— Да нет, — сказал Панама. — Это я сам придумал. На коней же смотреть жалко.

— Так «Кузнец, ты кузнец…» А Мослов, это кто?

— Председатель совета отряда.

— Начальник… — сокрушенно вздохнул старичок.

— А вы его переизберите! — сказал милиционер, приколачивая последнюю подкову. — Выводи следующего. Переизберите, и вся музыка, чтобы интриги не разводил…

— Вот и именно что! — сказал старичок. — И вся музыка.

— Ну да, — возразила Маша, — его старшая пионервожатая очень ценит.

— А вот я к вам в школу зайду… Какая школа?

— Не надо в школу, — сказал Панама, — мы же сами в конюшню-то пошли, он нас не посылал.

— Да! — вдруг возмутился Столбов. — Он говорит: «Соберите макулатуру, сходите старикам в булочную… Только, говорит, обязательно старикам скажите, чтобы они отзывы о вашей работе в школу написали, мне для отчета нужно…» Разве это тимуровские дела, разве так Тимур поступал?

— О господи, — вздохнул старичок, — и тут отчет давай!

— Тимур никогда не делал хорошие дела в расчете на похвалу. Нужно, чтобы тайна была… Понимаете, тайна!

— Понимаю. Давай подкову… Тайны я вам хоть килограмм отыщу. «Кузнец, ты кузнец…» Мне от этих тайн некуда деваться. Ты давай вот что, ты приходи ко мне в пикет, будешь мне помогать.

— Будем преступников ловить?! — задохнулся Столбов. — И пистолет дадут?

— Будем следить за порядком! А оружие… «Кузнец, ты кузнец…» В зависимости от обстоятельств… Утром следующего дня Панама, Столбов и Маша специально побежали смотреть, как выезжают лошади в новых подковах.

— И звук-то совсем другой, — сказала Маша.

— Конечно, — объяснял Панама, — подкова плотно сидит, вот и бряканья нет. Разномастные кобылки, весело мотая челками, разбредались по городу, и ребятам казалось, что лошади украдкой им подмигивают.

Глава восемнадцатая. «ТАКОЕ НЕСЧАСТЬЕ!»

— Литературы не будет! — ворвался в класс Сапогов. — Борода в школу не пришел.

— Ура! — закричали мальчишки. Панама вздрогнул. Он поймал испуганный взгляд Маши Угольковой и быстро пошел к двери.

— А! — закричал Сапогов. — Сорваться хочешь! Не выйдет! — И он растопырил свои огромные ручищи.

— Пусти, — сказал Панама и голосу своему удивился. Голос был резкий и дрожал. — Пусти, говорю!

— Предъявите документы! — заорал Сапогов. Но в этот момент получил такой толчок в грудь, что от неожиданности сел на пол. Когда он опомнился и выскочил в коридор, Панама был уже в учительской и дрожащими руками набирал номер телефона манежа.

— Але! Кто это? Денис Платоныч, что с Борис Степанычем? Как разбился! Как разбился! В какой больнице? Да какие теперь занятия! Да как же он так… Вот беда-то… — приговаривал он, вешая трубку. И тут он увидел, что на него тревожно смотрят учителя, что были в комнате. — Борис Степаныч вчера на съемках разбился! — сказал он, словно оправдываясь.

— На каких съемках? Где? Но Панама уже бежал в класс. У него было такое лицо, что Сапогов, ждавший его с мокрой тряпкой в руках, ошалело отступил.

— Вот беда-то, вот несчастье… — приговаривал Панама, запихивая книжки и тетрадки в портфель. — Борис Степаныч вчера на съемках разбился, — ответил он на испуганный взгляд Маши, — не знаю как: Денис Платоныч говорит, что крепко. Коня привели, все седло поломано, оборваны стремена и подпруги в клочья! Побегу в больницу… Но в больницу Панаму не пустили. Дежурный врач, заглянув в какие-то бумаги, сурово спросил:

— Это что, твой отец?

— Учитель. Учитель мой. Что с ним?

— Перелом ребер, перелом лучевых костей со смещением, но самое скверное: перелом коленного и голеностопного сустава. Вот, брат, скверно…

— Ногу отрежут? — похолодел Панама.

— Ногу не отрежут, но это будет уже не та нога. В лучшем случае двигательные функции восстановятся года через два-три. Это, повторяю, в лучшем случае.

— А в худшем?

— А в худшем — нога не будет сгибаться ни в колене, ни в щиколотке.

— Как же он ездить верхом будет, доктор?

— Эх, малыш, сейчас вопрос в том, будет ли он без костылей ходить, а не то что ездить. Иди домой. Я тебя все равно к нему не пущу — ему сейчас не до тебя.

— Доктор, вы ему передайте, чтобы он за Конуса не волновался. С ним будет все в порядке, все как следует…

— А что это за конус?

— Это его жеребец. Конь его. Борис Степаныч на нем… — Панама чуть было не сказал «ездил», но проглотил невесть откуда взявшийся в горле комок и сказал твердо: — Это его конь!

— Хорошо, я, как видишь, ни на конус, ни на цилиндр не претендую, ступай, малыш, домой. Все, что мы можем, для твоего учителя мы сделаем. Панама медленно вышел в больничный сад. Холодный ветер мел по асфальту снег и пыль, свистел в кустах, что, как веники, торчали вдоль дорожки.

— Пономарев! — Панама оглянулся. По дорожке, как-то вприскочку, шел-торопился Денис Платонович. — Ну что там? У доктора был? — спросил он, задохнувшись от быстрой ходьбы. Панама рассказал.

— Вот несчастье! — Денис Платонович рухнул на скамейку. — Такой спортсмен, такой мастер, а человек какой! Умный, интеллигентный, образованный, добрый… Боже мой! Боже мой! Ведь он и разбился-то, коня спасая. Мне сейчас ребята рассказали. Кони стрельбы испугались — понесли. Всадники бы справились, но места нет, понимаешь, места нет… Забор там, какой-то каменный, и овраг за забором. Забор невысокий, кони и нацелились через него прыгать, а он не только первому коню прыгнуть не дал, а и его-то спас: как-то так развернулся да сам с коня об стену, да через забор, да в овраг… А кони все целы, все… — Денис Платонович гордо глянул на Панаму.

— Лучше бы кони пропали, чем Борис Степаныч! — зло сказал он.

— Да ты что говоришь! — всплеснул руками старый тренер. — Ну-ка сядь. Вот что я тебе скажу. Жизнь человека, конечно, дороже жизни коня. Но ведь конь — это не просто животное, это живой труд человека. Человек коня создал! Древняя лошадь на нынешних чистокровных похожа, как летающая этажерка на реактивный самолет. Да, когда болен человек, — конь спасает его ценою жизни. Но когда конь в опасности, его любой ценой спасает человек! Если это не так, человек перестает быть человеком! Ты понял меня, мальчик?

Глава девятнадцатая. НОЧНОЙ ЗВОНОК

— А я предлагаю такой выход. Сейчас будем звонить прямо по списку и посмотрим, что нам ответят, — сказал начальник манежа. Шел второй час ночи, но в его кабинете сидели люди. Здесь были тренеры, ветеринар, старший конюх.

— Я прошу добавить в список еще одну фамилию, — сказал Денис Платонович.

— Какую? И так уже шесть человек…

— Пономарев. Пусть он будет седьмым.

— А кто это?

— Вы о нем скоро узнаете, — усмехнулся старый тренер. — Поверьте моему опыту, права он имеет равные со всеми.

— Ну хорошо. Я начинаю. — Начальник манежа снял трубку. — Извините, пожалуйста, за столь поздний звонок, можно позвать мастера спорта? — И он назвал фамилию. — Это вы? Вас беспокоят из манежа. Заболел Конус, мы не знаем, что делать. Да? Вы думаете, нужно старшего конюха разбудить? Вызвать ветеринара нужно? «Скорую помощь»? Хорошо. А вы не могли бы приехать? Нет, я не шучу! Да, такси действительно поймать трудно. Ну, извините! — Начальник манежа повесил трубку и вычеркнул первую фамилию. Он сделал это так ожесточенно, что карандаш порвал бумагу… Панама видел цветные сны и от удовольствия причмокивал губами, когда в квартире зазвонил телефон. Папа нащупал босыми ногами тапочки и пошел в переднюю.

— Да! — сказал он хриплым сонным голосом. — Он спит. Ему завтра рано вставать. Да что вы, товарищи, ночь на дворе… Ну ладно, попробую… Да я понимаю! Панаме снились солнце, синее небо, зеленое поле, и по этому полю они скакали на конях. Он, Маша, Юля и даже Столбов. Кони плавно неслись, словно по воздуху, потому что трава под ними не приминалась. «Как же вы так скачете?» — спросил Панама у коня. Тот повернул к нему голову и вдруг сказал папиным голосом:

— Игорь, Игорь, позвонили с манежа — Конус заболел…

— Что? — Панама с трудом разлепил веки. — Что? — вскрикнул он, когда до него дошел смысл сказанного. — Счас, счас… Он начал торопливо хватать одежду.

— Что с ним? — закричал он в трубку. — Ложится? Опять, наверное, обкормили. Я сейчас приеду… Трубка что-то возражала, но Панама не слышал.

— Ты с ума сошел! — В дверях стояли родители.

— Ребята! — умоляющим голосом сказал он. — Ведь конь может умереть… Родители переглянулись.

— Я поеду с тобой! — сказал отец. — Во-первых, ночь… А во-вторых, может быть, я тоже чем-нибудь пригожусь.

— Да! А я, по-вашему, буду сидеть здесь и волноваться? — сказала мама. — Я тоже поеду. Хоть теперь посмотрю, что это за манеж такой. Каким он медом намазан, что единственный сын скоро дом на конюшню променяет… Они быстро оделись, выскочили на улицу. Им повезло: они вскочили в проезжавшую мимо машину.

— Что с Конусом? — ввалился в кабинет начальника манежа Панама. Все сидевшие в кабинете обернулись. Воцарилось неловкое молчание.

— Все хорошо! — весело сказал Денис Платонович. — Все хорошо, мальчик. Ты — молодец. Это твои родители? Честь. имею представиться… У вас хороший, добрый мальчик… — Что же, сказать ему? — нерешительно спросил начальник манежа.

— Нет, вы в самом деле думаете решать таким нелепым образом такой серьезный вопрос? — возмущенно спросил один из тренеров.

— Отчего же нелепым? — сказал Денис Платонович. — Самый правильный способ. Но, я думаю нужно обставить это торжественнее… После экзаменов, я думаю… Извините нас, вышла маленькая несуразность, — раскланялся Денис Платонович перед родителями Панамы. Никогда еще мальчишка не видел своего тренера таким веселым. «Чем же старик так доволен? — подумал он. — Ох, неспроста все это!» Они вышли на улицу. Стояла непривычная для города ночная тишина. Из темноты над головами медленно падали большие пушистые хлопья. Они серебрились в свете фонарей и плавно ложились на плечи, на дома.

— Веселенькая шутка, — сказал папа, — поднять людей в два часа ночи за здорово живешь. Черт знает что!

— Мне кажется, здесь что-то непросто! — сказала мама. — Но Игорь поступил правильно! Вспомни, как тренер его прямо расплылся весь от удовольствия…

— Ребята! — сказал Панама. — Вы посмотрите, какая ночь красивая! Как будто Новый год! Это хорошо, что нас разбудили, а то бы мы спали и ничего не видели. Как тихо! И снежинки медленно падают, словно письма от снежной королевы… Мама остановилась и, поймав снежинку на рукавицу, сказала:

— Отец, тебе не кажется, что твой сын становится поэтом?

— Мне кажется, что он еще и не такую ночную тревогу нам устроит. Этот бег на конюшню — цветочки, а ягодки впереди…

— Да брось ты ворчать! — сказала мама, скатала снежок и хлоп — папе в спину.

— Стой! — сказал отец. — Есть предложение! Давайте слепим снеговика и поставим его на перекрестке, вместо милиционера. А?

Глава двадцатая. ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ!

Панама шел по заснеженной улице, и в руках у него были завернутые в несколько слоев бумаги цветы. Рядом с ним с одной стороны шла Маша Уголькова, а с другой Юля Фомина. Они шли домой к Борису Степановичу. Собственно, собирался идти один Пономарев, но Маша заволновалась, разахалась: «Как же так идти с пустыми руками. Нужно обязательно цветов купить! Да ты сам выбрать не сумеешь! Я с тобой пойду, хотя мне ужасно неловко». А Юля Фомина просто подошла и сказала: «Вы к Борису Степановичу? Я с вами». Светило солнце, плясали солнечные зайчики. Они прыгали на стенах домов, на боках автобусов, норовили заскочить в глаза, а прохожие морщились, отворачивались, и у всех были очень забавные лица.

— Открыто! — прозвучал за дверью знакомый голос. — О Вот это сюрприз! Проходите. И цветы! Ну спасибо, спасибо. Борис Степанович сидел в кресле, худой, с землисто-желтым лицом, и нога у него была неестественно вытянута. но он улыбался так радостно, что ребята скоро забыли про его болезнь. Они весело рассказывали, как идут дела в школе. Никогда еще Панама не видел, чтобы Юля смеялась так заливисто. «Какая она красивая, — думал он, — и глаза смеются, и волосы такие густые. И вся она какая-то совсем взрослая».

— Хотите, я вам кофе сварю? — сказала Юля. — Мы ездили в Швецию на состязания, и там меня научили такой кофе варить. Все шведы пьют такой кофе по утрам…

— Да не стоит, — сказал Борис Степанович. Но Юля уже гремела посудой на кухне.

— У вас «Арабика»?

— А бог его знает, — ответил Борис Степанович, — я его от случая к случаю покупаю.

— Ну что вы, кофе обязательно должен быть в доме. Борис Степанович наклонился к Маше и заговорщически спросил:

— А ты умеешь кофе варить?

— Нет, — тихо ответила она. И вообще она все молчала и сидела в сторонке.

— Я тоже, — подмигнул ей Борис Степанович и засмеялся.

— Я зато борщ умею! — просияла Маша. — И блинчики с мясом, и пирог.

— Красота! Вот у меня нога новая вырастет, и мы с Игорем придем к тебе обедать. Хотя его сильно кормить нельзя, а то будет мучиться, как Фред Палмер. Он за пятнадцать лет работы на ипподромах мира вынужден был выпарить в бане пять тонн веса. Но тебе, Игорь, это, по-моему, еще не грозит.

— Вот и кофе! — Юля внесла поднос с маленькими чашечками. — Берите сахар. Хлопнула дверь в прихожей.

— О! Да у тебя гости! — сказала красивая девушка, входя в комнату. — А я еще на лестнице подумала: «Где это так вкусно кофе пахнет?»

— Это вот у нас мастерица Юля, — сказал Борис Степанович. — Ну, иди мой руки да садись с нами.

— Это ваша сестра? — спросила Юля, и голос ее показался Панаме каким-то странным.

— Нет, — ответил Борис Степанович. Девушка вернулась, и они с Борисом Степановичем о чем-то весело заговорили.

— Да! Я же не представил тебе гостей, — сказал учитель. — Это наш знаменитый конник Пономарев, это Юля — можно сказать, будущее фигурного катания. А это Маша.

— Ничем не знаменитая, — засмеялась Маша.

— Неправда. Ты моя самая любимая ученица.

— Извините. Мне нужно на тренировку, — сказала Юля, — я пойду.

— Да выпей хоть кофе.

— Нет, я пойду, мне нужно! — Она быстро ушла.

— Чего она убежала? — спросил Панама, когда они шли по улице с Машей. По-моему, никакой тренировки у нее нет.

— Эх, ты! — ответила Маша — Ничего ты не понимаешь…

Глава двадцать первая. БЫВАЕТ В ЖИЗНИ ВСЁ…

Первым уроком была история. Мария Александровна окинула взглядом класс и сказала:

— Фоминой Юли нет. Бедная девочка… Это после вчерашнего.

— А что случилось? — спросил Панама у Столбова.