— Вот что значит ко всему внимательно относиться! — говорит директор.
— А в Швеции… — один очкарик встрял. Ему, наверно, завидно стало, что меня директор хвалит. — А в Швеции есть целый музей из вещей, найденных на свалке. Там всякие рукописи, первая лампочка Эдисона, первые печатные машинки…
Тут ещё одному, дылде такому, из шестого «б», захотелось, чтобы его похвалили. Он говорит:
— Первую лампочку не Эдисон изобрёл, а Яблочков!
— Вот и нет! — ещё один умник нашёлся. — Не Яблочков, а Ладыгин. Сам ты Яблочков!
— Подождите, подождите! — говорит Роберт Иванович. — Как ни заманчиво открыть такой музей, но всё же давайте говорить о деле… Значит, так: нашей школе скоро сто лет. Что бы нам такое придумать к юбилею, тем более что у нас есть такая замечательная фотолетопись?
Что бы нам придумать?
До чего я люблю эти наводящие вопросы — прямо обожаю! Главное директор сказал и вид делает, что усиленно думает, а все уже давно догадались, к чему он клонит, но тоже делают вид, что думают, — надо же человеку приятное сделать!
Вдруг малявка, которая про чучело талдычила, как бабахнет:
— Надо выпустить рукописный журнал!
Я даже удивился, но потом подумал, что она это нарочно сказала! Я тоже так люблю на эти наводящие вопросы бухнуть. Например, на новогодней ёлке затейник кричит:
А я изо всех сил как крикну: «Склероз!» Вот и она вроде этого. Но поглядел на неё — она глазёнками голубыми хлопает — дура дурой! Неужели, действительно, сообразить не может, чего от нас директор добивается?
— Нужно, — говорю, — организовать поиск людей, которые учились в нашей школе, по этим фотографиям!
— Да! — кричит Роберт Иванович. — Это замечательная мысль. Вот…
— Макаров, — говорю. — Шестой «а».
С первого раза, конечно, мою фамилию запомнить невозможно!
Тут дверь как распахнётся — и влетает завхоз. Красный, как огнетушитель, глаза безумные, по кабинету заметался, во все углы заглядывает.
— В чём дело, Андрей Лукич? — директор спрашивает.
— Убёг! Шахтёр убёг!
Я скорее к нему спиною стал и — как из пулемёта:
— Организуем поисковые группы, отыщем интересных людей… — И сам всё так поворачиваюсь, чтобы меня Лукичу видно не было, словно хочу директору в рот прыгнуть. — Рассказы интересных людей будем записывать на плёнку…
Роберт Иванович прямо заслушался.
— Верно! Верно! — поддакивает. — Андрей Лукич, вы не могли бы попозже, видите, у нас заседание кружка красных следопытов?
— Ага! — вздыхает Лукич. — Что за дети пошли! Ничего не боятся. Конечно! Разве его теперь найдёшь! — И выкатился из кабинета.
— Так! — хлопнул по столу рукой директор. — Вот…
— Макаров, — говорю, — шестой «а».
— Вот Макаров предложил интереснейшее дело! Давайте посмотрим сейчас альбом и наметим пути поиска!
Тут все к альбому бросились. Только я собрался смыться под шумок — не стану же я какой-то ерундой заниматься, — тут директор всех остановил:
— Постойте! Председателем нашего кружка предлагаю избрать Макарова из шестого «а».
Надо же, запомнил! Лучше бы не запоминал!
— Не! — говорю. — Я не могу председателем! Я всю работу завалю!
— Это почему же? — говорит Роберт Иванович. — Учишься ты на одни пятёрки, а мы тебе помощников дадим! Правда, ребята?
— Пра-авда! — протянули следопыты, а один мне язык показал — сам, наверное, в председатели метил. Вот и выбрали бы его! На здоровье! А мне это нужно как лягушке галоши! Но я так растерялся, что ничего не мог сказать, — ну и Роберт Иванович! То он моей фамилии не может запомнить, а то вдруг знает, как я учусь! Прямо я от удивления чуть на пол не сел.
Так всё шло прекрасно: с контрольной сорвался! От Лукича сбежал! И как настоящий детектив, чистое алиби имею: скажут, почему на контрольной не был, а я в ответ — пожалуйста, на заседание кружка красных следопытов ходил, которым сам директор руководит! Но быть председателем мне не блестит!
Роберт Иванович за столом восседает, красные следопыты вокруг него толкутся, над альбомом лбами стукаются — картинка! Мне от неё плакать захотелось!
— Давай! — приглашает меня Роберт Иванович. — Давай, Макаров, выбирай первым — ты альбом отыскал!
