Помоги проекту - поделись книгой:
…Каюсь, грешен – вечером я прихватил в спальню бутылочку «киршвассера», банку сосисок, откромсал финкой кусок сыра, прихватил и буханочку хлеба в целлофане – он, собака, мог храниться годами, не черствея. Дастархан по военному времени получился царский. Во время вынужденного безделья вдали от начальства можно было себе позволить чуточку расслабиться. Точно знал, что и мои ребята сейчас заняты тем же самым, но не собирался их шпынять: меру они знают, лишнего себе не позволят, проверено…
Когда за окном стали сгущаться сумерки, зажег керосиновую лампу – они стояли в каждой комнате. Видимо, в последнее время у них тут частенько случались перебои с электричеством. А сейчас тем более электричеству было неоткуда взяться: электростанция располагалась в соседнем городке раза в три побольше «нашего», немцы там держали оборону, и станцию изрядно расковыряли наши дивизионные пушки. Сидел в низком тяжелом кресле у ночного столика с расставленной и разложенной на нем благодатью, понемногу потчевал себя «киршвассером», прилежно закусывал. Душа отдыхала. И о диковине сундуке я совершенно уже не думал, а философически размышлял о других вещах: прикидывал, скоро ли мы такими темпами дойдем до Берлина (где, конечно, будем раньше союзников) и какова будет жизнь на гражданке. Я, как и многие, свято верил, что меня не убьют, – этакий военный фатализм, главное – не высказывать эти мысли вслух, тогда-то все и обойдется…
Лениво оглядывал спальню, и тут мое внимание привлекла некая несообразность, на которую раньше как-то не обратил внимания…
В углу стояла невысокая этажерка: два ящика с дверками (пустые, как я мимоходом убедился) и три полочки. На верхней – большой бронзовый бюст очередного ученого-немца в старинном сюртуке, с густой бородищей, средняя – пустая, а на нижней – большие, чуть ли не в локоть, песочные часы в оправе из черного дерева – круглые дощечки сверху и снизу, четыре тоненькие стойки. Я лениво подумал: и бюст, и часы не привлекли внимания моей «трофейной команды» по причине полной бесполезности. От барометра, по крайней мере, житейская польза, статуэтки радуют глаз, ими могут играть детишки, ложки-вилки в хозяйстве пригодятся, а бюст бородатого совершенно ни к чему, как и песочные часы.
Вот, глядя на часы, я и понял, в чем несообразность. Как раз в них…
Взял со столика лампу, подошел к этажерке, посветил. И удивленно выругался про себя в семь загибов с кандибобером.
Песок в часах пересыпался вверх! Снизу вверх, из нижнего полушария в верхнее. Я поднес лампу к самым часам, всмотрелся. Нет, не почудилось: песок медленно пересыпался вверх, и там его помаленьку прибавлялось, а внизу, соответственно, убывало…
Машинально протянул к часам руку, но тут же отдернул, вспомнив, что произошло в подвале. Выпил я, переводя на родимый граненый стакан, всего-то граммов сто пятьдесят, закуска имелась хорошая, так что никак нельзя было списать это зрелище на алкогольное видение. В конце концов, в подвале мы были трезвехонькие, все видели одно и то же…
Голова была ясная, и я сразу кое-что придумал. Из висевшего на спинке кровати планшета достал карандаш, вернулся к этажерке и осторожно потыкал в верхнее полушарие тупым концом.
И ничего не произошло. Совершенно ничего. Это придало мне смелости, и я свободной правой рукой поднял часы за одну из стоек. Они были тяжелыми ровно настолько, насколько и полагается такому предмету. Мне, конечно, сравнивать было не с чем, впервые в жизни держал в руках песочные часы, но все равно тяжесть была, как бы это выразиться… соответственная. Самые обыкновенные песочные часы. Только песок в них неспешно струился снизу вверх.
Не раздумывая, перевернул часы. Песок на пару секунд перестал течь, а потом тоненькой струйкой опять посыпался снизу вверх…
Сам не знаю, что на меня нашло. Удивления не было – захлестнула злость на здешние диковины, несовместимые со всем прошлым жизненным опытом, недоступные человеческому разумению. И я, не размахиваясь, запустил часы в угол.
Стекло разлетелось с жалобным дребезгом, как и положено обычному стеклу. Я подошел, присел на корточки, посветил. Стеклянные полушария разлетелись в мелкие осколочки, песок лежал неподвижными кучками. Обычное стекло, обычный песок. Никакого сожаления, не говоря уж об угрызениях совести, я не чувствовал. Ну да, я своими руками уничтожил наглядное доказательство здешних непонятных чудес. И что? Что изменится оттого, что на эту диковину будут недоуменно таращиться не один человек, а десять? Двадцать? Какую такую пользу могло принести неспокойное море в сундуке и песочные часы, в которых песок струится не сверху вниз, как ему положено, а снизу вверх? И где искать на сумасшедших германских дорогах этого герра доктора, моего доктора Фауста?
И я взял себя в руки. Вернулся к столику, налил себе полную ликерную рюмку, до краев, и выпил, не закусывая. Выкурил трофейную сигарету, жадно глотая дым. Снял сапоги, разделся и улегся под роскошную немецкую перину. Заснул, как обычно, быстро, не ворочаясь.
Не запомнил, что мне снилось, но помнил, что какая-то спокойная ерунда. Проснулся от странного ощущения – показалось, что кто-то легонько потряс за плечо.
Было еще темно. И, кажется, далеко до рассвета – занавески я вечером не задернул, и в окно светила почти полная луна.
Меж кроватью и дверью кто-то стоял.
Стоял? Не вполне точное определение. Я видел лишь странный силуэт, напоминавший человека с утопленной в плечи головой, раза в два пошире человека и, пожалуй, головы на три выше. Он не смотрелся какой-то материальной фигурой – скорее уж сгусток темноты, чуть-чуть темнее ночного полумрака. Такое впечатление у меня отчего-то сразу сложилось, казалось, у него нет облика, один только силуэт, словно вырезанный из темноты. И примерно там, где у человека положено быть глазам, светились горизонтальной полоской три зеленоватых круглых огонька – неярким гнилушечьим светом. Это никак не могло оказаться человеком. Что-то другое.
Я смотрел на него, не в силах отделаться от ощущения, что оно тоже смотрит на меня. Страха не было ни капельки, ни малейшего. Удивления, как ни странно, – тоже. Может быть, после здешних диковин я уже не удивлялся чему бы то ни было. Полное отсутствие эмоций и чувств. Странное спокойствие, как будто заранее знал, что не нужно ни бояться, ни удивляться – следовало принимать это таким, какое оно есть.
И я сделал нечто поразительное для меня самого. Не верил ни в бога, ни в черта – и сейчас не верю, никогда не молился и не крестился. Но сейчас выпростал правую руку из-под перины и размашисто перекрестил это непонятное создание.
И – ничего. Оно высилось на прежнем месте, неярким гнилушечьим светом горели три огонька, и прежнее ощущение не проходило – казалось, меня внимательно разглядывают, глядя, как и я, без малейших эмоций и чувств, с этаким отстраненным любопытством.
А дальше… Дальше я действовал, как исправный механизм с заведенной полностью пружиной. Полез под подушку, пистолет оказался там, где я его вчера положил. Прикосновение к прохладному металлу окончательно убедило, что я не сплю, что мне не снится, как это иногда бывает, чертовски реалистичный сон, что вокруг и есть реальность. Патрон был у меня в стволе, я снял курок с предохранительного взвода – в тишине негромкий металлический щелчок прозвучал выстрелом, – держал пистолет дулом вверх (как статный дуэлянт – просквозила идиотская мысль), не сводя глаз с загадочного ночного гостя.
