Смотритель. Книга 1. Орден желтого флага

— Куда тогда делся Ветхий мир?

— Он там же, где был, — сказал Смотритель. — То, что наша историческая наука называет Катаклизмом, — просто момент разделения. Так сказать, отпочкования нового мира от прежнего, оставшегося на месте. Катаклизм — это миф, объясняющий отсутствие связи с прошлым, исчезновение всех памятников культуры, всего материального наследия человечества. Почти всего — кое-что было нами…

— Реставрировано, — предположил я.

— Воссоздано, — поправил Смотритель. — С абсолютной точностью, во всей древней красе и величии. Но наши пирамиды, наша арка Константина, наш Нотр-Дам — это просто копии. Мы этого не скрываем. А, например, Михайловский замок, где мы сейчас находимся, — это не копия, а развитие идеи, когда-то положенной в основу петербургского дворца Павла Алхимика.

— Что случилось с Ветхой Землей? — спросил я.

— Ничего. Земля даже не заметила рождения Идиллиума.

— Я не понял, — сказал я честно.

— И немудрено, — улыбнулся Смотритель. — Отвези-ка меня вон к той фреске…

Он поднял палец и показал, куда.

Фреска изображала человека в камзоле и парике. У него было грубо-чувственное лицо боксера — а волосы на его голове вполне могли быть и собственными, причесанными так, чтобы походить на парик (подобный конформизм требовался при дворе любого лысого короля).

Я знал, конечно, кто это. Это был Господь Франц-Антон в своей земной ипостаси — до того, как он стал Избранником и Благодатью, оживляющей мир. Но такого реалистичного (чтобы не сказать безжалостного) портрета я не видел никогда.

— Господь Франц-Антон? — спросил я.

— Да и нет, — ответил Смотритель.

— Что значит «да и нет»?

— Этого человека звали Франц-Антон Месмер, — сказал Смотритель, подчеркнув интонацией слово «человека». — У него было две разные жизни. Нам он известен как божественное существо, стоявшее у истоков Трансмиграции и нашего возрождения после Катаклизма. Наша сегодняшняя теология утверждает, что он овладел властью над Флюидом по воле Верховного Существа, вывел людей в новый мир — и передал свое искусство охраняющим наш мир Ангелам. А на Ветхой Земле его знают как ученого, создавшего странную и не особенно научную теорию животного магнетизма, объявленную позже шарлатанством. «Флюидом» в те дни называли силу, которую он якобы приводил в движение своими пассами…

— Звучит как святотатство, — покачал я головой. — Скажи я нечто подобное в фаланстере, меня бы выпороли розгами.

— Сейчас я постараюсь все объяснить, — сказал Смотритель. — Франц-Антон Месмер был ученым, изучавшим, помимо прочего, гипноз. Вернее сказать, внушение — слово «гипноз» в те дни еще не употребляли. Он жил при короле Луи Шестнадцатом, и тот проявлял серьезный интерес к его опытам. Правда, интерес временами сменялся недоверием… Но это неважно. Месмер сделал великое открытие. Вернее, заново открыл то, что было известно людям в глубочайшей древности.

— Что? — спросил я.

— Если внушить человеку некоторую иллюзию, — сказал Смотритель, — в его субъективном пространстве она может стать реальностью.

Я усмехнулся.

— Это знает любой, кто видел сны, Ваше Безличество. На этом основано Великое Приключение любого солика. Некоторые смелые и едкие умы даже называют «каминг ин» всего лишь сновидением длиною в жизнь.

— Спасибо за напоминание, — улыбнулся Смотритель. — Но Месмер открыл нечто большее.

— Что именно?

— Если внушить одну и ту же иллюзию нескольким людям — так, чтобы они разделяли ее полностью, — для них она станет реальностью уже не субъективной, а объективной. Общей для всех. Это будет реальность, где они окажутся вместе. Они вступят в общение и начнут обсуждать свою коллективную галлюцинацию, укрепляя ее каждой связанной с ней мыслью и сказанным про нее словом. Чем сильнее они будут убеждены в ее подлинности, тем прочнее и непоколебимее сделается их новый мир.

— А вот это звучит неправдоподобно, — сказал я. — Говорят, величайшая трагедия соликов именно в том, что они не могут уходить в Великое Приключение вдвоем. Само слово «солик» пропитано одиночеством. Они вынуждены возвращаться из своего мира, чтобы любить по-настоящему — и рожать настоящих детей. Нас учили, что это закон. Он гласит: «То, что видит один, может быть создано его умом. То, что видят двое, создано Верховным Существом».

— Верно, — согласился Смотритель. — Совершенно верно. Этот закон отделяет общее от частного в практическом смысле. Но Верховное Существо вовсе не возражает, чтобы двое или трое увидели одно и то же. Проблема в том, как такого добиться.

— Я думаю, это невозможно, — сказал я. — Когда нам в школе показывали одну и ту же картину, а потом прятали ее, все воспроизводили ее чуть по-разному. Подключалась фантазия. А заставить фантазию нескольких людей работать абсолютно одинаково невозможно.

— В этом и заключалось открытие Месмера, — ответил Смотритель. — Он понял, как это сделать.

— Как?

Смотритель указал на следующую фреску — и я подкатил кресло к ней.

— С помощью вот этого прибора.

На стене было изображено устройство очень странного вида. Оно походило на большую дубовую бочку, сделанную дорогим мебельным мастером, — ее покрывали инкрустации. Из бочки торчало восемь металлических удочек. С них свисали длинные стержни, тоже из металла. На крышке бочки помещалась круглая решетка, соединенная с удочками чем-то вроде шлангов. К бокам бочки крепились серые веревочные корсеты — в них, видимо, одевали (или впрягали) людей. Во всем этом было что-то инквизиционное, устрашающее.

— Это так называемый baquet, — сказал Смотритель. — Мы до сих пор называем его по-французски — только вместо «бакэ» иногда говорим просто «бак». Его использование у нас строго регламентировано — и засекречено до такой степени, что никто сегодня даже не помнит о его существовании. За этим следят не люди, Алекс. За этим следят Ангелы. Нам пришлось переписать собственную историю, чтобы скрыть ту роль, которую этот невзрачный деревянный чан сыграл в становлении Идиллиума.

— Если бы меня попросили определить назначение этого устройства, — сказал я, — я бы предположил, что это… э-э… прибор для электрических пыток попавших в инквизицию аристократов.

— Почему именно аристократов?

— Для простолюдинов никто не стал бы так стараться. Я имею в виду инкрустации.

Смотритель засмеялся.

— Ты угадал с точностью до наоборот, — сказал он. — Этот прибор доставлял аристократам ни с чем не сравнимое наслаждение.

— Как он работал?

— Очень просто. Мастер-иллюзионист, в нашем случае сам Франц-Антон, заставлял себя мысленно увидеть особое пространство. Скажем, некий очарованный остров. Он представлял его себе во всех подробностях, в чем ему помогали художники и декораторы, продумывавшие это измерение вместе с ним. И, чего таить греха, аптекари, снабжавшие его определенными субстанциями, призванными подстегнуть воображение. А потом, когда иллюзия становилась для него равноценной реальности — в чем ему первоначально тоже помогали вещества, — он подключал себя к baquet, и остальные соединенные с прибором медиумы, следуя инструкциям и указаниям, начинали видеть то же самое, что он.

— С открытыми глазами?

— Сперва с закрытыми. Им иногда завязывали глаза. Неважно. Главное заключалось вовсе не в том, что все медиумы видели одно и то же. Главное было в другом.

Смотритель сделал паузу, как бы подчеркивая то, что прозвучит следом.

— Если этих настроенных на одну и ту же мысленную волну медиумов оказывалось достаточно много — обычно восемь или двенадцать, по числу вершин павловского креста, — их коллективная галлюцинация приобретала такую силу, что начинала втягивать в себя людей, просто оказавшихся рядом с baquet и не подключенных к его электродам. Они начинали видеть новый мир вместе с медиумами Месмера. Чем больше оказывалось втянутых в галлюцинацию, тем прочнее она становилась — поскольку новые участники тоже становились ее каталистами. Люди могли перемещаться по ней и даже оставаться там надолго.

— А что происходило с их телами? — спросил я.

— Они попадали туда в своих телах. Или, во всяком случае, так это ими переживалось.

— Подождите, Ваше Безличество. Допустим, некий человек входит в это новое измерение, а кто-то другой смотрит на его тело. Что видит этот другой?

— Алекс, — сказал Смотритель, — первые опыты Месмера — те, которые давали подобный результат, — проводились в глубокой тайне. В особой атмосфере, исключавшей присутствие непосвященных. Если кто-то смотрел на участника опыта, то он гарантированно находился возле baquet с подключенными к нему медиумами. Тем самым он становился участником опыта сам.

— Медиумы перелетали в новый мир вместе со своим баком и зрителями?

— Нет. Медиумы оставались на своем месте, во всяком случае вначале. Но рядом с ними открывался вход в новый мир. Именно этот вход они и позволяли увидеть другим.

— Хорошо, — сказал я. — А насколько устойчивым оказывалось это новое измерение? Как долго его видели участники опыта?

— Его видели до тех пор, пока медиумы продолжали сидеть вокруг baquet. Мало того, медиумы могли сменяться — по одному или по двое, пока остальные продолжали видеть то же самое. Великий Каталист — то есть сам Франц-Антон — должен был при каждом сеансе лично зажигать иллюзию, подключая других к своему сознанию. Но когда на очарованном острове оказывалось достаточное число людей, уже ни ему, ни медиумам не надо было делать особых усилий. Они выполняли просто роль страховки. Месмер мог покинуть свое место у baquet и гулять по очарованному острову лично — особенно после того, как изобрел каску, позволявшую поддерживать связь с baquet через Флюид. Вот как она выглядела первоначально…

Смотритель указал на следующую фреску.

Я увидел лицо Месмера в профиль на фоне каких-то скал. На его голове было нечто среднее между медной пожарной каской и античным военным шлемом. У этого шлема был гребень из множества тончайших металлических штырьков. Каждый кончался медным шариком в форме человеческой головы — размером с горошину.

Из таких же медных голов до сих пор делали свои четки монахи Желтого Флага.

— Потом шлем научились делать в виде шляпы, — сказал Никколо Третий. — Металлические резонаторы прятали в поля, и Месмер ходил по очарованному острову в треуголке. Теперь даже избранные клиенты не понимали назначения бака — они были уверены, что все держится на внушении Франца-Антона. А когда народу собиралось много, Месмеру уже не требовалось усилий, чтобы сохранить иллюзию живой и свежей. Достаточно было просто глядеть по сторонам.

— Хорошо, — сказал я, — а какова была… э-э-э… мощность бака?

— В каком смысле?

— Ну, какого размера иллюзию можно было создать с помощью одной такой бочки?

Глаза Никколо Третьего в прорезях маски стали круглыми.

— А каков размер иллюзии, Алекс?

— Ну, я неправильно выразился. Не размер, а… Наверно, масштаб?

— Мой друг, — ответил Никколо Третий, — иллюзия по своей природе есть понятие… я бы сказал, логическое. Она или есть, или ее нет. И если она есть, то ее размер и масштаб могут быть любыми, потому что они тоже иллюзорны.

— Да, — согласился я, подумав. — Это так… И что произошло дальше?

Смотритель указал на следующую фреску, и я покатил кресло к ней.

На стене была изображена вереница придворных — словно бы длинная куртуазная очередь к королевской туфле. Рисунок был не особо подробен, но Смотритель хлопнул в ладоши, и фреска ожила.

Я увидел, как группа разряженных кавалеров и дам проходит между золотыми портьерами, разделяющими пополам большой дворцовый зал. Казалось, они играют в какую-то галантную игру. Окна зала были зашторены, на стенах горели свечи — словом, все выглядело как во время зимнего бала… Почти все.

Возле прохода в портьере стоял baquet — а вокруг сидели похожие на ливрейных лакеев медиумы с завязанными глазами. Их лбы были прижаты к металлическим штырям, соединенным с крышкой устройства.

Потом мы словно приземлились на парик одного из кавалеров — и вместе с ним прошли сквозь золотую портьеру.

По ту ее сторону зала уже не было.

Там был простор, закат, деревья ухоженного парка, мраморные беседки, дворец с красноватыми от вечернего солнца статуями на крыше… Больше всего меня поразило, что паркет перешел прямо в присыпанную розовым гравием дорожку. Люди уходили по ней далеко-далеко — и их фигурки терялись в дымке.

— Месмер открыл перед аристократией новый тайный мир, перед наслаждениями которого померкли соблазны Версаля и Трианона, — продолжал Никколо Третий. — Общество «Идиллиум», как называли себя эти люди, было секретным. И принадлежность к нему вскоре стала отличительным знаком высшей элиты человечества…

Смотритель сделал мне знак, и я покатил его кресло вперед.

Мы не останавливаясь проехали мимо нескольких фресок: дамы на лужайке ловили большими сачками крылатый мяч, возбужденные господа в треуголках расстреливали из пушки бредущего в их сторону дракона, два примитивных монгольфьера соревновались друг с другом в скорости, роскошный корабль несся по водной воронке к разверстой пасти какого-то чудовища (румяный господин и две дамы в развевающихся платьях, стоявшие на палубе, не проявляли страха и глядели на чудище с веселым интересом).

— Месмер назвал созданное им пространство наслаждений латинским словом Idyllium. Но это не был мир, известный нам сегодня. Его иногда называли «Очарованный Остров» — в те дни он был неизмеримо меньше. Месмеру стоило больших усилий объяснить самым любознательным из своих клиентов, особенно из числа англичан, что не существует секретной карты, позволяющей приплыть к этому острову на корабле из Лондона. Доказательства у него были — на Идиллиуме происходили вещи, невозможные на Земле. Так что в конце концов Месмеру поверили даже самые опытные мореплаватели. Месмер обладал изрядным воображением, но, чтобы поддерживать интерес избалованной и пресыщенной публики, усилий одного ума оказалось уже недостаточно. Ему пришлось создать так называемую «Академию Идиллиума». В нее вошли лучшие художники и писатели того времени, объединившие усилия своего воображения, чтобы помочь в создании нового мира…

Смотритель сделал мне знак остановиться.

Фреска напротив нас изображала большую комнату с камином, где развалившиеся в креслах господа в париках и камзолах держали нечто вроде совета. В руках у них были странные массивные трубки с короткими мундштуками, а на столиках стояли бутылки и еще какие-то химического вида мензурки.

— Что это? — спросил я, указав на одну из трубок.

— Опиумная курильница. Примерно в то время, кстати, и возникло выражение pipe dream, означающее недостижимую мечту или безумный план. Разница была в том, что коллективные видения Академии Идиллиума не рассеивались вместе с дымом, а превращались сперва в эскиз, а потом, с помощью медиумов Месмера, в реальность. Правда, пока еще в условную и временную реальность. Но по сути Месмер открыл своей пастве новый мир.

И хоть мир этот был известен избранным в Европе и даже Америке, он оставался тайной для всех остальных.

— Но как можно было сохранить целый мир в тайне?

Смотритель усмехнулся.

— Тайну удавалось сохранить именно потому, что этот мир не был реальным до конца. Туда не попадали по собственной воле. Поэтому слава Месмера росла, но истинное содержание его опытов не было известно за пределами круга посвященных. Люди знали лишь то, что участники опытов Месмера переживают удивительные видения. У него появилось огромное количество имитаторов, строивших похожие чаны с железными электродами, подключенными к лейденской банке. Шарлатаны били током своих подопечных — обычно буржуа среднего достатка, — гипнотизировали их, вызывали у них грубые галлюцинации и объясняли, что это и был magnetisme. Для большинства клиентов из мелкого дворянства и буржуазии «месмеризм» был просто экзотическим способом приобщиться к высшей социальной касте…

Следующая фреска изображала здание в разрезе — во всех его этажах, в одинаковых тесных комнатенках возле чанов с электродами сидели люди, явно не относящиеся к сливкам общества. Это была, судя по всему, перерисованная и раскрашенная старая карикатура.

— Для шарлатанов и имитаторов «месмеризм» стал набором легко воспроизводимых эффектов — смесью примитивного гипноза с тем, что сегодня назвали бы шоковой терапией. Многие врачи и авантюристы пытались самостоятельно лечить магнетизмом больных. И небезуспешно — некоторые действительно исцелялись от неврозов. Что касается безумных галлюцинаций и видений, то в них у месмеристов полусвета, — Смотритель выделил последние слова насмешливой интонацией, — тоже недостатка не было, поэтому слухи о невероятных событиях никого не удивляли. В известном смысле название «животный магнетизм», как окрестили профанную часть месмеризма, очень подходило — толпу, как стадо баранов, подвели к фальшивым воротам, хотя настоящий вход в тайну был совсем рядом…

Я услышал звон колокольчика. Он раздавался где-то близко — но точного места я определить не мог.

Смотритель повернул голову, и я увидел появившийся в стене проход. Мне показалось, что Никколо Третий открыл его движением головы, зацепив взглядом часть стены и заставив ее отъехать в сторону.

В открывшемся коридоре стояли двое монахов в полевых рясах. У одного на голове была черная треуголка с золотым позументом — парадный атрибут Смотрителя. Бритую голову второго покрывали вытатуированные букли парика, как принято у монахов Желтого Флага. Он держал две связки прутьев с торчащими из них топориками.

Это были знаки достоинства Смотрителя — фасции. Раньше я видел их только на парадных портретах. Они заключали в себе эссенцию власти, и молва приписывала им неизъяснимые мистические силы (в народе верили, что прикосновение к ним лечит экзему). В образованных кругах, понятно, над всем этим смеялись.

— Друзья, — сказал Смотритель, — прошу меня извинить. У меня срочное дело, и я вынужден вас покинуть. Но в самое ближайшее время я закончу свой рассказ.

Его кресло отделилось от моих пальцев, само проехало в проход и развернулось на месте. Смотритель кивнул нам, и я подумал, что стена за ним закроется так же, как открылась. Но произошло совсем другое.

Зал вокруг нас стал стремительно сжиматься — с такой скоростью, что я почувствовал на своей коже движение воздуха. Через несколько секунд мы с Юкой оказались в крохотном круглом помещении, где еле хватало места нам двоим. Фрески съежились в еле заметные узоры на его стенах, а четыре короля в углах зала сделались просто металлическими рейками на стенах.

Мы были в лифте.

Сквозь матовую стеклянную дверь просвечивал контур кресла и два силуэта — один с идеально круглой головой, другой в треуголке… Над креслом взлетела в прощальном взмахе рука Смотрителя, и мы поехали вниз.

Потом лифт остановился, и дверь отошла в сторону.

Я увидел кусты, остриженные шарами и пирамидами. Мягкая сила как бы выдавила нас с Юкой наружу. Сзади дунуло теплым ветром, и, когда я оглянулся, никакого лифта там уже не было.

Мы стояли в саду Красного Дома — на одной из прогулочных дорожек. Садовый голем щелкал большими ножницами недалеко от нас, придавая очередному кусту идеальную геометрическую форму.

— Господь Франц-Антон в помощь, — непроизвольно пробормотал я.

Мне вдруг показалось, что все окружающее может точно так же свернуться и за секунду стать чем угодно — дворцом или клеткой. Я никогда прежде не испытывал такой острой неуверенности в происходящем. Мне стало интересно, что скажет Юка, и я поднял на нее глаза.

— Идем пить чай, — улыбнулась она. — И знаешь что? Сегодня я позволю себе целых три шоколадных конфеты.