Помоги проекту - поделись книгой:
С тысячу самых непримиримых ушли к турецкому султану и провозгласили там Запорожскую Сечь. Вот только ни особых вольностей, ни богатых земель от султана не дождались. В качестве Сечи султан им выделил всего-навсего расположенное в устье Дуная селение Будшак (с довольно бедными землями), внутреннее самоуправление сохранил (но во всем остальном подчинил местному паше). Дал право на рыбную ловлю, но за это обязал выставлять отряд в турецкую армию.
Там эта уже чисто опереточная Сечь и прозябала лет пятьдесят. Время от времени турки запорожцев привлекали для подавления мятежей восставших греков и вообще держали в черном теле. Так что в 1828 году было решено вернуться на родину. Вернулись и упали в ноги императору Николаю I, как раз в это время воевавшему с турками и стоявшего с армией на Дунае. Император, подумав, согласился их принять – если во искупление всех прежних грехов покажут удобные места для переправы через Дунай русской армии. Атаман Осип Гладкий с небольшим отрядом разведку провел, и воспрянувшие запорожцы вместе с русской армией переправились под огнем турецкой артиллерии.
Раздав отличившимся несколько Георгиевских крестов, император произвел Гладкого в генералы и назначил его атаманом. Нет, не Запорожского войска. Оно окончательно и бесповоротно было переименовано в Азовское. Вскоре это воинство переселили на Кавказ и включили в состав Кубанского казачьего войска. Гладкий, последний атаман уже чисто опереточной Запорожской Сечи, тихо и незаметно помер в 1867 году от холеры… Так что настоящих запорожцев на Украине практически и не осталось. Ряженые не в счет…
Самое интересное, что некий аналог регулярных казачьих войск, крайне их напоминающий, существовал и в Европе. При последних венгерских королях в обмен на земельные пожалования и другие льготы пограничную службу на мадьярско-турецкой границе стали нести секеи (они же секлеры) – венгерская племенная группа, обитавшая в Трансильванских Альпах (их наречие несколько отличается от венгерского). Делились они на три сословия: «знатные», «всадники» и «простолюдины». После неудачной для Венгрии битвы с турками под Мохачем в 1526 году часть страны оказалась под властью Турции, часть – под властью Австрии. Секеи стали пограничной стражей уже австрийского императора. Первоначально дворянские привилегии Вена сохранила за всеми тремя сословиями, но после того, как секеи ввязались в венгерский мятеж 1848 года, сохранила их только за «знатными».
Кое в чем напоминают казаков и так называемые граничары – опять-таки пограничная страна австрийских императоров, но состоящая на сей раз из хорватов. Службу свою они несли долго, места были настолько опасными, что именовались не просто «граница», а «Военная Граница», с большой буквы…
Не особенно и углубляясь в дебри мировой истории, там можно найти и аналоги Запорожской Сечи. Нет, речь пойдет не о пиратской столице Тортуге (хотя и крайне похожей в чем-то на Сечь). Речь пойдет о двух противоположных точках Евразии, двух государствах-островах – Японии и Англии.
Это сегодня Хоккайдо, самый большой из японских островов, освоен и заселен японцами. Между тем до конца XVIII века Японии он не принадлежал вовсе – и никому не принадлежал, оставаясь классической «ничейной землей». Чисто формально Японией тогда правили императоры-микадо, а на деле – магнаты-сегуны, при которых император был даже более декоративной фигурой на троне, чем польский.
Сегуны несколько столетий стремились максимально изолировать страну от влияния «заморских дьяволов». Существовал только один порт, куда допускались иностранцы – исключительно голландцы. Все японцы, кто рискнул бы плавать за пределы владений микадо (сегунов), подлежали смертной казни – даже те, чьи корабли унесло штормом далеко в открытое море.
Так вот, Хоккайдо находился за пределами этих владений. Населен он был айнами, народом, не имевшим никакого родства с японцами (об их происхождении ученые спорят до сих пор).
Народ был не особенно и воинственный, жил в первобытно-общинном строе, поклонялся главным образом медведю…
Так вот, к XVII веку на Хоккайдо стали в не столь уж малом количестве плавать отчаянные японские головушки – несмотря на то что за такие плавания автоматически подлежали смертной казни. Надо полагать, народ был отпетый, либо изрядно нагрешивший на родине, либо решивший поискать удачи за ее пределами – постоянное пребывание под смертной казнью вырабатывает в людях определенный менталитет и свойства характера…
Чем они занимались на Хоккайдо, толком неизвестно – многие архивы погибли во времена японских гражданских войн. В 1636 году очередной сегун отправлял на Хоккайдо морскую экспедицию – чтобы выяснить, что там в конце концов происходит. Упоминания об этой экспедиции в японской истории сохранились, но ее отчеты (которые наверняка были) опять-таки погибли.
Однако кое-какие предположения строить можно. Во всех уголках земного шара народ, подобный японским искателям удачи, обычно не ограничивался мирным рыболовством или охотой, а увлеченно предавался более криминальным промыслам. Так что и японские «гулящие люди», которых прямо-таки тянет сравнить с русскими «воровскими казаками», наверняка грабили айнов (у тех все же было что взять), а то и пиратствовали в прилегающих водах… И продолжалось это довольно долго – только на рубеже XVIII–XIX веков сегуны официально объявили Хоккайдо своим владением – обеспокоившись тем, что возле острова стали появляться русские и английские корабли – и русские, и англичане свободно могли прибрать к рукам абсолютно бесхозные земли…
Нечто, во многом крайне напоминающее Запорожскую Сечь, мы при тщательном рассмотрении обнаруживаем… в Англии. Сходства и в самом деле немало…
Так называемое Северное Пограничье, довольно обширный район, примыкавший к шотландской границе, представлял собой абсолютно вольную от каких бы то ни было властей территорию. А английские законы там не действовали вообще. Королевской администрации не имелось вовсе – чиновники всех рангов в те места и носа не совали, прекрасно понимая, что в случае чего никто их косточек не найдет, да и искать не станет. Жили в Пограничье не по законам, а по собственным, тщательно разработанным понятиям – чтобы не скатываться в полную анархию. Во всех подобных местах, от Северного Пограничья до Войска Донского, очень быстро вырабатывают некую систему понятий и стараются ее придерживаться…
Одно весьма существенное отличие Пограничья от Сечи в том, что на Сечь стекался в основном самый что ни на есть простой народ (ну, разве что попадались мелкие польские шляхтичи, имевшие веские основания не показываться на родине). А в Пограничье всем издавна заправляли несколько старинных и сильных баронских родов. Самыми крупными и влиятельными были Перси и Невиллы, графы (!) Нортумберлендские и Уэстморлендские.
Как они там жили-поживали? Да в лучших традициях Сечи и других казацких войск – то воевали друг с другом, то с соседней Шотландией – точнее, главным образом устраивали разбойные набеги (а грабеж в тех довольно скудных местах сводился в основном к угону скота). Причем шотландцы, отнюдь не ангелы, то и дело сами вторгались в Пограничье, живо интересуясь тамошним скотом и лошадьми…
Мало того! Там, в Пограничье, обитали еще свои собственные беспредельщики, так сказать, отморозки из отморозков. В болотистой и холмистой области Чевиот процветали две «разбойничьи долины», где обосновался вовсе уж безбашенный народ. Можно себе представить, что это была за публика, если даже Перси с Нортумберлендами и другие бароны именовали их разбойниками.
Действительно, тот еще народец, не признававший не то что законов (о которых они, не исключено, имели самое смутное впечатление), но и введенных баронами «понятий». Понятия у них были свои, незамысловатые: во-первых, хранить верность своему клану, во-вторых, делать исключительно то, что идет на пользу клану. Это были именно что не шайки, а кланы – в самых труднодоступных местах Чевиота, среди болот, стояли самые настоящие крепости, где обитали примерно тысячи полторы вооруженных до зубов головорезов – с семействами и престарелыми родственниками, не способными уже держать оружие и потому жившими на положении пенсионеров, о которых чевиотцы при всей своей отмороженности заботились, прекрасно понимая, что и сами когда-нибудь состарятся…
Жители «разбойничьих долин», как и всякие приличные люди в тех местах, промышляли главным образом угоном скота – и у шотландцев, и у английских баронов. Кроме того, занимались натуральным рэкетом, вежливо предлагая зажиточным хозяевам либо платить денежку, либо однажды оказаться перед фактом, что их стада угнаны, а поместья сожжены. Да вдобавок похищали людей, за которых родня могла дать хороший выкуп. При малейшей опасности многие быстренько перебирались по ту сторону шотландской границы – где, в общем, обитали примерно такие же отморозки. Одним словом, места были веселые.
Довольно долго английские короли просто-напросто не могли ничего поделать с этим британским подобием Запорожской Сечи – победить их можно было только серьезной военной силой. А собирать сильную армию и вести ее через всю Англию, до шотландской границы, чтобы осаждать там хорошо укрепленные замки и крепости, было бы чересчур затратным предприятием. К тому же подвластным королям землям «беспредельщики» не особенно и докучали, так что на них очень долго смотрели сквозь пальцы. Эту разгульную вольницу – и баронов Пограничья, и жителей «разбойничьих долин» – скрутила в бараний рог лишь королева Елизавета году примерно к 1570-му. Крутая была дама, кое в чем ничуть не уступавшая Ивану Грозному, с которым, кстати, состояла в довольно дружеских отношениях, основанных на взаимной выгоде.
Глава шестая
Корсары Ивана Грозного
Вот, кстати, об Иване Грозном. Есть одна полузабытая, но безусловно интересная страничка истории тех времен…
В 1558 году русская армия вторглась в Ливонию, чтобы добиться выхода к Балтийскому морю. Чисто русской ее никак нельзя назвать – как и во многих других случаях, она в значительной степени состояла из казанских и касимовских татар и казаков, и даже командовал ею казанский царевич Шигалей (к тому времени ставший главой Касимовского ханства – вассального татарского государства, преспокойно существовавшего посреди России).
Это, конечно, была чистейшей воды агрессия. Но никак не стоит ее списывать на пресловутое «извечно русское варварство». Во-первых, в те времена так поступали все: едва обнаружив, что ближайший сосед ослабел, быстренько шли на него войной, чтобы урвать, сколько удастся. Во-вторых, тогдашняя Ливония была настроена к России «без всяких серьезных причин» откровенно враждебно. Они сами однажды вторгались на Русь и даже захватили Псков, откуда вскоре были выбиты. Кроме того, ливонцы, опасаясь усиления соседней Московии, перехватывали и сажали в тюрьмы многочисленных иностранных мастеров, которых Иван Грозный нанимал в Европе, на что выхлопотали у германского императора (тоже опасавшегося усиления «варваров») специальное разрешение. О некоторых специфических привычках ливонцев писал историк Михалон Литвин: «У ливонцев московитов убивают, хотя московиты и не заняли у них никаких областей, будучи соединены с ними союзом мира и дружбы. Сверх того, убивший московита, кроме добычи с убитого получает от правительства известную сумму денег».
(Автор, как говорится, был в теме. Михалон Литвин – не простой книжник. Это псевдоним польско-литовского высокопоставленного чиновника, порой занимавшего в Речи Посполитой немаленькие должности.)
И наконец, Грозный в каком-то смысле восстанавливал историческую справедливость: часть балтийского побережья когда-то принадлежала славянам. А чисто немецкий в данный момент город Дерпт был построен еще во времена Ярослава Мудрого как сугубо русский Юрьев…
Поговорим немного о тогдашней Ливонии, потому что это весьма интересно (и кое в чем не лишено юмора). Собственно говоря, это была не страна, а территория, где творился столь развеселый бардак, что черт ногу сломит…
Главной силой, располагавшей немалым количеством земель с крестьянами (предками эстонцев и латышей), крепостями и замками, был Ливонский орден, именовавшийся еще орденом меченосцев, – форменный пережиток седой средневековой старины, когда-то созданный для борьбы с прибалтами-язычниками, но теперь их практически не осталось, всех успели окрестить (правда, многие втихомолку продолжали справлять языческие обряды). Скорее уж не главной силой, а попросту самым крупным подобием государства в Ливонии. Былую военную доблесть господа рыцари давно утратили, занимаясь мелкими набегами на соседей да пирами и увеселениями.
Имелось еще пять чисто духовных владык: архиепископ Рижский, епископы Курляндский, Дерптский, Ревельский и Эзельский, – все они, хотя и располагали некоторым количеством земель, городов и замков, по величине Ливонскому ордену значительно уступали. Первые двое имели кое-какие вассальные обязанности по отношению к ордену, а остальные трое подчинялись римскому папе, но исключительно на бумаге: папа жил далеко, на другом конце Европы, и надлежащего контроля наладить не мог.
Было еще и рыцарское сословие, человек сто пятьдесят. Все они владели замками и землями, все они числились вассалами кто ордена, кто кого-то из пятерки духовных владык, но ввиду отсутствия какой бы то ни было сильной центральной власти вели себя как вольные соколы.
Как будто мало было всей этой неразберихи… Несколько крупных городов, в частности Рига, Ревель и Дерпт, где были резиденции епископов, еще со старых времен пользовались значительной автономией и самоуправлением, о чем кстати и некстати любили напоминать епископам, что спокойствия тамошней политической жизни (если только ее можно так назвать) не прибавляло.
Единственной скрепой всего этого развеселого зоопарка был так называемый Вольмерский ландтаг – бедное подобие парламента. В городе Вольмере собирались делегаты от ордена, пяти духовных владык, городов и все сто пятьдесят рыцарей. Теоретически решения ландтага были обязательны к выполнению для всех, а на деле, если кто-то начинал своевольничать, управу на него найти было трудно.
Да вдобавок шла грызня меж католиками и протестантами – на фоне часто вспыхивавших крестьянских бунтов. Одним словом, милый уголок, где врагу жить не пожелаешь…
В момент вторжения Грозного в Ливонии весело погромыхивала очередная заварушка: Ливонский орден из-за какой-то сущей ерунды воевал с архиепископом в союзе с епископом Дерптским. В конце концов архиепископа объединенными усилиями изловили и посадили за решетку. Тут кто-то (до сих пор остающийся неизвестным) по каким-то своим причинам ухлопал польского посла. Польский король Сигизмунд-Август, мужик решительный, очень рассердился, как любой на его месте, пришел в Ливонию с войском и из-за невозможности установить виновного принялся колошматить всех подряд, кто под руку подвернется.
Тут-то и нагрянул царевич Шигалей и довольно быстро взял Нарву, крупный и серьезный морской порт. После чего в Ливонии начался вовсе уж запредельный цирк…
Первым сообразил, что нужно побыстрее соскакивать с тонущего корабля, епископ Эзельский – и просто-напросто продал за приличные деньги свое епископство (остров Эзель) и земли на материке датскому королю. Не имея на то никакого юридического права без согласия Ватикана и ордена – но в тогдашней Ливонии и не такое сходило с рук. После чего немедля рванул подальше, в родную Вестфалию, где цинично перешел в протестанство, женился, прикупил земель и зажил помещиком.
Ревельский епископ, прослышав о столь удачном гешефте, не без своеобразной логики рассудил: а он чем хуже? И загнал свое епископство тем же датчанам, пока есть рыночный спрос. Он-то благополучно покинул Ливонию с вырученными денежками, а вот датчанам с купленным не повезло: так уж сложилось, что жители Ревеля и прилегающих земель всегда питали больше расположения к шведам – и перешли в подданство шведского короля. Шведы тут же высадили там своих солдат. Датчане страшно вознегодовали (понять их можно: деньги, и немалые, были заплачены честно), но шведы заявили, что знать не знают ни о каких финансовых сделках, а всерьез воевать с ними датчане не могли, будучи гораздо слабее в военном отношении.
Дерптский епископ, не исключено, тоже продал бы свои владения кому-нибудь из денежных покупателей, но опоздал по чисто техническим причинам: Дерпт осадила немалая русская армия. Не ощущая в себе никаких военных талантов, епископ попросту пошел на «почетную сдачу», выговорив для себя разные льготы. Капиталов не нажил, но остался жив-здоров и не ограблен…
Видя вокруг этакие скоропалительные перемены, магистр Ливонского ордена Кетлер понял, что и ему надо устраивать жизнь по-новому, иначе обязательно сожрут – не тот, так другой. Особенно ломать голову ему не пришлось, перед глазами был наглядный пример тридцатилетней давности: тогда магистр Тевтонского ордена, формально подчинявшийся папе и германскому императору, «прихватизировал» орден, как впоследствии наши олигархи – нефтяные компании. Заявил вдруг официально, что политическая обстановка давно изменилась самым решительным образом: язычников, ради крещения которых был некогда создан орден, не осталось, а те, что остались, маскируются так, что и с собаками не сыщешь. Так что орден в данных условиях потерял всякое значение как духовная организация. А потому и он, магистр, создает на его месте вполне светское государство, Прусское герцогство, а герцогом, уж простите, господа, назначает себя – кто еще знает обстановку лучше?
Шум, конечно, был страшный. Германский император самым официальным образом низложил новоявленного герцога, на что тот плевал с высокой колокольни: в Германии как раз вовсю разгулялась Реформация, тамошние мелкие государства (штук триста), примерно поровну разделившись на католиков и протестантов, принялись воевать друг с другом, и у императора хватало забот поважнее, чем унимать прусского сепаратиста. Папа римский, обозленный не менее, вообще отлучил герцога от церкви, но тот и на это наплевал. Принес вассальную присягу польскому королю и зажил припеваючи. Когда Речь Посполитая ослабла, а герцогство, наоборот, укрепилось, тогдашний его правитель от вассальной присяги отказался и принял уже королевский титул. Используя цитату из Пикуля, «в те времена люди не стеснялись называть себя, как им больше нравится».
Так что наглядный пример был. А потому Кетлер, мимоходом присоединив к ордену епископство Курляндское, объявил эти земли опять-таки светским герцогством Курляндским – как легко догадаться, с собой, любимым, во главе. И быстренько по примеру предшественника принес вассальную присягу польскому королю, за широкой спиной которого мог не бояться ни германского императора, ни папы. Для надежности он подарил королю Ригу – без всякого вознаграждения. Рижскому епископу (как и епископу Курляндскому) такие новшества наверняка пришлись не по нутру (оба моментально лишались прав светских феодалов), но ни свежеиспеченного герцога, ни польского короля их чувства по причине полного военного превосходства ничуть не заботили.
Война понемногу разгоралась. Тут все прилегающие к театру военных действий державы принялись во всю глотку вопить о несправедливости, которую нагло учиняют московские варвары. Заключавшуюся исключительно в том, что «варвары» посмели встать на равных с «просвещенными» европейскими державами, вмешавшись в европейскую войну. По «просвещенному» мнению ливонские земли исторически тяготели как раз к европейским державам. Так что русского медведя следует поскорее загнать назад в свою берлогу. Вот тогда в полный голос и зазвучали впервые эти песенки, которые и сегодня по Европе поют там и сям, – о русском варварстве и цивилизованной Европе. В завершение Московское царство объявили «врагом всего христианского мира» (до термина «империя зла» тогда еще не додумались).
И получилось так, что Иван Грозный, рассчитывавший быстро покорить Ливонию (вполне неглупые расчеты, учитывая царивший там бардак), оказался вынужден воевать с целой коалицией не самых слабых окружающих государств. Начавшаяся блицкригом война стала затяжной…
Правда, у Грозного имелись если и не союзники, то надежные торговые партнеры. Англия послала ему на своих кораблях несколько сотен пушек, порох, боеприпасы. Так же поступила и Голландия. Обе страны, разумеется, старались не из расположения к Москве, а зарабатывая на этом приличные деньги. Участники антимосковской коалиции обратились в Лондон и Амстердам, протестуя против торговли с «врагами христианского мира», но в обеих столицах простодушно разводили руками: ничего личного, просто бизнес… К тому же у Англии были свои, особые интересы. Английские купцы были единственными иностранцами, которым Грозный разрешал плавать по Волге для торговли с Востоком – и это приносило такие прибыли, что Лондон старался поддерживать с Москвой самые теплые отношения. С горя «антимосковцы» попытались даже вовлечь в войну с Грозным далекую Испанию, но крупно просчитались: во-первых, у Испании хватало своих забот, во-вторых, балтийские дела ее нисколечко не касались (как по большому счету и Голландии с Англией). И наконец, испанцы были добрыми католиками, а о московском варварстве орали и просили военной помощи большей частью протестанты, которых в Испании люто ненавидели…
Опасность подстерегала русских с другой стороны… Ее противники начали против Грозного морскую войну. У Грозного не было военного флота, а у Швеции и Дании имелся, и сильный. У польского короля флота тоже не было, но он, используя опыт того времени, нанял немало каперов. Идущие из Голландии и Англии суда с грузами для России стали перехватывать – увы, на совершенно законном основании (как мы помним, тогдашние законы позволяли использовать каперов против страны, с которой воюешь).
Однако противники Грозного не учли, что он, человек начитанный, об этих законах тоже прекрасно знал…
В Нарве войско Грозного захватило немало немецких кораблей – и хозяйственно их сохранило. Пушки тоже имелись в избытке – только в Дерпте московиты захватили пятьсот орудий, да и поставки из Англии продолжались… Так что ответить было чем. По приказу Грозного на русскую службу наняли немалую группу опытных испанских, английских и немецких капитанов, за которыми водились разные интересные дела, и не только на Балтике. В каперы к московскому царю они пошли охотно, не заморачиваясь разницей в вере и тому подобной лирикой, – дело было знакомое, вполне житейское, а русское золото позванивало не хуже любого другого. Среди них отмечено и несколько русских капитанов – вероятнее всего, из Архангельска, потому что новгородцы еще до присоединения к Москве прежние мореходные навыки и пиратский опыт как-то незаметно подрастеряли (может быть, от того, что переключились на разбои на Волге).
Командовать этой хорошо вооруженной эскадрой Грозный поставил датчанина Карстена (Кирстена) Роде. Некоторые историки изображают его вполне мирным мореплавателем, до того занимавшимся исключительно честной перевозкой грузов, но в этом есть сильные сомнения: во-первых, в последующих событиях Роде действовал очень уж умело и хватко, а во-вторых, кто поставил бы командовать опытными каперами человека совершенно мирного?
Явно вспомнив иные казачьи традиции (у казаков были наказные атаманы), Грозный присвоил Роде звание наказного капитана – единственный случай в истории России. Над кораблями эскадры взвились зеленые флаги с черным орлом – приличный капер не может плавать без флага. Он не шаромыжник какой-нибудь и не пират…
И флотилия Роде рванулась на просторы Балтики. В кармане у наказного капитана лежала царская грамота, разрешавшая нападать на всех, кто мешает русской торговле и помогает королю Сигизмунду, а вот в эту категорию много кого можно было подверстать. Опять-таки на совершенно законном основании.
С каким размахом действовали лихие ребята Роде, читатель может только догадываться. Для начала они взяли на абордаж три грузовых корабля ганзейского Данцига, вполне подходивших под «письменные указания», потому что везли грузы как раз королю Сигизмунду. Один из них, большой трехмачтовик «Золотая овца», Роде вооружил пушками и сделал своим флагманским кораблем – его прежний, «Веселая невеста», был и поменьше, и похуже.
Потом Роде встретил каперскую эскадру польского короля, как раз напавшую на английские корабли, везущие товары Грозному. Он тут же бросился в бой и после двухчасовой схватки захватил семь кораблей противника, не потеряв ни одного своего, – да уж, мирный мореход, что и говорить…
Успешные действия кораблей под зеленым флагом с черным орлом вызвали в «просвещенной» Европе новый, еще более сильный приступ истерики. Срочно собрали княжеский съезд Священной Римской империи германской нации, то бишь Германии, и там долго стоял несусветный гвалт. Главной страшилкой дня было появление русских военных кораблей на Балтике. Сильнее всех надрывал глотку мекленбургский курфюрст Альберт – его владения примыкали к Ливонии, а потому он больше всех боялся, что русские и его ненароком завоюют. Август Саксонский, хотя его владения к морю не примыкали и вообще находились достаточно далеко от Ливонии, поддавал жару: «Русские быстро заводят флот, набирают отовсюду шкиперов, когда московиты усовершенствуются в морском деле, с ними уже не будет возможности справиться».
Одним словом, уже в те времена и драли глотку касательно «русской угрозы», и пускали в ход «двойные стандарты»: просвещенным европейцам иметь морской флот можно, а вот «московитским варварам» этого не полагается… Иначе, чего доброго, начнут играть чересчур большую роль в европейских делах, чего им категорически не положено…
Роде тем временем напал на очередную каперскую эскадру короля Сигизмунда. После четырехчасового боя только два корабля из семнадцати Сигизмундовых сумели уйти – один Роде захватил, остальные четырнадцать либо потопил, либо сжег. Сам он при этом потерял только два корабля.
К сожалению, русский зеленый флаг с черным орлом реял над балтийскими волнами недолго. Удача от Роде отвернулась. Шведский адмирал Горн захватил бî́льшую часть его эскадры, а сам Роде попал в плен к датчанам и оказался в тюрьме. На этом и кончилась недолгая, но славная история корсаров Ивана Грозного. Вообще-то дело тут было не в отсутствии удачи, а в совершенно других причинах. Одних кораблей и отважных мореходов на них попросту мало. Для успешных действий военного флота на Балтике нужна была в первую очередь база – хорошая гавань с глубокой, защищенной от ветра бухтой, прикрываемая пушками. У Сигизмунда такой гаванью служил Данциг – а вот у Грозного на Балтике ничего подобного просто не было. Нарва всем этим требованиям не отвечала. Идеально подходил Ревель – но его никак не удавалось отбить у шведов. Так что кораблям Роде приходилось базироваться где попало, в чужих портах, а то и стоять на якоре в открытом море. Именно из-за отсутствия у русских надежной базы столь удачно начавшееся предприятие закончилось крахом…
Глава седьмая
Я пришел дать вам волю?
Переместимся и во времени – из конца XVI в начало XVII века, и в пространстве – из Балтийского моря в Черное. И вновь вернемся к донским и запорожским казакам.
То вместе, то по отдельности они продолжали совершать лихие налеты не только на Крым, но и на турецкие берега. В 1514 году две тысячи запорожцев внезапно напали на крупный порт и город Синоп – и погуляли там на совесть: разрушили местную крепость, перебили гарнизон, сожгли несколько мечетей, разграбили арсенал, освободили некоторое количество христианских пленников, но и о добыче не забыли, разумеется, а она получилась весьма богатой. Турецкие финансисты быстренько подсчитали общие убытки от налета – и оценили их ни много ни мало в 40 миллионов своих тогдашних золотых. Султан пришел в такое бешенство, что приказал казнить своего «первого министра», великого визиря Насафа-пашу, в общем, не особенно и виноватого. Приближенные султана едва уговорили его этого не делать – но султан, чтобы отвести душу, хорошенько отвозил великого визиря железной булавой. И послал за казаками погоню. Взяв четыре тысячи янычар, военачальник Ахмед-паша расположился лагерем в устье Днепра, прекрасно зная, что другого пути на Сечь запорожцам нет. Казаки стали прорываться с боем. Часть их погибла, двадцать человек попали в плен (и были с превеликим торжеством посажены на кол в Константинополе), но большая часть все же прорвалась домой.
Весной следующего года казаки на семидесяти «чайках» не просто напали на какой-нибудь турецкий город, а разорили окрестности Константинополя. На обратном пути их встретили вышедшие на перехват турецкие галеры, но морской бой казаки выиграли с разгромным счетом: часть галер захватили, часть потопили, а остальные сбежали. В плен к казакам попал сам капудан-паша (адмирал по-турецки) – и ему пришлось выкупиться за 30 000 золотых. Захваченные галеры казаки демонстративно сожгли на рейде турецкой крепости Очаков.
Все подобные налеты на черноморские турецкие города, потопленные и захваченные турецкие корабли перечислить просто невозможно. Упомяну лишь, что в июле 1523 года запорожцы вновь разорили окрестности Константинополя и сожгли Босфорский маяк. В следующем году, прямо-таки день в день (снова 21 июля), у Константинополя вновь появились казачьи струги – ровно 150, донцы совместно с запорожцами. Укрепления и предместья султанской столицы снова спалили дочиста и основательно разграбили. Турки послали в погоню ни много ни мало пятьсот больших и малых боевых кораблей, но казаки от погони ушли.
Русские цари, которых изрядно достали и турецкие «ноты протеста», и проводившиеся в отместку набеги крымских татар на русские земли, не раз посылали донским казакам грозные указы, требуя прекратить набеги на турок. Но как они ни угрожали лишить донцов и своего расположения, и «царева жалованья», донцы указы игнорировали и продолжали регулярно ходить в набеги. Причины тут были не в стремлении «постоять за веру христианскую», а сплошь и рядом чисто экономические. Среди донцов к середине XVI века уже вовсю шло, как выражались когда-то ученые-марксисты, «классовое расслоение». Выделились «старшины» – зажиточные казаки из «старожилов», успевшие обзавестись богатыми хозяйствами и, в общем, сплошь и рядом не склонные подставлять головы под басурманские сабли. Однако большой процент составляли «новоприбывшие», которых называли «голутвенными людьми», «голью», «голяками», – буквально только что бежавшие из-под тяжелой царской руки, часто вместе с женами-детьми. Сам царь Алексей Михайлович в отправленной в 1667 году грамоте астраханским воеводам трезво оценивал ситуацию: «В донские городки пришли с Украины беглые боярские люди и крестьяне с женами и детьми, и оттого теперь на Дону голод большой».
Действительно, на Дону скапливалась большая масса людей, не имевших никаких средств к существованию – и прокормлению семей. Выплачивать какие бы то ни было «пособия» было совершенно не в характере того времени (и не в традициях казачьих войск). Богатые рыбные ловли были давным-давно «распределены». Прожить прежним крестьянским трудом было невозможно – казаки попросту не пахали тогда землю, откровенно презирая «мужицкий» труд (настолько, что слово «мужик» считалось крайне ругательным). Одним словом, жизнь сама толкала к тому, чтобы взять саблю и пойти за очередным атаманом, обещавшим неплохую добычу. Именно «голутвенные» и составляли большинство участников набегов, ослушников царской воли. А поскольку память о перенесенных в Московском царстве лишениях и притеснениях была слишком свежа, казаки из «голутвенных» не только на «басурман» ходили, но и частенько разбойничали на Волге, грабя русских, а не только иноземных купцов, и нападая на русские приволжские городки. Иногда им это удавалось исключительно из-за страсти к наживе местных царских чиновников. В 1550 году в город Гурьев прибыл новый воевода Иов Суровцев – и первым делом стал оглядываться: где бы тут прихомячить монету? И придумал – за хорошую взятку отпустил практически всех гарнизонных стрельцов на заработки в Астрахань. Остались всего человек десять, кто больные, кто пожилые. Так что, когда к Гурьеву подплыли на двенадцати стругах донцы атаманов Парфенки и Радилова, оказать сопротивление было просто некому. Казаки преспокойно разграбили крепость, забрали все ценное и преспокойно уплыли. В городе они не душегубствовали – разве что три дня пытали огнем приказчика Алаторца, выведывая, где городская казна. Отсидевшийся где-то Суровцев, опасаясь наказания за подобные фокусы, не написал об этом нападении ни строчки астраханскому воеводе, которому был подчинен по службе. Однако приказчик Белозеров, как говорится, просигнализировал – то ли по склонности к тому натуры, то ли были у него и другие обязанности, кроме приказчичьих…
В общем, казаки на Волге стали серьезной проблемой – захватывали купеческие корабли-бусы, без различия веры и нации грабили порой не только русские городки, но и свои же, казацкие, где обитали «зажиточные». Разгулялись на Волге они, в общем, не из одного стремления к грабежам. Турки к тому времени прочно перекрыли своими крепостями выход казакам в Азовское море, и казачья «голутва» потеряла серьезный источник доходов. Кроме того, из-за обилия беглых на Дону началось перенаселение, возник голод…
Однако это, как легко догадаться, не могло служить оправданием ни для Москвы, ни для донской «старшины», заинтересованной в хороших отношениях с царем. Разорять «воровские городки», устроенные разбойниками там и сям по берегам Волги, начали и московские стрельцы, и подчинявшиеся «старшине» казачьи отряды. Пленных обычно вешали без церемоний. Конечно, окончательно искоренить разбой на Волге такими мерами не удавалось…
Казаки тем временем, видя, что Турция для них закрыта, довольно быстро догадались обратить взор в другом направлении – на Каспийское море, то есть на Персию. Во-первых, персы – тоже басурмане, так что подворачивается случай лишний раз «порадеть за веру христианскую», во-вторых, что важнее, страна богатая и добра там найдется много. И наконец, в отличие от турок, персы никогда не были хорошими моряками, и на Каспии у них имелась лишь слабая пародия на настоящий военный флот, с которым казаки могли тягаться практически на равных…
Ну как тут удержишься? Донцы и до того перехватывали на Волге персидские торговые корабли, но в сложившихся условиях самое время было замахиваться на большее… В 1635 году на Каспийское море двинулся отряд из пятисот человек есаула Поленова. Для разминки, надо полагать, они остановили на Волге караван царских судов и экспроприировали все ценное, а потом вышли на Каспий, где захватили и полностью разграбили персидский город Фарабас. Ушли совершенно безнаказанными. Уже дома устроили на реке Яик нечто вроде базы.
Летом 1646 года казаки вновь вышли на Каспий, захватили несколько персидских торговых кораблей, потом двинулись к Баку, разграбили стоящие в порту суда купца Бакея, а самого захватили в плен и отпустили лишь за выкуп в 130 золотых. Весной донцы (на сей раз в компании с яицкими казаками) снова чувствительно пограбили персидские берега. Всякий раз это им сходило с рук из-за поминавшейся слабости персидского флота…
Весной 1654 года яицкие и донские казаки снова неслабо разграбили несколько приморских персидских городов. Тогда это называлось «ходить за зипунами». (Зипун – мужская одежда наподобие кафтана, те, кто победнее, его шили из дешевой ткани, кто побогаче – из дорогой, так что зипун сам по себе представлял неплохую добычу…)
Естественно, из Исфагана (тогда столицей Персии был именно Исфаган) посыпались «ноты протеста». Что характерно, к ним в Москве относились гораздо внимательнее и серьезнее, чем к турецким, и не отделывались теми отписками, что посылали туркам.
Военная сторона вопроса тут ни при чем. Никакой угрозы военного столкновения с Персией не имелось: у двух стран не было общей границы, а слабенький персидский флот, не имевший никакого боевого опыта, угрозы не представлял совершенно.
Здесь опять-таки бал правила экономика. С Турцией русские тогда почти не торговали, а вот товарооборот с Персией приобрел нешуточный размах. Тогдашняя Волга была самым оживленным торговым путем: по ней в обе стороны во множестве плавали корабли русских, армянских, персидских и даже индийских купцов (попадались и немецкие). Персы кроме торговли с Московией везли по Волге в Европу свои шелка и другие недешевые товары – и торговая пошлина за этот «транзит» приносила московской казне немалый доход.
Так что царские ответы персидскому шаху резко отличались по стилю от тех отписок, которые обычно шли в Константинополь. Царь Алексей Михайлович писал шаху, что отправил своих «ратных людей» «тех воровских людей побивать и разорить», «тех воров искоренить и нигде б их не было». И наставлял, чтобы сами персы «побивали бы их везде и смертью уморяли без пощады». В 1564 году шах обратился к царю с просьбой обеспечить безопасность одного из караванов армянских купцов, возивших шелк из Персии в Европу, – причем обещал очень хорошо за это заплатить.
К тому времени отряды стрельцов уже во многих местах действовали против разбойников – и на Волге, и на суше, осаждая «воровские городки». Правда, далеко не всегда эти рейды кончались удачно для правительственных войск. Порой в помощь привлекали «лояльных» донских казаков – именно они разгромили один такой «воровской городок» Рига на реке Иловле, неподалеку от Царицына, перевешав главарей.
В конце концов царь велел завести на Волге военный флот, причем речь шла уже не о челнах-стругах, а о кораблях европейского образца. Верфь устроили в селе Дединово Коломенского уезда, а за помощью обратились к голландцам, лучшим кораблестроителям того времени.
Голландцам хватило полугода. На воду был спущен трехмачтовик «Орел» – длиной 24,5 метра, шириной 5,5 метра, вооруженный 22 пушками. И одновременно – шестипушечная яхта. Оба корабля приплыли в Астрахань. Но произошло это только в августе 1669 года, а еще раньше на историческую сцену, не вытерев толком сапоги, решительно вышел крайне известный впоследствии персонаж по имени Степан Тимофеевич Разин…
Происхождения эта персона самого туманного, потому что какие бы то ни было сведения о его юности не сохранились (в сохранившемся до последнего листочка следственном деле Разина их тоже нет). Даже год рождения точно неизвестен – предполагается 1629-й или 1630 год. Некоторые историки считают, что он был не «новоселом» на Дону, а «старожилом», причем из «домовитых», то есть зажиточных. Что интересно, в 1651 и 1652 годах ездил на богомолье в Соловецкий монастырь. После христианское благочестие (если только оно у Разина когда-нибудь было) как-то выветрилось – он собрал более двух тысяч «воровских казаков» (к которым примкнуло немало беглых крестьян) и принялся гулять по матушке по Волге. «Домовитые» казаки во главе с атаманом Корнилом Яковлевым пытались его отговорить – но Разин их не послушал. И двинулся вверх по Дону, грабя не только проплывавших купцов, но и казачьи городки. Потом переправился на Волгу через так называемую Камышинскую переволоку и захватил богатый московский караван, который казаки ограбили дочиста – в том числе и судно, принадлежавшее патриарху Московскому и всея Руси Иосифу. Зверствовали немало – кого из пленников рубили на куски, кого просто вешали, кого пытали огнем, выясняя, где на судах спрятана казна. Находившемуся на патриаршем струге «старцу» (то есть монаху) сломали руку и крепко избили (что опять-таки мало вяжется с христианским благочестием былого паломника ко святым местам Разина).
Царских войск на Волге было мало, и Разин довольно легко разбил высланные против него стрелецкие отряды. Ограбив напоследок местных рыбаков, Разин взял штурмом занятый к тому времени Яицкий городок и разбил тамошний стрелецкий гарнизон (человек триста стрельцов все же прорвались в Астрахань). После этого атаман учинил в городке настоящий террор. Более тысячи человек, отказавшихся вступить в разинскую ватагу, были обезглавлены и сброшены в одну огромную яму.
