1962
"Грядущие сородичи мои "
Грядущие сородичи мои Да озарятся светом разуменья И поведут все корешки свои От дальней даты моего рожденья. И скажут так: "Вот наши древеса Они всегда раскидисты и юны. У нас в роду не Божьи чудеса, А золотые дедовские струны." Где-то звонко стучали зенитки, Где-то глухо работал фугас, Пролетали кусты и ракитки, Уходила дорога от нас, И глядели всё кверху солдаты, Прижимая винтовки к себе. А над нами — всё тот же, проклятый, Недоступный прицельной стрельбе. И гремели под нами каменья, Грохотал и рычал грузовик. И горели пути отступленья, Устремляясь к Москве напрямик. И глядели всё кверху солдаты, Из-под касок прищурив глаза. А над нами — всё тот же, крестатый, Приспустивший свои тормоза: За петлёю петля завивалась, За кольцом замыкалось кольцо… Где-то юность моя оставалась, И горело родное крыльцо. Уходила машина к востоку, Уносила меня из-под пуль. А над нами высоко-высоко Проплывал чернокрылый патруль. Уходил я под чёрное небо, Никому ничего не суля. И пред ликом Бориса и Глеба На колени бросалась земля. 1971
ТЫ ПРОСТИ МЕНЯ, ДЕД…
Ты прости меня, дед, что пою — не кую, Что пою — не кую ни кольчуг, ни мечей. Скоро я искуплю эту немощь свою, Ибо чую — стою перед смертью своей… Ты прости меня, дед. Проклинаю себя, что не смог умереть, Что не смог умереть за Отчизну свою. Был я молод, здоров, а решил постареть За игрой этих струн — и не сгинул в бою. Проклинаю себя. Что же делать мне, внук, если ты не живёшь, Если ты не живёшь, а смердишь на корню? За постыдную жвачку ты честь продаёшь, А страну отдаёшь на раздел воронью. Что же делать мне, внук? "Буду Господом наказан, "
Буду Господом наказан, Буду дьяволом помазан, Буду грешником великим Вплоть до Страшного суда. В нашей пакостной юдоли Не сыскать мне лучшей роли, И у дьявола в неволе Закисать нам, господа. Навсегда мне рай заказан — Слишком к тлену я привязан: Что за жизнь без потасовок! Что за вера без хулы! При моём-то несваренье Где мне в райские селенья! Не гожусь для воспаренья — Слишком крылья тяжелы. У подземного Харлама Заплюют меня, как хама, Ах ты, Ванька, мол, чумазый, Пошехонская свинья!.. И пойдёт такое, братцы, Что ни в целости, ни вкратце Не гожусь ни в ваши святцы, Ни в парнасские князья. В нашей пакостной юдоли Слишком много всякой боли — Стоном стонет вся планета, Вся-то матерь наша Русь! Как же тут не огрызаться? Даже с тёщей буду драться! Даже к тёщиной закуске Тут же задом повернусь! Даже ради очищенья Не пойду на всепрощенье: Зуб за зуб, за око — око! Умирать так умирать: С нашей родиной державной! С нашей чаркой достославной! А что будет там за гробом — И потом смогу узнать. Пусть я Господом наказан, Но и с чёртом ведь не связан. Эх вы, братцы-ленинградцы! Сталинградские орлы! Не гожусь я для смиренья, Не гожусь для воскуренья… Ах, простите, извините — Слишком слёзы тяжелы. 1993
РУСЬ
С одною думой непостижной
Смотрю на твой спокойный лик.
С. Есенин Сколько прожитых снов! Сколько звездного шума! Сколько весен и зим на плечах! А со мною все та ж непостижная дума И все те же виденья в ночах. И все так же свеча над бессонной страницей Догорает в моей конуре… И цветешь ты во мне луговою зарницей И цветком, что весной на дворе. И опять ухожу я к ракитам далеким И к далеким мостам полевым, Чтобы вновь прокричать журавлем одиноким Над великим простором твоим. Прокурлычу — и вновь не услышу ответа И поникну печальным крылом. Только снова под пологом лунного света Застучишь ты в лесу топором. Узнаю тебя, Русь. И не буду в обиде. И свой подвиг свершу, как смогу. И пускай той ракитой в осенней хламиде Загрущу я в пустынном лугу. И склонюсь под железом высокою рожью, И сорокой скакну у ручья. Ты — единый мой свет на моем раздорожье И единая пристань моя. И вернусь я к своей одинокой светлице Никому не известной тропой… И летит моя дума — полночная птица, — И роняет перо над тобой. (1973)
НЕТ, Я НЕ ВЫШЕЛ ИЗ НАРОДА!
Нет, я не вышел из народа. О, чернокостная порода! Из твоего крутого рода Я никуда не выходил. И к белой кости, к серой гости Я только с музой езжу в гости. И на всеобщем лишь погосте Меня разбудит Гавриил. И кровь моя — не голубая! Что, голубая? Да худая! Она — венозная, вторая. То — не земля и не вода, А только ил и только сода. А соль вошла в кулак народа. О, чернокостная порода! О, черносошная орда! Пускай я смерд. Но не смердящий. Пускай я пес. Но не скулящий. И пот — мой запах настоящий, Мозоли — перстни на руках! А если вы, мои онучи, Порою черны и вонючи, — Прополощу вас в Божьей туче И просушу на облаках! И даже в рубищах Парижа Да не замучает нас грыжа! И в этих песенках — не жижа, А родниковая вода. Нет, я не вышел из народа. О, чернокостная порода! Из твоего крутого рода Не выходил я никуда. (1982)
Эх вы, гнутые подковы
Эх ты, мать земля — сырая,
Эх ты, небо-потолок!..
Эй вы, ироды, изуверы
Или вы забыли о Христе…
Эх, да ну ли!
Н. Тряпкин 
Эх вы, гнутые подковы, Утонувшие в пыли! Эх вы, кони, да коровы, Злаки матушки земли! Эх вы, вешние просторы, Эх вы, в поле васильки! Эх вы, радости, да ссоры, Эх вы, тюки, да кульки. Эх вы, очереди всюду, Да прилавков пустота. Эй вы, знавшие Иуду, Да проспавшие Христа! Эх вы, крылья самолёта Над излучинами рек! Да среди водоворота, Ах ты, — русский человек! Песенка ивана заблудшего
Буду Господом наказан, Буду дьяволом помазан, Буду грешником великим Вплоть до Страшного суда. В нашей пакостной юдоли Не сыскать мне лучшей роли, И у дьявола в неволе Закисать нам, господа. Навсегда мне рай заказан — Слишком к тлену я привязан: Что за жизнь без потасовок! Что за вера без хулы! При моём-то несваренье Где мне в райские селенья! Не гожусь для воспаренья — Слишком крылья тяжелы. У подземного Харлама Заплюют меня, как хама, Ах ты, Ванька, мол, чумазый, Пошехонская свинья!.. И пойдёт такое, братцы, Что ни в целости, ни вкратце Не гожусь ни в ваши святцы, Ни в парнасские князья. В нашей пакостной юдоли Слишком много всякой боли — Стоном стонет вся планета, Вся-то матерь наша Русь! Как же тут не огрызаться? Даже с тёщей буду драться! Даже к тёщиной закуске Тут же задом повернусь! Даже ради очищенья Не пойду на всепрощенье: Зуб за зуб, за око — око! Умирать так умирать: С нашей родиной державной! С нашей чаркой достославной! А что будет там за гробом — И потом смогу узнать. Пусть я Господом наказан, Но и с чёртом ведь не связан. Эх вы, братцы-ленинградцы! Сталинградские орлы! Не гожусь я для смиренья, Не гожусь для воскуренья… Ах, простите, извините — Слишком слёзы тяжелы. 1993
Песнь о зимнем очаге
Раздуй лежанку, раздуй лежанку, Стели постель. На старой крыше срывая дранку, Дурит метель. В лесную темень уносит ветер Собачий вой, А нам так славно при ярком свете, А мы с тобой. Раздуй лежанку, сними сапожки, Моя краса, Заносит вьюга пути-дорожки, Скрипят леса. На снежных окнах седая проседь, Густой убор, Гуляет вьюга, стучатся лоси На тёплый двор. Гуляет ветер, швыряет ветер Обрывки хвой, А мы смеёмся, а мы как дети, А мы с тобой. А мы прижмёмся, а мы попросим Летучий снег, Чтоб даже лоси в глухом заносе Нашли ночлег. А НА УЛИЦЕ СНЕГ
А на улице снег, а на улице снег, А на улице снег, снег. Сколько вижу там крыш, сколько вижу там слег, Запорошенных крыш, слег! А в скиту моем глушь, а в скиту моем тишь, А в скиту моем глушь, тишь, Только шорох страниц, да запечная мышь, Осторожная мышь, мышь… А за окнами скрип, а за окнами бег, А над срубами — снег, снег… Сколько всяких там гор! Сколько всяких там рек! А над ними все — снег, снег… Затопляется печь, приближается ночь. И смешаются — печь, ночь. А в душе моей свет. А врази мои — прочь. И тоска моя — прочь, прочь. Загорается дух. Занимается дых (А на улице — снег, снег), Только шорох страниц. Да свечи этой вспых. (А за окнами — снег, снег…) А в кости моей — хруст. А на жердочке дрозд. Ах, по жердочкам — дрозд, дрозд. И слова мои — в рост. И страна моя — в рост. И цветы мои — в рост, в рост. А за окнами — снег. А за окнами — снег. А за окнами — снег, снег. Из-за тысячи гор. Из-за тысячи рек Заколдованный снег, снег… (1968)
"Как научились воровать! "
Как научились воровать! Воруют все — напропалую. Ворует сын, ворует мать И строит дачу воровскую. Ворует пекарь у печей, Ворует резчик у буханки, Ворует сторож у бахчей, Ворует книжник у стремянки. Ворует врач у порошков, Ворует сварщик у паялки, И даже — тренер у прыжков, И даже — мусорщик у свалки. Воруют грунт из-под двора, Воруют дно из-под кадушки. Воруют совесть у Петра, Воруют душу у Марфушки… Кого просить? Кому кричать? И перед кем стоять в ответе? И что мы будем воровать, Когда растащим все на свете? Я искал твой след неповторимый Да по тем залесьям и краям, — За рекой Печорой, за Витимом И по всем онежским пристаням. Да у той у камской переправы, Да у тех у Кольских берегов… По каким ты шла цветам и травам? У каких ты грелась очагов? И сновали слухи надо мною, Пролетали с вестью облака. И стоял я вровень с той волною, Что просилась в песню на века. Только плыл твой голос журавлиный И, как дым, спускался у воды. Только дым осеннего овина Заметал былинные следы. Только дым от песни многословной, Да и жизнь растаяла как дым… Да куда ж ты скрылась, Ярославна, Перед родом-племенем моим? И пускай всё так же надо мною Пролетают годы и века. Под какой искать тебя стеною? У какого камня-соловка? И грохочут волны с переправы, И кричу вот с тех же берегов: По каким ты шла цветам и травам? У каких ты падала снегов? 1970
"Суматошные скрипы ракит, "
Суматошные скрипы ракит, Снеговая метель-хлопотушка. Не на курьих ли ножках стоит У тебя твоя вдовья избушка? Ни двора, ни крыльца, ни сеней. Только снег, что бельмо, на окошке. Да на крыше концы от жердей — Как у ведьмы надбровные рожки. Да сермягой обитая дверь, Да за вьюгою — ни зги в переулке: Уж не ты ли тут скачешь теперь На какой-то подмазанной втулке? Только ворон — кричи не кричи, Да и ты не страшна мне, колдунья, И всю ночь мы с тобой на печи Да под шубкой твоей да под куньей. Пусть рыдает метель, как сова. Пусть грохочут в лесах бурелому. В нас такие пылают дрова, Что сгорят все другие хоромы. Только ночь, да крутель, да сверчок, Только волчья грызня за избою, Да заглохшая дверь — на крючок, Да сиянье твое надо мною. И всю ночь, как шальная, летит Грозовая под нами подушка, И с питьем недопитым стоит За трубою волшебная кружка. А НА ЗЕМЛЕ МАЗУРИКИ
А на земле мазурики живут себе, живут. И дочек в щёчку чмокают и замуж выдают. И всё у них, мазуриков, исправно как всегда: И Лермонтов под пулею, и должность хоть куда. Живут они при дьяволах, при ангелах живут, И всё кругом при случае как липку обдерут. А ты, вояка, праведник, ну кто ты есть такой? Гуляешь, новый Лермонтов, голодный и босой. И каждый усмехается: дурак ты, мол, дурак Бородки все оказаны, и всё теперь не так. ПЕСНЬ О ЗИМНЕМ ОЧАГЕ
Раздуй лежанку, раздуй лежанку, Стели постель. На старой крыше срывая дранку, Дурит метель. В лесную темень уносит ветер Собачий вой, А нам так славно при ярком свете, А мы с тобой. Раздуй лежанку, сними сапожки, Моя краса, Заносит вьюга пути-дорожки, Скрипят леса. На снежных окнах седая проседь, Густой убор, Гуляет вьюга, стучатся лоси На тёплый двор. Гуляет ветер, швыряет ветер Обрывки хвой, А мы смеёмся, а мы как дети, А мы с тобой. А мы прижмёмся, а мы попросим Летучий снег, Чтоб даже лоси в глухом заносе Нашли ночлег. СКОРО СНОВА ЗАТОСКУЮ
Скоро снова затоскую И присяду в уголке. Дай мне песенку такую, Чтобы вспомнить налегке И за прялочкой за нашей Заклубится волокно, Дай мне песенку покраше, А какую — всё равно. Чтоб кобылка вороная Заплясала пред тобой, Чтобы звёздочка ночная Зазвенела под дугой. Чтоб дороженьку прямую Снег-пурга не замела, Дай мне песенку такую, Чтобы вновь не подвела. ПЕСНЯ
Под Москвою, Под Москвою, Где-то прямо у «кольца», Хорошо вот так — С женою — Окопаться до конца. В городском жилье законном, Где ни скрипа, ни щелей!.. И смотреть, как на балконах Машут крылья простыней! Хорошо под новым древом — Целый мир в один пакет: И купальня с подогревом И с пейзажем кабинет! И не думай про погоду: Что с хлебами? Как покос? Пусть там с глупостью природы Где-то ссорится колхоз… Ах, балконы с простынями! Это — будни иль парад? Это, скажешь, — над полями Гуси-лебеди летят. И не жди гостей с портфелем: Сколько сена, мол, нагрёб? Разве только из-под двери Заползёт бродячий клоп: Ах вы, черти, мол, косые, Черносошная орда! Что мне избы, мол, глухие? Вы сюда — И я сюда. Через годы, Через реки, Через мелкие ручьи… Ибо всё здесь — Как в аптеке: И приволье И харчи… 1965
"Лесные загривки. Болота, болота. "
Лесные загривки. Болота, болота. Здесь грустно кому-то и жалко кого-то. Здесь чёрные тряси — лешачьи качели, И чьи-то во мхи деревеньки засели, Засели, заплыли — и всё позабыли, — Как предки у речек скиты городили, И сеяли хлеб старички-мухоморы, И сказки слагали в сугробах Печоры. И всё, что им снилось, во мхи превратилось, И сердце моё здесь давно заблудилось. И только над лесом, припомнив кого-то, Куда-то проходит патруль самолёта. И сердце блуждает, ко мхам припадает, И чьи-то всё норы прощупать желает, И чем-то прогрезить, во что-то поверить И что-то волхвующей песней измерить. И чую, что здесь, у какой-то запруды, Укрылись мои самоцветные руды. И я их открою, и я их достану, И к тайнам земли припадать не устану. 1961
"Уж, видно, тот нам выпал жребий "
Уж, видно, тот нам выпал жребий У края Млечного Пути: Живую душу в мёртвом небе К живому солнцу унести. 1962
"Песни мои — это "Тихий Дон", "
1. Песни мои — это "Тихий Дон", Сердца глухого и всплеск и стон, Радость земли и горечь земли, Гусли мои и цветы мои. Песни мои — это "Тихий Дон", Слышите ль, внуки, сей вещий звон? Песен таких и стихов таких Вам не сложить для сынов своих. Песни мои — это "Тихий Дон", Гусельный клёкот моих времен, Горечь земли и радость земли, Гуси мои, журавли мои. 2. Ай вы, гусли мои, ай вы, гуси мои, Гусли-гуси! То ли радуга-дуга, то ли в пляске луга У Маруси. То ли в пляске луга, то ли бровь дорога, — Эх ты, лада! То ли в небе журавли, то ли в море корабли Для приклада. Ах ты, песня моя! Ах ты, Пресня моя! Ах ты Флора! Дуй, пей, не робей да смотри не околей У забора! (1980)
"Я искал твой след неповторимый"
Я искал твой след неповторимый Да по тем залесьям и краям, — За рекой Печорой, за Витимом И по всем онежским пристаням. Да у той у камской переправы, Да у тех у Кольских берегов… По каким ты шла цветам и травам? У каких ты грелась очагов? И сновали слухи надо мною, Пролетали с вестью облака. И стоял я вровень с той волною, Что просилась в песню на века. Только плыл твой голос журавлиный И, как дым, спускался у воды. Только дым осеннего овина Заметал былинные следы. Только дым от песни многословной, Да и жизнь растаяла как дым… Да куда ж ты скрылась, Ярославна, Перед родом-племенем моим? И пускай всё так же надо мною Пролетают годы и века. Под какой искать тебя стеною? У какого камня-соловка? И грохочут волны с переправы, И кричу вот с тех же берегов: По каким ты шла цветам и травам? У каких ты падала снегов? 1970
ЧТО ЗА КУПЧИКИ ПРОЕЗЖАЛИ…
Что за купчики проезжали! Что за путь не спеша держали, — Из Москвы, говорят, да в Питер Через волховские края! Сколько раз на возах сидели! Сколько раз у костров храпели!.. И к чему-то теперь всё это Повторяет песня моя… Что за кони в запряжке были! Что за воду из речек пили!.. Эй, скорей, гусляры, за струны! Да совместно ударим в лад: А подводы, мол, — вот такие: Все оглобельки — золотые! А товары — парча да соболь, А купчишки — сермяжный брат. Заезжали они в харчевни, Испивали кваску в деревне И опять говорили: «Трогай!» Да и снова — пошли, пошли… Да и мы-то вовсю ударим, Да покруче напев заварим: Что за купчики, мол, ребята! Что за бороды! Короли! Проезжали они — такие, Проезжали они — сякие. Да по вотчинам тем посадским, Да по громким тем слободам! И с высоких возов смотрели, Как за Псковом леса горели, — А уж пели-то хлопцы, пели! Хорошо б так теперь и нам. Заводили они рассказы Про хозяйские про лабазы… Эй, гармони сюда, ребята! Проверяй, гармонист, лады! То не купчики удалые, То извозчички молодые. Знаменитые балагуры, Дорогие мои деды. Что за кони в запряжке были, Что за воду из речек пили! А в лесах-то кричала сойка, А в домах-то цвела герань. И сбирали мои «купчишки», Кроме денежной мелочишки, То ли присказку, то ли сказку, То ли песенку, то ли брань… Ах вы чуды мои, причуды — Эти гусельки-самогуды, Да касатка моя — трёхрядка Да поддужные соловьи! Эй вы, «купчики» удалые, Дедовья вы мои честные! Ой, спасибо вам за раздолье Этой песенной колеи. Хорошо там у вас, в замостье, Постоять на глухом погосте И с кустом бузины дремучей Погрузиться в покой времён! И услышу я голос крови. И пройдёт он, как ветер, в слове; И проснётся в моей дремоте Тот забытый вечерний звон… Что за купчики проезжали! Что за путь не спеша держали — Из Москвы, говорят, да в Питер, Через волховские края! Сколько раз на возах сидели! Сколько раз у костров храпели!.. И про это мое сказанье, И про это песня моя. 1968
ВЕРБНАЯ ПЕСНЯ
За великий Советский Союз! За святейшее братство людское! О Господь! Всеблагой Иисус! Воскреси наше счастье земное. О Господь! Наклонись надо мной. Задичали мы в прорве кромешной. Окропи Ты нас вербной водой, Осени голосистой скворешней. Не держи Ты всевышнего зла За срамные мои вавилоны, — Что срывал я Твои купала, Что кромсал я святые иконы! Огради! Упаси! Защити! Подними из кровавых узилищ! Что за гной в моей старой кости, Что за смрад от бесовских блудилищ! О Господь! Всеблагой Иисус! Воскреси моё счастье земное. Подними Ты мой красный Союз До Креста Своего аналоя. РУСЬ
Значит — снова в путь-дорогу, Значит — вновь не удалось. Значит — снова, братцы, — с Богом! На авось, так на авось. Что нам отчее крылечко! Что нам брат и что нам друг! Ты катись моё колечко, Хоть на север, хоть на юг. Умираем, да шагаем Через горы и стада. А куда идём — не знаем, Только знаем, что туда: В те края и в те предместья, Где дома не под замком, Где растут слова и песни Под лампадным огоньком. Провались ты, зло людское, Все карманы и гроши! Проклинаю всё такое, Где ни Бога, ни души. То крылечко — не крылечко, Где платочек — на роток… Ты катись, моё колечко, Хоть на запад иль восток. Проклинаем да шагаем Через горы и стада. А куда идём — не знаем, Только знаем, что туда. 1993
"Исходился, избегался царский стрелок "
Вадиму Кожинову
Исходился, избегался царский стрелок Да по дебрям лесным. Ничего не добыл он на царский пирог Самострелом своим. Ни единой косули не прыгнет вокруг, И дроздов не слыхать. И не к чести уже свой испытанный лук Наготове держать. Закручинился парень, уселся на пне. (А уж ночка-то — вот!) И послышалось вдруг: где-то там, в вышине, Голубица поет. И вскочил молодец, и наставил трубу Сквозь лесные суки. И узрел голубицу на Звездном дубу Да у Млечной реки. И ударила стрелка под то ли крыло, И промчалась насквозь… И великое пламя над миром прошло, А верней, — пронеслось. Издымились деревья, пропала трава, И не стало воды. Только месяц вверху зарыдал, как сова, От великой беды… И теперь, говорят, — ничего там вокруг: Ни видать, ни слыхать. Только эту вот притчу про сказочный лук Мы решили сказать. Грядущие сородичи мои Да озарятся светом разуменья И поведут все корешки свои От дальней даты моего рожденья. И скажут так: "Вот наши древеса Они всегда раскидисты и юны. У нас в роду не Божьи чудеса, А золотые дедовские струны." Ворожу свою жизнь — ухожу к тем начальным пределам, Где я рос — прорастал, распускался цветком-чистотелом. Заклинаю строку, а в душе уголек раздуваю, И на струны свои эти пальцы свои возлагаю: Старина ль ты моя! Прилетевшие первые утки! Сторона ль ты моя! Луговые снега-первопутки! Ворожба ль ты моя! Этих строк переборные струны! Городьба ль ты моя! Из души исходящие руны! Уплываю туда, ухожу к тем далеким началам, Где так все хорошо и с таким все бывает навалом! Где любые сороки поют, как заморские пташки, Где любая труха превращается в запах ромашки. Заклинаю строку. И в душе уголек раздуваю. И на струны свои эти пальцы свои возлагаю: Старина ль ты моя! Прилетевшие первые утки! Сторона ль ты моя! Луговые снега первопутки! ЧЕРНАЯ БАЛЛАДА
(по мотивам старинных песен)
— Ой ты, Ваня, Ваня. Ваня, мой Иван! Что же ты наделал?! Мать родную утопил, В черну прорубь опустил. Что же ты наделал?! Руки вскинула голубонька, Закусила больно губоньку, На порог упала. То ли ворон за трубой, то ли сыч Закричали: — Магарыч! — Магарыч! Что-то взвыло, что-то ухнуло в трубе, Крысы, мыши побежали по избе: Ой, карга старуха, Ни дупло, ни брюхо! Полно с печки смотреть Да вздыхать. Полно Ваньку опивать, Объедать. Будет Ваня сам большой, Будет Ваня пировать, Будет женку одевать, Заживет, куда там! — Ой ты, Ваня, Ваня, Ваня, мой Иван, Что же ты наделал?! Черный ветер шасть на лавку в избе, Разрыдался по чьей-то судьбе. То ли сыч, то ли вран, Прямо в избу Иван, Прямо в женку, прямо черный наган: — Только пикни! Изба содрогнулась, а двери — молчок, Лишь темную пряжку прядет паучок. За печью, в подполье, во тьме сундуков Сидит он, проклятый, уж сотни веков… — Ой ты, Ваня, Ваня, Ваня, мой Ива-а-ан! Ой! — Выстрел! Изба простонала. А двери — молчок. … О страшная память! О злой паучок! О древняя песня из тьмы избяной! Когда это было? Под крышей какой? Ты помнишь? Ты слышишь? Стой! ……………. — Мамка! Мамуся! Что же ты, мамка, Лежишь на полу-то? С полу-то люто, Мороз. — Мамка! Мамуся! А мы ведь на лыжах С Тузиком рыжим Ходили за волком. — Мамка! Мамуся! Темно без огню-то, Скребут по углам… Хлебушка, мам… — Глянь-ка, маманька: А что же папанька — Смирный такой и На брусе висит? — Ма-а-ама!!! ………….. …Ты помнишь? Ты слышишь?.. Стой! 1957
"Серебристая дорога, серебристая."
Серебристая дорога, серебристая. Лес да горы, снег да лунный порошок. Вечер брызгами охотничьего выстрела В небе скважины горящие прожег. И над пропастью, тенями перекрытою, Задремали придорожные столбы. И мерещится за каждою ракитою Теплый запах от невидимой избы. Может, скрытый кедрачами и березами, Где-то рядом здесь прислушался марал, Как трубит ему оленьими совхозами Затуманенный лесистый перевал. А дорога вверх под сумеречным пологом Продолжает свой медлительный подъем, Хорошо бы там с кочующим геологом Развести костер на облаке ночном. Лес да горы, снег да пропасти отвесные. Не боюсь тропой рискованной пройти. Вот ступлю на ту хребтину поднебесную — И пойду уже по Млечному Пути. 1952
"И вновь кладбище. Сосны и трава "
И вновь кладбище. Сосны и трава. Ограды. Плиты. И цветы кипрея. И жалкие надгробные слова, Что не прочтешь без страха, не краснея. И только слышишь — скрипнул коростель. Да чуешь гул со сводов мирозданья… И вот — стучит бессменная капель: Ни имени. Ни отчества. Ни званья. 1962
"Мы еще не трезвы от испуга "
В. Кожинову
Мы еще не трезвы от испуга И не можем спать. И угрюмо смотрим друг на друга: Что же нам сказать? У могил святых, могил напрасных Что нам говорить? Что в стране, под знаменем прекрасным, Было трудно жить? Только вспомним ружья конвоиров Да в испуге мать… Эти годы ждут своих шекспиров, — Где нам совладать? Мы еще не так-то много знаем — Только счет до ста. Мы еще почти не открываем Робкие уста. Ну, а если все-таки откроем И начнем рассказ, — Никакою славою не смоем Этих пятен с нас! (1962)
"Какие ветры прошумели!"
Какие ветры прошумели! Какая ночь тогда была!.. В какой же давней колыбели Деревня отчая спала! Ни проводов, ни чутких раций. Спала и видела во сне Флажки окрестных «капераций» И что там есть, в какой цене. А ночь свистела и кричала, А что — попробуй дай ответ. Спала деревня и не знала, Что' суждено ей в смене лет. И что нам завтра на рассвете Вострубят трубы лебедей? Мы спали праведно, как дети, В качалке матери своей. И кот урчал в хозяйский ворот И не поведал никому, Что жизнь идет в крутую гору, Зарывшись в пасмурном дыму. И сколько всякой перемены Земле придется испытать! И не сумеют эти стены Пред бурей века устоять! И только волны ржей колхозных Заговорят со всех сторон. И я замру здесь перед грозной Неумолимостью времен. И обойду кипрей высокий И встану тихо у пруда, Где в самой девственной осоке Не пошелохнется вода… (1963)
"А сколько их было за наших столом! "
А сколько их было за наших столом! А сколько добра красовалось на нем! А сколько высоких речей раздалось! А сколько веселых ковшей испилось! И во они нынче — грозою гроза, И нашею солью — да нам же в глаза. И мы повторяем забытый урок: И жито забыто, и пиво не впрок. 1968
"Кабы мне цветок да с того лужка, "
1. Кабы мне цветок да с того лужка, Кабы мне флажок да с того стружка. Кабы мне всегда да не скучно жить, Кабы мне теперь да с тобой дружить. Удалился б я да в густой лесок Да срубил бы там смоляной скиток. Золотой скиток из кругла бревна, — Прорубил бы в нем только три окна: Пусть одно окно — да на белый свет, А другое пусть — да на маков цвет. А третьё окно — да по стенке той, Да по стенке той, что на терем твой. Стал бы я всю жизнь только там сидеть И всю жизнь оттоль на тебя глядеть, Стал бы я в лужках да цветочки рвать Да венки тебе завивать-сплетать. Стало б мне тогда да не скучно жить, Стал бы я тогда целый мир любить, Да с тобой ходить на мирской покос, Да шмелей сдувать с твоих русых кос. 2. Эту песенку Повторял мой дед. Только был мой дед Да на столб воздет. Эта песенка Досталась отцу. Только сабля — хлесть По его лицу! Эта песенка Сполюбилась нам, Да промчались мы По своим костям. Эту песенку Услыхал мой сын. Да заплакал он От моих седин. Эту песенку Да воспримет внук И споет ее У речных излук! Пусть она сполна Ему вспомнится, И заветный сон Да исполнится. (1970)
"Черная заполярная,"
Черная заполярная, Где-то в ночной дали, Светится Русь радарная Над головой Земли. Над глухотой арктической И над гульбой стиляг Крутится тот космический, Тот заводной ветряк. Невидаль ты ушастая! Гаечный нетопырь! Громко тебя приятствую Или твержу Псалтырь. Пусть ты не сила крестная И не исчадье зла. Целая поднебесная В лапы тебе легла. Русь ты моя глобальная! Знаю твою беду: Скрипкою величальною Дьявола не отведу. Бредится иль не бредится, Только у той скирды Чую Большой Медведицы Огненные следы… Сторож Млечного пояса! Свято твое копье. Стонет радарным полюсом Бедное сердце мое. Пусть я не тварь господняя, Но и не червь земли. Небо и преисподняя В песни мои легли. (1978)
"Цены повышаются, цены повышаются, "
Цены повышаются, цены повышаются, Дорожает век. Цены повышаются, женщины ругаются И скребут сусек. Цены повышаются, облака снижаются, Дождик моросит. Облака снижаются, люди укрываются В свой домашний скит. Цены повышаются, двери запираются, Гавкает Трезор. Сумерки сгущаются, женщины пугаются, Смотрят из-под штор. Цены повышаются, цены повышаются… Маятник стучит… Кто-то появляется, кто-то приближается, За углом стоит. (1981)
"Это было в ночи, под венцом из колючего света, "