— Да ладно, — говорю, — я потом.
Слабая у меня надежда была, что следопыты как накинутся — всё расхватают и мне ничего не достанется.
— Не скромничай! Давай прямо с первого листа.
Все в альбом носы уткнули! Малявка даже ахнула. Там жёлтая фотография: трое военных — у одного лицо всё бинтами завязано — и пионеры. А под снимком подпись: «На встречу к нашим пионерам пришли герои-орденоносцы, участники боёв за Халхин-Гол, бывшие выпускники нашей школы».
— Не! — говорю. — Это Халхин-Гол! Это надо испанский язык учить!
Роберт Иванович глаза вытаращил:
— Зачем испанский?
— Придётся же в Испанию писать! Ветеранов разыскивать!
Тут все замолчали, а один дылда, который мне язык показывал, как захохочет:
— Умираю! Он думает, Халхин-Гол — в Испании! — У него прямо истерика началась, как у Анны Карениной в кино.
И все тоже:
— Ха-ха-ха! Испания! Хи-хи-хи! Серость! Не знает, где Халхин-Гол!
Все смеются, заливаются. Я сначала растерялся, потому что, действительно, не знал, где этот Халхин-Гол! И вообще что это! Город, гора или пустыня. Но то, что я этого не знал, ещё не означало, что я глупый! Я, может, поумнее их всех!
— Ах так! — закричал я.
Как повернусь, как побегу из кабинета! Как будто я на них очень обиделся! Ну просто возмутился! Как будто я такой нервный, что не могу их смеха выдержать! И в раздевалку! Рванул, как спринтер! Никто ничего, наверное, и сообразить не успел, а я шапку в охапку и — домой!
Портфель мне Васька обещал занести, и я бежал налегке. Светило солнце, небо было голубым и морозным! Хорошо быть умным и хитрым! Эти следопыты думают, что если они чего-то там в книжках вычитали, хоть про этот Халхин-Гол, хоть про что, так и умные… Нет, это я умный! Их теперь, наверно, Роберт Иванович ругает за то, что они такие грубые и нечуткие! А мне их смех до лампочки!
Один раз я у Аги варенье съел — целую банку! Меня ругают. Ну, я, конечно, глаза в пол, Ага с холодным компрессом на диване лежит, а дед с работы пришёл, послушал, послушал, да и говорит:
— Ему ваши морали как слону дробинка! Ему плюнь в глаза: оботрётся и ещё пять банок варенья сожрёт! — Это дедова обычная шутка. Папа говорит, что от таких шуток не то что лошади краснеют, а кони с Аничкова моста могут в Фонтанку прыгнуть!
Я как про деда вспомнил, у меня сразу настроение хуже стало. Он бы меня из кабинета не выпустил. Он на меня всегда как кобра или как рентген смотрит — насквозь просвечивает! Ну да ничего! Вот когда я вырасту, я и деда запросто обдурить смогу! И тогда я запел:
Глава четвёртая
ПИФАГОРОВЫ ШТАНЫ
Около нашей парадной я нос к носу столкнулся с дедом! Он стоял с каким-то дядькой, разговаривал. Конечно, он увидал разорванную штанину и тут же ко мне прицепился:
— Ну-ко, постой, постой! Пифагоровы штаны! Во все стороны равны! — И как захохочет — все его металлические зубы заблестели. Мне на его смех начихать, но тут выходит из дома Скворцова. В такой момент!
У деда ручищи железные! Он меня и туда и сюда вертит, чтобы моя коленка голая видна была, и радуется:
— Ну, теперь тебе тётка даст!
Я сквозь землю готов был провалиться, а Скворцова остановилась и тоже смеётся. У меня лицо не то что горит, а ярким пламенем пылает. Дядьке незнакомому и то меня жалко стало.
— Ерунда, — говорит. — По шву распоролось. Зашить — плёвое дело!
— Кому как! — кричит дед. — По-моему, легче слона обучить на коньках кататься, чем этого фрукта что-нибудь руками делать. Белоручка! Его до семи лет тётка с ложечки кормила.
Не до семи, а до пяти! И что я, виноват? Мне же с тёткой не справиться было. Нашёл что вспомнить, да ещё при Скворцовой.
— Ничего не умеет! Ничего не может! Оболтус и кокетлив, как девица.
Вдруг Скворцова говорит:
— Пойдём со мной!
Все так растерялись, что дед моё плечо выпустил, а я за ней, загипнотизированный, пошёл. Она меня к себе в квартиру привела и говорит:
Поделиться книгой: