Трава пахнет солнцем

Жорка и Владик осторожно, по-индейски ступая, подошли сзади, остановились за ее спиной и, вытянув шеи, заглянули в альбом.

За узким белым катером в туче брызг стремительно и смело летел по яростно-синему морю человек. Он летел вперед сквозь крутые волны, буйный и веселый. Он рвался с бумаги. А море было совсем настоящее.

Жорка услышал раскатистый рокот, жадно раздул ноздри и вдруг всей грудью вдохнул терпко-соленый морской ветер. Ему даже показалось, что на лицо упало несколько брызг. Просто чертовщина какая-то!

— Вот это да! — прошептал Владик.

— Это ты нарисовала? — задал глупый вопрос Жорка и еще больше смутился — будто сам не видел.

— Я, — сказала девочка.

В глазах ее запрыгали смешинки. И Жорка неожиданно разозлился.

— А ну-ка, дай сюда альбом, — потребовал он.

Девочка медленно повернула голову и спокойно оглядела мальчишек большущими темными глазами.

— Здравствуйте, — сказала она каким-то нездешним гортанным голосом, — гамарджоба[1].

— Ты кто? — спросил Жорка и смутился.

Очень уж спокойно и странно глядела на них эта девочка. Она разглядывала их, и Жорке показалось, что она все про них знает.

— Я Тамико́, — сказала девочка.

— Тамико! — восхитился Владик. Необычное имя очень подходило девочке. Как же иначе? Тамико!

— На. Только не размажь. Краски еще сырые.

Жорка взял альбом, помахал им, подождал, пока краски просохнут, и стал листать. И злость его сразу прошла.

Что это был за альбом! На всех страницах плескалось море и жили корабли — фантастические морские скороходы.

Особенно один был хорош. У Жорки дыхание перехватило, когда он его увидел.

Длинный, с низкими бортами и откинутой назад широкой трубой, он стлался по гладкой зеленой воде. На двух косо поставленных мачтах трепетали узкие флаги — гюйсы. И эти рвущиеся по ветру флаги, и крутой бурун за кормой, и весь корабль — подбористый, ладный, все говорило о мощи и неслыханной скорости.

— Ух ты! — выдохнул Жорка.

Он снова взглянул на девочку. Ничего особенного: девчонка как девчонка, еще и поплоше многих — худущая, как спичка. Только смуглая, да косища у нее, да глаза вот… Глаза удивительные. Какие-то очень серьезные и грустные. И огромные — в пол-лица. А может быть, так только кажется, потому что лицо очень маленькое.

— Ты это сама… все сама видела? — спросил Жорка.

— Что это?

Тамико улыбнулась. Она явно забавлялась Жоркиным растерянным видом.

Жорка упрямо, как бычок, наклонил голову.

— Ну, в альбоме… Море. Корабли все эти. Ты на них плавала?

Сказал и сам испугался: так вдруг изменилось лицо девочки.

Она нахмурилась, губы у нее задрожали.

— Ты чего?

— Ничего, — ответила девочка и опустила голову. — Не видела я их. Море видела. А корабли нет. Я их сама придумала.

— А-а-а, — разочарованно протянул Жорка, — придумала. Вот бы такие на самом деле где-нибудь плавали! Уж я бы обязательно их разыскал. Я моряком буду, — доверительно сообщил он.

— А я музыкантом, — сказал Владик. — Слушай, а ты…

И вдруг Тамико заплакала.

Жорка и Владик ошеломленно переглянулись. Это было очень странно. Вдруг ни с того ни с сего человек плачет. Да еще так горько. Просто ревмя ревет. Жорка осторожно положил альбом на скамейку, хотел что-то сказать, но тут произошло нечто совсем уж неожиданное.

Откуда-то сбоку появилась молодая женщина в ярко-желтой кофте. Она метнулась мимо мальчишек к Тамико, обняла ее и что-то быстро-быстро заговорила на непонятном языке.

Тамико молча затрясла головой, а женщина взглянула на мальчишек и тихо сказала:

— Уходите, уходите. За что вы ее обидели? Ну за что?

— Мы?! — изумился Жорка. — Мы ее не обижали!

Мальчишки попятились в кусты, напуганные и удивленные.

Тамико подняла заплаканное лицо, что-то сказала женщине, потом повернулась к ребятам.

— Я просто так. Просто так. Не обижайтесь на маму. Приходите завтра. Приходите.

Жорка и Владик выбрались из сирени, молча пробежали по Березовой аллее и остановились только у дуба Петра I.

Потом Владик перевел дух, покрутил пальцем у виска и сказал:

— Сумасшедшие какие-то. Обе они сумасшедшие.

— Нет, — задумчиво отозвался Жорка, — тут что-то не так. Что-то тут есть такое, — он прищелкнул пальцами.

— Какое такое?! — разозлился Владик. — Никакого такого, просто все девчонки ревы, а эта особенно.

— Нет, тут есть какая-то тайна, — упрямо сказал Жорка.

На катере

Демьяныч уже отвязывал цепь, когда на набережной появились мальчишки.

Катер стоял на Мойке около их дома, видно, Демьяныч приезжал обедать.

— Погоди, Демьяныч, постой! — заорал Жорка, — ты куда?

— А-а, это вы, обормоты! Все носитесь, обувку рвете, бездельники. Ты, Жорка, опять сегодня зубы не почистил? Мамка жаловалась. Ох, возьмусь я за тебя, ох, возьмусь, — проворчал Демьяныч.

— Я почищу. Чего им сделается, — торопливо сказал Жорка, — ты куда сейчас пойдешь?

— К Невской Лавре сгонять надо, краску строителям отвезти.

— Возьми нас с собой, а? Возьми, Демьяныч.

— Возьми, возьми… Сечь вас надо, а не на катере катать, — Демьяныч отвернулся, тщательно отер ветошью руки, — ладно, садитесь. Только ноги как следует вытрите, — сказал он.

Мальчишки радостно завизжали, прыгнули в катер и уселись на кожаном сиденье.

Сиденье было горячее, накаленное июльским жарким солнцем.

Солнце было всюду. Оно плавилось в мутной желтоватой воде, сияло на ярко надраенной медяшке, обливало голову и плечи золотой горячей волной.

Хорошо, когда солнце!

Катер летел, разводя пенные усы, мимо Летнего сада. Потом он скользнул в Фонтанку, разогнался, нырнул на мгновение под прохладный гулкий мост и выскочил в Неву.

Ну до чего же это здорово — нестись по летней Неве на быстроходном катере, обгонять неуклюжие прогулочные лодки, срезать носы у пыхтящих работяг-буксиров, волочащих за собой бесконечные пахнущие горячей смолой плоты; нырять под выгнутые спины мостов, басовито грохочущие под колесами трамваев, и орать во все горло песню. Или просто так орать. Потому что солнце, потому что скорость, потому что ветер.

А он, ветер, забирается под рубашку, упруго надувает ее сзади, как парус, холодит спину и выдавливает из глаз веселые слезы.

— Ну, чего орете, обормоты, — ворчал Демьяныч, а сам улыбался, и Жорке с Владиком казалось, что он и сам не прочь поорать вместе с ними.

Катер высоко задрал нос, о днище дробно забухали волны.

Казалось, что ты и катер — одно существо, сильное и стремительное.

Мускулы напряглись сами собой — дрожь катера передавалась мальчишкам.

— Демьяныч, дай порулить, а? Дай, Демьяныч! Немножечко, — попросил Жорка.

— Еще чего, — сказал Демьяныч, а сам сбросил скорость.

Катер опустил нос, принял нормальное положение, и встречное течение быстро погасило его бег.

— Ну-ка, — сказал Демьяныч и пересел, — только полегонечку.

Педаль торчит из днища внизу. А справа — ручка. Реверс. Реверс от себя, ногой на педаль — катер идет вперед. Реверс на себя, ногой на педаль — катер идет назад. И еще баранка, обыкновенная, как в автомобиле.

Ты ее крутишь, а за кормой поворачивается перо руля. Вот и все управление. Просто и удобно.

Жорка сел на место Демьяныча, нажал педаль. Катер резко прыгнул вперед — дал козла.

Жорка виновато взглянул на Демьяныча и Владьку, даже руль отпустил. Но Демьяныч добродушно ухмыльнулся, и Жорка снова вцепился в баранку. Сегодня он был добрый, Демьяныч. После обеда, наверное.

Жорка вел в атаку торпедный катер. Впереди враг. Вражеский линкор. Или авианосец.

Вперед! Жорка пригнул голову, спрятался за ветровое стекло. Враг все ближе и ближе. Рвутся снаряды, секут воду пулеметные очереди. Врага надо обмануть: резкий поворот вправо, влево. Катер летит зигзагами. Ага! Мимо! Попробуй попасть!

Аппараты к бою! Торпеды… товсь! Залп!

— Ты чего хулиганишь? — рявкнул Демьяныч, — в баржу врезаться хочешь? А ну-ка, лезь назад.

Жорка опомнился. Линкор — старая баржа, стоящая на якоре — остался позади. Жорка оглянулся, увидел разгневанного Демьяныча, обиженное лицо Владьки и покраснел.

«Ну вот, теперь Владьке не даст порулить. Ни за что не даст», — покаянно подумал он, но на всякий случай заканючил жалобным хитрым голоском:

— Демьяныч, а Владику? Дай ему тоже. Он осторожно будет. Осторожненько. Он не то что я. Он не такой.

Но Демьяныч был непреклонен.

— Знаю я вас, — сказал он, — и тебя, и твоего Владика. Вам бы только хулиганить. Катер — это не игрушка, не для того он мне даден, чтоб сопляки им баловались.

И Демьяныч сам сел за руль.

Димка

На левом берегу у Лавры и на правом у Заневского проспекта гудят подъемные краны, полыхают голубые вспышки электросварки, ревут самосвалы.

Посреди Невы с тяжким грохотом забивают сваи, ухают стальные многотонные бабы, пронзительно визжат лебедки.

Через Неву строят новый мост.

Город растет. Появляются, как грибы после дождя, новые улицы, новые районы.

И тесно самосвалам — могучим МАЗам, ЯЗам, и тесно автобусам, тесно троллейбусам. Даже каким-нибудь «Запорожцам», похожим на пластмассовые мыльницы, и то тесно на старых мостах.

Потому и строят новый — прямо из центра города к Охтинскому химкомбинату, в район фабрик и заводов, на Выборгскую сторону.

Димкин папа работает механиком в мостоотряде. И сколько помнит себя Димка — они строят мосты.

Правда, строит не сам Димка, а мостоотряд, но в мостоотряде все знают Димку и он всех знает. Он здесь свой человек. И уж в том, как строить мосты, разбирается не меньше любого другого.

Он и родился-то на стройке, на Днепре. А потом сколько он их повидал, мостов! И на Северном Донце, и в Карпатах через Буг, и в Белоруссии через реку Птичь, и самый последний в Архангельске через Северную Двину. А теперь вот в Ленинграде, через Неву.

Димка — кочевник. Он кочует с мостоотрядом. Как древний скиф. Или как недревний цыган. Это отец так говорит. Мы, говорит, с тобой, Димка, цыгане. Только вместо коня у нас ГАЗик.

А Димке что, ему ГАЗик милее любой лошади.