Царские власти какое-то время полагали, что проблему удастся решить переговорами – пообещав прощение за все прошлые грехи в случае, если казаки Разина прекратят разбойничать (такие обещания правительство исполняло). Однако присланный для переговоров московский стрелецкий сотник Сивцов был ночью убит, а тело выбросили в воду.
Там, в Яицком городке, Разин и перезимовал. Весной 1668 года к городку подошел стрелецкий отряд. Поначалу его командир Безобразов тоже попытался договориться с Разиным добром – но его парламентеров Янова и Нелюбова Разин приказал повесить, а отряд Безобразова разбил наголову. И решил идти в Каспийское море, к персам…
Противостоять ему не было возможности. Войск в тех местах катастрофически не хватало, а те, что имелись… Воеводы доносили в Москву: «…служилые люди городовой службы многие люди оскудели, голыя, пеши и бедны, и безоружны…» В общем, много с такими не навоюешь.
Перед тем как выйти на Каспий, произошло событие, впоследствии отраженное в песне, пользовавшейся и до революции, и после большой популярностью (во всяком случае, в 1973 году наша дворовая компания ее пела под гитару в числе прочих). Сочинена она каким-то интеллигентом во второй половине XIX века, но очень быстро завоевала популярность не только у «простого» народа (певал ее и Шаляпин на концертах). Поскольку молодому поколению она наверняка практически неизвестна, процитирую отрывками, насколько помню (целиком и сам уже подзабыл):
Далее говорится, что эта молодая жена – персидская княжна. Тем временем среди казаков начинается ропот – обабился, мол, наш атаман:
Поскольку с мнением такого коллектива следует считаться, Разин решает развестись просто и незамысловато. Обращается к великой реке:
Дальнейшие строчки, увы, не помню. Короче говоря, Разин
Самое интересное, что эта история – подлинная. Правда, примерно наполовину. Княжна была не персидская, а татарская, захваченная ранее на Волге. И «возжался» с ней Разин не «одну ночь» – в наложницах у него княжна была год, успела даже родить сына. Так что мнимое возмущение казаков – чисто литературный прием. Многие возили с собой пленниц, так что не Разин первый, не он последний.
Но княжну он действительно утопил. Некоторые исследователи считают, что это было натуральное жертвоприношение, опираясь на старые предания о том, как Разину накануне выхода в море явился во сне «Иван Горинович», водяной, хозяин Яика. И попенял Разину: уже три года тот плавает в том числе и по его владениям, а жертвы так и не принес. Вот Разин, проснувшись, княжну и утопил… (сына, правда, отправил на воспитание в Астрахань к тамошнему митрополиту, дав на содержание тысячу рублей).
Вообще-то эта история очень похожа на правду. Христианство очень долго соседствовало на Руси со старыми языческими обрядами (причем некоторые сохранились до сих пор, например в виде обычая в «родительский день» оставлять на могилах родственников еду или запрете освящать баню, даже если освящается дом и все хозяйство). А в XIX веке пусть и редко, но зафиксированы случаи, когда при открытии новой водяной мельницы подстерегали ночью на дороге неудачливого путника и преспокойно топили – опять-таки старый языческий обряд…
Короче говоря, «острогрудые челны» вырвались в Каспийское море. Для почина ограбили несколько судов русских купцов, потом разорили побережье между Дербентом и Шемахой, взяв много добычи и пленных. Потом двинулись к Баку и как следует погуляли в его пригородах, захватив 7000 баранов (как они только влезли на струги?! –
Далее – совершенно непонятный психологический выверт. Высадившись с небольшим отрядом у залива Кизил-Агат, Разин отправил послов к шахским властям, предлагая вместе со всем своим отрядом перейти на персидскую военную службу. Персы, подозревая тут какую-то хитрость, с ответом тянули. Разин плюнул и уплыл к городу Решту, где обошлось прямо-таки малой кровью – Разин попытался закупить продукты, но правитель города отказал. Тогда разинцы ночью напали на городской базар, убив нескольких местных жителей (вероятнее всего, сторожей – кто же еще может находиться ночью на базаре?).
Никакой военной силы у персов в Реште не имелось. Поэтому было заключено своего рода джентльменское соглашение: наместник разрешил казакам свободно закупать продукты, а те пообещали, что грабить город не будут. И даже культурно извинились за инцидент на базаре, сказавши: ну очень уж кушать хотелось…
Из Решта Разин отправил новых гонцов к шаху с тем же предложением – и снова не дождался ответа. Отплыл в город Фарабад, где, вот диво, несколько недель вполне мирно торговал с местными. А попутно отправил к шаху новых послов – может быть, и в самом деле собирался наняться на службу, опасаясь, что на Дону ему стало слишком жарко?
Ответа ждали шесть недель. Периодически приезжали шахские посланцы, дарили подарки, но отделывались туманными обещаниями: они, мол, люди маленькие, полномочий не имеют, ужо придет грамота от светлого шахин-шаха…
А тем временем шах, очевидно, решив не связываться со столь буйной компанией, стал потихоньку собирать войско и собрать успел семь тысяч «кизилбашей» («красноголовых» – так звали солдат шаха за их красные шапки). Однако в Решт успел переправить лишь семьсот – с соответствующими инструкциями местному хану.
Дальше начался сущий приключенческий роман. Разин, знавший восемь языков (непрост был атаман, ох непрост…), стал, переодевшись персиянином, ходить на базар – а восточный базар, как известно, знает все на свете, и что было, и что готовится. Говорили и об ожидающей «гяуров» ловушке…
Поделиться книгой: