чувство юмора…

Ломас поднял ладонь.

— Easy-peasy.

— Что «easy-peasy»? Я вполне спокоен.

— Моё мрачное чувство юмора здесь ни при чём, — сказал Ломас. — Если бы я руководствовался им, вы смеялись бы до сих пор. Эти видения нужны исключительно для вашего здоровья. Душевного и вообще.

— То есть, адмирал?

— «Easy-Peasy» — это, если вы не поняли, не присказка. Это название новой реабилитационной технологии, применяемой после длительного погружения. Ваш мозг возвращается к нормальному модусу функционирования по оптимальной перцептуальной траектории, рассчитанной корпоративными нейросетями.

— Это была оптимальная траектория? Да я чуть от страха не обделался.

— Лекарство может быть горьким. Но это лекарство. Правильный выход из коммутационного стресса важен для здоровья. Времени у нас мало, поэтому нейросеть заодно показала вам превью вашего следующего задания. По моей просьбе.

Я вспомнил бородатых мужей, ведущих хоровод в северных зарослях. Так вот что это было.

— Без вашего цирка было бы куда меньше стресса.

— Не скажите. Человеческий мозг — это сложнейшая структура, Маркус. Огромная канцелярия, где на разных этажах происходит много непонятного. Можно обманывать эту канцелярию сколько угодно, но нельзя позволять ей видеть обман.

— Мы отлично знаем, что это обман. Корпорация именно им и торгует.

Ломас засмеялся.

— Мы — это кто? Этаж, где обитает ваша личность, для внутренней канцелярии не слишком важен. А вот дыры в подсознании, нестыковки и разрывы реальности, замеченные более глубокими слоями психики, кончаются душевной болезнью. Соединяя конфликтующие части опыта в болезненную, но непрерывную последовательность, мы увеличиваем срок годности вашего мозга.

— Вот как, — сказал я.

— Да. Природа делает то же самое каждый раз, когда вы просыпаетесь. Но у неё это выходит почти мгновенно, а мы только учимся. Нам приходится рассказывать мозгу целую историю. Маршрут пробуждения должен быть обдуманным. Всё решает нейросеть, и продиктовано это заботой о вашем здоровье, поверьте… Кстати, раз уж мы заговорили о здоровье. Коньяку? Сигару?

— Чувствую, что вернулся на службу. Не откажусь.

И коньяк, и сигары были маскировкой дополнительных контуров контроля, которые Ломас подключал к чужому цереброконтейнеру. Все знали, что таким образом он просвечивает собеседника лучше любого полиграфа, но мне это казалось излишним. Просвечивать нас незачем, потому что нас редактируют. Мы всегда именно такие, какими корпорация хочет нас видеть.

Раскрылась дверь, и вошла пожилая ассистентка с подносом. На нём стояли хрустальный графин с коньяком, два огромных стакана и пепельница с раскуренными сигарами. В воздухе запахло социалистической революцией: именно о ней, по словам Ломаса, напоминал ему дым чёрного табака.

— С возвращением, Маркус!

Ломас поднял стакан, и мы чокнулись. После пары глотков моё настроение улучшилось. На самом деле всё было прекрасно. Второй таер — это второй таер. Лучше только третий, но его корпоративным следователям не дают. Его берут сами разные биржевые брокеры, лидеры угнетённых масс, баночные бьюти-блогеры и другие вожди человечества.

— Это правда насчёт второго таера? — спросил я.

— Да, — ответил Ломас. — Но есть немного мелкого шрифта. Чтобы получить дополнительные двести лет в банке, вы должны отработать в нашей корпорации до конца первого таера. Ещё семнадцать лет, если не ошибаюсь.

— Ожидаемо, — сказал я.

— Вы обещали богам и заступникам сделать всё, что они пожелают, — улыбнулся Ломас. — Корпорация услышала мольбу и спасла вас из вечной тьмы. Будьте же верны слову, как положено мужчине и воину. Тем более императору.

— Вы говорили, что нейросеть прокачала сквозь меня весь этот скрипт в медицинских целях.

— Одно не мешает другому.

— Знаете, адмирал, — сказал я, — Эйнштейн в качестве примеров бесконечности приводил милосердие божие и человеческую глупость. Жаль, что он не был знаком с вашим цинизмом.

Ломас улыбнулся ещё шире.

— Мы не просим много. Просто потрудитесь ещё. Начальство вами довольно.

— Начальство — это вы?

— А вам хочется видеть во главе отдела кого-то другого?

— Как вы могли такое подумать?

— Мог, Маркус. Этим другим через пару десятков лет можете стать вы сами. А я буду с грустью глядеть на вас вниз с потолка. Как только что вы в сенатской курии.

— Значит, — сказал я, — семнадцать лет работы, а потом второй таер. Спасибо прекрасному Гольденштерну за нашу счастливую старость… Вернее, вечную молодость.

Улыбка Ломаса стала кислой — он показывал, что заметил шутку, но не оценил её. Про Гольденштерна не шутят. Вернее, шутят, но в ответ не смеются. Тонкости корпоративной этики.

— Скажите, в Риме было неплохо? Я пожал плечами.

— Кое-что стыдно вспоминать.

— Вы ничего не помните про события и эксцессы во время Элевсинского таинства?

Я отрицательно покачал головой.

— Жрецы объяснили, что после разговора с богами такое бывает.

— Вот и хорошо. Но Рим после возвращения из Элевсина вы должны помнить.

— Да, помню, — ответил я. — В основном разные бытовые подробности. Всякие свинства и зверства, связанные с императорским досугом. Гигиеничнее было бы забыть.

— Ну, не скромничайте. Вы даже писали по-латыни на восковых табличках. Кое-что вам удалось. Особенно опыт под названием «Об обладании с винопитием и без». Я два раза прочёл. Если заменить вино на коньяк, а обладание на служебный инструктаж, прямо новые горизонты для старика-адмирала.

— Надеюсь, — сказал я, — вы понимаете, что всю моральную и юридическую ответственность несёт моя римская идентичность.

— Несомненно. Это касается всего вашего римского досуга.

Мне захотелось как можно быстрее сменить тему.

— Что я сделал, чтобы заслужить второй таер? Спас человечество?

— Примерно, — ответил Ломас. — Обнажили, так сказать, некоторые критические уязвимости современного уклада жизни. Поэтому вам и стёрли память.

— Я был бы признателен, если бы вы мне по секрету напомнили, в чём дело. Хотя бы намекнули.

— После возвращения из Элевсина вы выполняли функции нейросети «Порфирий». Её в это время восстанавливали из бэкапов и модифицировали. Структуры корпоративной безопасности благодаря вашему расследованию получили бесценный практический опыт — мы будем осмыслять его годами. Теперь модифицированный Порфирий снова на рабочем месте. Поэтому вас вернули домой.

— Мне положен отпуск?

— Отпуск вы провели в Риме. Время после Элевсина можете считать подарком корпорации. Даже у меня не бывает вакаций, где я становлюсь римским принцепсом.

Пожил бы он в Риме в моей шкуре, подумал я. Но спорить не стал.

— Так уж необходимо было зачищать мне память?

Ломас кивнул.

— Выполняя задание, вы приобрели знания, несовместимые с жизнью. Я искренне рад, что победила жизнь.

— Так решила корпорация, — сказал я.

— Уверен, это правильный выбор. Но даже о нём вам лучше забыть. Не беспокойтесь, мы сами сотрем всё, что потребуется.

— Неужели с Римом связаны настолько чувствительные для нашего времени вещи?

— До того чувствительные, — ответил Ломас, — что наши перестраховщики стёрли вам много функциональной памяти о нашем мире тоже. Там, где возможны были оверлэпы.

— Функциональную память можно восстановить? Я смогу работать?

— Не волнуйтесь, — сказал Ломас. — Это не критично. Мы подключим вас к системе HEV.

— Что это?

— High Executive Vernacular. Информационный канал, с которым работают высшие чины корпорации. В том числе и я сам. Вы замечали, что я никогда не торможу разговор для получения дополнительных данных?

— Много раз, — кивнул я.

— Это не потому, что я их не получаю или знаю всё. Просто система как бы останавливает время и позволяет ознакомиться со всей необходимой информацией, пока собеседник замирает в неподвижности.

— Вот как? Корпорация может управлять временем?

— Субъективным временем, — ответил Ломас. — Объективное не останавливается. Ваш мозг сильно разгоняется, и вы узнаёте всё необходимое так быстро, что в вашем общении с другими не возникает лакун. Для здоровья это безопасно. Ну, почти.

— Я всегда думал, — сказал я, — что мозг нельзя особенно разогнать.

— Верно. У телесного человека мозг не может работать быстрее из-за связи с телом. Это забарьерный орган — энергию туда быстро не проведёшь и метаболизм сильно не ускоришь. Но у мозга в банке часть проблем исчезает. Вам понравится.

Стоящие на столе часы в виде печального ангела с косой издали трель, и Ломас сделал серьёзное лицо.

— К делу, Маркус — время не ждёт. Вы получаете следующее задание не просто как корпоративный следователь. Вы единственный в отделе мист, инициированный в таинства Элевсина.

— Я ничего о них не помню.

— Возможно. Но посвящение отразилось на глубочайших слоях вашего подсознания. Поэтому вам будут поручаться особые дела. Находящиеся на грани здравого смысла. Мистические. Неразрешимые. Наш контрагент в новом расследовании — Ватикан.

— Ватикан?

— Именно. Как вы знаете, я не только адмирал. Я ещё и епископ. Поэтому представители Римской Мамы вышли на связь напрямую со мной. Секретность, в том числе от остальных сотрудников корпорации — условие Святого Престола. Так попросила мать Люцилия.

Мать Люцилия? Похоже, мою римскую молитву услышал не один Ломас. Или это тоже часть нейросетевого протокола?

— Простите, кто?

— Мать Люцилия, — повторил Ломас. — Easypeasy, Маркус. Она прибудет проинструктировать вас лично. Не удивляйтесь ничему из того, что услышите.

Ангел смерти на часах издал ещё одну трель, и на подносе с коньяком возник третий стакан. В кабинете Ломаса появилось ещё одно кресло: красный бархат подушек, изогнутые ножки, резное золочёное солнце над спинкой. Своё кресло в кабинете Ломаса. Немыслимая честь.

2

Несколько секунд кресло было пустым. А затем в нём возникла пожилая седая дама в красной кардинальской мантии.

Мантия выглядела выцветшей и застиранной. Видимо, баночные стилисты давали понять, что кардиналка равнодушна к богатству и переехала в цереброконтейнер лишь для того, чтобы лучше служить другим.

— Маркус Зоргенфрей, — произнес Ломас. — Специальный агент по особо важным делам. Мать Люцилия. Особая представительница Римской Мамы. Ну, за встречу специального с особым…

Ломас взял стакан и отпил коньяку. Мы с матерью Люцилией последовали его примеру — но кардиналка едва коснулась жидкости губами.

— Большая честь встретить вас, мать Люцилия, — сказал я. — Спасибо за ваши молитвы.

— Как мамская нунция, — ответила мать Люцилия, — я молюсь за мир, но реже, чем хотелось бы. Просто не хватает времени. Я занимаюсь другими вопросами. В том числе связями престола с нулевым таером.

— Они у баночного престола ещё остаются? — невинно спросил я.

Не уверен, что мой вопрос понравился матери Люцилии — улыбнулась она довольно кисло.

— Они есть и крепнут. Конечно, это правда — баночных прихожан у нас больше. Жизнь на поверхности планеты часто слишком жестока, чтобы человек мог обратить свой лик к любви и свету.

— Истинно так, — перекрестился Ломас.

— Вы, епископ, знакомы с нашей проблематикой, — сказала мать Люцилия. — А вот нашего молодого друга надо подготовить, иначе он не поймёт серьёзности ситуации.

Она повернулась ко мне.

— Поблагодарив меня за молитвы, вы, вероятно, иронизировали. Но если серьёзно — зачем, по-вашему, нужны монахи и монахини, молящиеся об общем благе?

Я пожал плечами.

— Он не понимает, — сказал Ломас. — Другое воспитание.