Оно не пошевелилось. А потом… Не знаю, как это объяснить, как такое может быть, но я увидел тихий смешок. УВИДЕЛ. Смех можно только слышать – но я его неведомо как именно что увидел…
А потом оно исчезло – словно повернули выключатель. Окончательно уверившись, что это мне не приснилось, я поступил так, как частенько русские люди поступают в трудную минуту жизни. В бутылке «киршвассера» оставалась примерно половина, я набуровил рюмку до краев и ахнул единым духом. Налил вторую – и отправил ее по принадлежности. А что еще было делать? Убрал пистолет под подушку, лег и провалился в сон, едва наступило «взаимодействие щеки с подушкой». Вот в этом как раз не было ничего странного: от чего мы не страдали на войне, так это от бессонницы. Пользовались любой возможностью задать храпака. Дрыхли и под близкую пушечную пальбу, и под грохот танков, и под шум вокруг.
А вот сон приснился насквозь странный…
Я шагал неизвестно куда в толпе беженцев. В точности таких, как я навидался в Германии: мужчин всех возрастов, способных держать оружие, практически нет, разве что калеки или инвалиды. Старики, женщины и дети, редко-редко подростки – они и подростков, почти детей, загоняли в фольксштурм. Кто с маленькими узелками, кто с большими узлами, кто с пустыми руками.
Того, кто шагал рядом со мной, я почему-то не видел, но отчего-то совершенно точно знал, что это мой доктор Фауст. Мы разговаривали – но потом, проснувшись, я не помнил ни единого словечка. Знал лишь, что беседовали мы вполне мило и оживленно, словно старые добрые знакомые.
Потом появилась колонна «тридцатьчетверок» – и один танк покатил прямо на нас. А у меня словно ноги к земле приросли, я шага сделать не мог, не то что отпрыгнуть. Видел совсем близко его мощный лобешник, глубокие царапины от осколков на облупившейся защитной покраске, блестящие гусеницы – правая накатывалась прямо на меня.
Проснулся я как от толчка. Светло было почти как днем, но не от утреннего солнышка… Комната горела. Горели, как порох, высохшие за столько лет деревянные темные панели, которыми были обшиты стены, горела этажерка, горели отдернутые занавески на окне, горело низкое кресло. Кровать, ночной столик и дверь пламя не затронуло.
Странное какое-то было пламя: совершенно бездымное, пронзительно-желтое, этакое рыже-золотистое, острыми языками вздымавшееся под самый высокий потолок. И в углу над осколками разбитых вдребезги песочных часов стоял язык пламени в половину человеческого роста…
Некогда было рассуждать. Удушливо тянуло горелым. Я кубарем скатился с постели, схватил галифе. На войне привыкаешь быстро одеваться по тревоге, но я побил все рекорды скорости. Прямо-таки запрыгнул в галифе, заскочил в сапоги, не озаботившись наматыванием портянок, в секунду напялил гимнастерку, ухитрившись не спутать перед и зад, чисто машинально накинул портупею, застегнул ремень – туго, так что дыхание перехватило. Выхватил из-под перины покрывало, нацелившись сбивать огонь, чисто инстинктивно – стены занялись от пола до потолка, просто удивительно, как до сих пор сухой, как старая кость, паркет не загорался…
Дверь распахнулась, громыхнув об стену. Влетел Гоша Сайко – на плечах автомат и вещмешок, в руках скомканная шинель. Заорал с порога:
– Командир, весь дом полыхает сверху донизу! Тикать надо, а то сгорим на хер!
В коридоре бухали сапоги бегущих. Весь дом?! Ничего я в таком случае не сделаю этим покрывалом – а вот пол может вот-вот заняться, лестница на первый этаж тоже выложена деревом, так что окажемся в ловушке… Гоша нетерпеливо топтался на месте. Я отшвырнул бесполезное покрывало, затолкнул пистолет в кобуру (не тратя времени, чтобы ее застегнуть), нахлобучил фуражку, сгреб автомат, вещмешок и шинель. Гоша выскочил, я бросился следом.
И точно, весь коридор горел, рыжее гудящее пламя лизало стены сверху донизу, перекинулось на обшитый деревом потолок, но пол пока что не затронуло. Навстречу нам выскочил Леша Тарасюк, обеими руками держа перед грудью свои пожитки, завопил ошалело:
– Хлопцы, тикаемо швыдче, бо погорим, як та солома!
(Он был украинец, по-русски говорил чисто, но украинский прорывался при сильном волнении.)
Перила и лестница, вот чудо, не занялись пока. Тарасюк загромыхал по ступенькам первым, мы с Гошей ссыпались следом. Вестибюльчик тоже горел, но входная дверь оказалась целехонька. Заслоняя лица от жара, как уж удалось, мы выскочили на улицу, отбежали на несколько метров. Обнаружилось, что все вокруг уже посерело – солнце еще не взошло, но рассвет близко. Я машинально сосчитал своих – слава богу, все восемь в наличии…
Подбежали двое патрулей, оторопело уставились на пожарище. Один спросил недоуменно:
– Что стряслось, хлопцы?
– Не видишь, горит… – сквозь зубы сказал Гоша, бросил шинель под ноги и потянул из кармана трофейный портсигар. Кончиком сигареты попал в пламя зажигалки только с третьего раза. Я тоже потянулся к карману, но вспомнил, что мой портсигар остался на ночном столике. Бесцеремонно залез в Гошин. Первая спичка сломалась и потухла, закурил только со второй.
Подбежали от обоих домов минометчики и связисты, человек десять, почти все распоясанные, но все с винтовками. Кто-то словно разочарованно выдохнул:
– Тю… Мы думали, тут бог весть что, а оно вон что…
Другой, по тону ясно, записной балагур, подхватил:
– Видать, хлопцы примус без присмотра оставили. Что ж вы так, хлопцы? Такой гарнесенький домик вам достался, а вы его на дым пустили…
– Да поди ты! – прямо-таки взревел Гоша и послал его на семь этажей с мезонином. – Не было никакого примуса…
– Что случилось, Гоша? – спросил я.
– А я знаю? Проснулся, словно кто пихнул, а уже вся комната занялась…
– И у нас… – поддакнул Тарасюк.
– И у нас, – сказал сержант Чичибабин. – Ни от какого примуса или там лампы такого не бывает. Будто весь дом враз занялся. Ишь, как полыхает…
Действительно, зрелище было не из каждодневных. Насмотрелся я горящих домов, наших и немецких, всяких-разных, но тут было что-то совсем другое. Звонко лопнули сразу два оконных стекла, но огонь наружу не пошел, появился дым, но меньше, чем следовало бы при таком пожаре. Золотистое пламя залило всю внутренность дома, словно некая жидкость – стеклянную банку, оно резало глаза, как электросваркой, и мы полуотвернулись. Только теперь подумалось: это куда же мы теперь?
Подошел лейтенант Абрамов, командир минометного взвода, – уж он-то, службист и немножко пижон, был аккуратно затянут в рюмочку ремнями. Хмыкнул, сказал мне:
– Ну что, Веня? Пошли уж, устрою вас как-нибудь, погорельцев. В тесноте, да не в обиде, разместимся, – и начальственным тоном прикрикнул на своих: – Пошли живенько в расположение, славяне! Чего не видели? Чай, не планетарий…
Подкатил «виллис», из него проворно выскочил капитан Таласбаев, смершевец, – явился не запылился… Огляделся и прямо направился ко мне:
– Что стряслось, старший лейтенант?
– Представления не имею, – ответил я, нисколечко не соврав. – Полыхнуло как-то странно, словно весь дом сразу занялся…
Мои ребята поддержали меня нестройным хором:
– Полыхнуло, как бензобак…
– Проснулись, а вся комната уже полыхает…
– Полыхает… – проворчал Таласбаев (мне показалось, он ко мне откровенно принюхивается). – В доме никого не забыли, орлы?
– Как можно, тарищ капитан? – ответил Гоша с прежней своей развальцой (похоже, полностью опамятовался). – Не дети малые и не разгильдяи…
Таласбаев буркнул что-то невразумительное, посмотрел на дом. Я тоже. Золотистое пламя уже плясало за чердачным окном, а наружу так и не выбилось, представьте себе.
– Пожарная команда – ноль один, – произнес чей-то незнакомый голос.
Насмешничал, стервец. Откуда здесь и ноль-один, и пожарная команда? Даже если в городке сыщется одна-единственная пожарная машина (от аккуратистов немцев можно ожидать), пожарная команда, ручаться можно, дежурить и не думает – не та обстановка, чтобы соблюдать строгий немецкий орднунг…
– Разговорчики вне строя… – беззлобно одернул Таласбаев. – Так, вот что… Где теперь думаете квартировать, старший лейтенант?
– У меня разместим, – сообщил Абрамов. – Потеснимся…
– Тоже выход… Старший лейтенант, поставьте у двух соседних домов по двое дозорных. Пока не прогорит. А то еще пламя перекинется. – Он словно прочитал мои мысли. – Почему вы? А потому что вы… – по-моему, он подыскивал слова. – Потому что вы некоторым образом за этот дом отвечали.
– Будет исполнено, – хмуро сказал я.
Были у меня подозрения, что на этом дело не кончится…
В военную пору была у нас одна песня… Хотите послушать слова целиком?
Песню эту я два раза слышал от танкистов, всякий раз под баян. И всякий раз подальше от начальства: ни отцы-командиры, ни особисты песню эту категорически не любили и, если узнавали, реагировали сурово. Сержанта, баяниста и главного певуна во взводе мурыжили с неделю. Под трибунал не отдали, в штрафную роту не закатали, но срезали все до единой лычки и собирались уже исключить из кандидатов в члены партии – да, на его счастье, вскорости состоялся бой, где он, механик-водитель, показал себя самым лучшим образом. Впору было награждать, но наградой его обошли, зато и из кандидатов не поперли…
В общем, уже к обеду меня, как выражались в старину, потянули на спрос, к капитану Таласбаеву. Он был казах, но ничуть не походил ни на тупого «чурку» из анекдотов, ни на идиота-садюгу, какими смершевцев в последнее время огульно изображают. Умный был мужик, цепкий, хваткий, три награды имел и погиб в Висло-Одерской операции, не в безопасных тылах отираясь, а будучи на передке. Попортил он мне тогда крови, но все равно земля пухом…
Очень быстро определилось направление разговора… Сначала капитан стелил мягко: сказал, что я в полку не просто на хорошем счету, на отличном, воевал исправно, в партию вступил в тяжелое время да вдобавок в «нашей системе», как он выразился, в некотором роде свой…
Что имелось в виду? Судьба моя военная два раза выписывала зигзаги, сугубо в положительном смысле. Войну я начал зимой сорок первого под Москвой, а весной сорок второго меня, красноармейца стрелкового взвода, выдернули в тыл. Как бы там ни лили грязь на Сталина, а человек был умнейший и умел заглядывать далеко вперед. В период тяжелейшей ситуации на фронте издал приказ: всех, у кого имеется законченное среднее образование, снять с передовой и отправить на офицерские курсы в тыл. Младших командиров была катастрофическая нехватка что в Первую мировую, что в Отечественную, их в первую очередь выбивало. Ну а у меня даже незаконченное среднее – три курса института. Двухмесячные ускоренные курсы – и одна звездочка на погоны. По-старорежимному – прапорщик, а теперь, как у нас шутили, микромайор. Новоиспеченных младших лейтенантов, как правило, отправляли командовать взводами.
Только мне принять взвод не пришлось – определили в особый отдел, я так полагаю, за приличное знание немецкого. Приказы, как известно, не обсуждаются. Служил я, смею думать, исправно, там и первый орден получил к имевшимся уже двум медалям, но душа у меня к этой службе не особенно и лежала. Постараюсь пояснить. В последние годы хлынула поганая волна на особистов и смершевцев – якобы они окопались в тыловых блиндажах, только тем и занимались, что палили из пулеметов в спину собственным солдатикам да шили липовые дела безвинным…
Простите великодушно, чушь собачья. Главным делом была борьба с немецкими диверсантами и агентурой. Диверсантов было немало, и они ничуть не напоминали растяп-идиотов из тогдашних «Боевых киносборников» – хваткое было зверье, так просто не одолеешь. И агентуру немцы засылали в массовом порядке, в том числе и подростков. Тут тоже работы хватало.
А заградотряды… Без них тогда было не обойтись, в том или ином виде они были во всех армиях. Что греха таить, в первый период войны наши и отступали без необходимости, и бросали позиции. Ласковыми уговорами и призывами к сознательности тут было никак не обойтись. На войне как на войне… А что до стрельбы в спину – тут изрядно преувеличено. Вот подумайте сами: начало наше подразделение, деликатно выражаясь, неорганизованный отход, а проще говоря, драп. Порезали их из пулеметов до последнего человека злобные особисты. И что? А то, что особисты сами окажутся лицом к лицу с наступающими немцами… Кому это надо? Так что стреляли поверх голов, но не всегда. Случалось еще, что в «паникеры и дезертиры» люди попадали совершенно безвинно – и порой с самыми печальными для них последствиями. Что греха таить, случалось и такое…
Была и другая сторона вопроса – наши секретные осведомители в войсках. Вы знаете, я, как и тогда, четко их делю на две категории – информаторы и стукачи. От первых была только польза. Вот, скажем, некий полковник вместо того, чтобы руководить вверенной ему частью, приземляется в блиндаже с санинструкторшей и дня три лакает там водку. Или другой обустраивает себе личное коптильно-колбасное заведение. Или мародерствует с использованием подчиненных так, что это выходит за всякие разумные мерки взятия трофеев. Вы лично бросите камень в человека, который обо всех этих недопустимых безобразиях просигнализировал особистам или смершевцам? Вот видите…
Стукачи – совсем другой коленкор, из-за них попадали под раздачу те, кто этого никак не заслуживал, вроде того сержанта-танкиста. Не ту песню спел, не те настроения высказывает, по неосторожности брякнул лишнего – и пошла писать губерния, на такие вещи тоже полагалось реагировать со всей серьезностью и суровостью…
Вот это мне и было не по нутру – вербовать осведомителей, возиться со стукачами. Иному дать бы в рыло и выкинуть из блиндажа, да где там – трудолюбиво записывай его слова на бумагу и давай делу ход…
Не нравилась мне эта полицейская работа. И весной я добился своего с помощью парочки хитрых маневров, о которых говорить не будем, чтобы не отклоняться от темы. Хитрые были маневры, но, честное слово, без капли подлости. В общем, весной сорок третьего перевели в полковую разведку, где я и провоевал до конца войны. Вот если бы я в тыл стремился, тогда да, была бы подлость, а в том, чтобы посредством хитрых ходов попасть на гораздо более опасный участок фронта, никакой подлости нет…
Вот из-за этой части моей военной биографии Таласбаев меня и назвал «в некотором роде своим». Только моего пикового положения это нисколечко не меняло – очень быстро выяснилось, что загоняет он меня в капкан. Он не кричал, не стращал, не стучал кулаком по столу – не тот был человек. Однако, не повышая голоса и не оскорбляя, шел к своей цели. А цель была такая… Лично меня он ни в чем не винил, но не обстояло ли дело так, что кто-то из моих ребят, перебрав спиртного, спьяну дом и поджег? Скажем, перевернул керосиновую лампу, когда завалился дрыхнуть?
Тут свои нюансы. Разумеется, никого не волновало, что из-за пьяной неосторожности мирный немецкий обыватель понес нешуточный материальный ущерб. Кого бы это тогда волновало? Тут другое: советский солдат спьяну поджег и спалил дотла дом, в котором квартировал, а это уже ЧП, требующее расследования и серьезного наказания. И в первую очередь огребет командир, допустивший такое во вверенном ему подразделении. И как в таких случаях бывает, все прежние заслуги роли не играют, наоборот – кому много дано, с того много и спросится. Непосредственный виновник, конечно, тоже свое получит, но и отцу-командиру придется несладко…
Не скажу, что я заранее предвидел подобный оборот дела во всех деталях, но, зная родные конторы, допускал, что может дойти и до такого. А потому кое-какие «домашние заготовки» сделал. Так что был отнюдь не удивлен и уж тем более не озадачен. Продумал, что врать в случае чего – причем проверить меня было никак невозможно, взятки гладки…
Главное было – не спешить, не оправдываться взахлеб, говорить этак степенно, как можно более убедительно. В свое время я в особом отделе не один допрос провел, да и потом пленных допрашивать случалось. Так что в роли допрашиваемого я отнюдь не был ни слепым котенком, ни невинной девочкой – пусть и оказался в этой роли впервые…
– Товарищ капитан… – Я старался говорить рассудочно, неторопливо, словно обвинение таковое оказалось для меня полнейшей неожиданностью, – уж извините, но концы с концами у вас не сходятся. Вы очень быстро на пожар приехали, видели меня и моих орлов. Походил кто-нибудь из нас на вдрызг пьяного, которого после пожара на ноги поставили?
– Вообще-то никто не походил, – признал он. – Однако запашок от вас, старший лейтенант, исходил явственный. И от парочки ваших разведчиков тоже…
– Было дело, не отрицаю, – сказал я. – Запашок был, пьяных в хлам не было. Всего-то употребили законную наркомовскую норму. И потом, я на свежую голову кое-что обдумал… Непростое тут дело, режьте меня, непростое…
Как я и надеялся, он проглотил наживку:
– Что вы имеете в виду?
– Мои ребята клянутся и божатся, что пламя не в одной какой-то комнате возникло, а словно бы во всех сразу, так что моментально занялся весь дом, как пучок соломы. И я им верю по одной-единственной, но чертовски веской причине: со мной было в точности то же самое. Проснулся – а комната полыхает вовсю. Причем пламя, как бы это сказать, было какое-то… странное, что ли. Словно бы даже не по естественной причине возникшее. Таким оно мне и потом показалось, когда выскочили на улицу. Вы там пробыли достаточно долго. Вам самому не показалось, что с этим огнем что-то не то? Что не так уж он и похож на обычный пожар из-за, скажем, опрокинутой горящей керосиновой лампы?
– Предположим… – сказал он, чуть подумав. – Допустим… Ну, и какая у вас версия произошедшего? Не поверю, что у вас версии нет. Вы как-никак бывший особист, кое-какие рефлексы должны в подсознании остаться. Если это не пьяное разгильдяйство кого-то из ваших подчиненных, то что?
Как вы полагаете, я ему мог рассказать про часы и кусочек моря, от которых и следа не осталось? Про моего загадочного ночного гостя, которого никто, кроме меня, не видел? Правильно, не мог. Он бы мне в лицо расхохотался, как и я на его месте…
Наступил, пожалуй, самый опасный момент разговора. Предстояло врать напропалую, причем с честнейшим лицом…
– Конечно, есть версия, – сказал я. – Успел все обдумать и проанализировать. Понимаете, товарищ капитан, немец, хозяин дома, сдается мне, был персоной оч-чень непростой. Ученый муж – да, несомненно. Но уж никак не обычный профессор кислых щей – с ним все гораздо интереснее обстояло…
– А поконкретнее? Почему вы пришли к такому выводу?
– Потому что успел немного покопаться в его библиотеке, – ответил я уверенно. – Художественной литературы там было очень мало, в основном чисто научная. Но дело совсем не в книгах… У него две немаленькие полки занимали картонные папки, пухлые такие. Я вытянул парочку, на них были одинаковые штампы: нацистский орелик и большими буквами СЕКРЕТНО.
– Вот даже как? – в глазах у него, я не мог ошибиться, вспыхнул огонек профессионального любопытства. – И что было в папках? В жизни не поверю, что вы их поставили назад, не заглянув. А по-немецки читаете прилично…
– Конечно, полистал документы, – сказал я. – Только ни черта в них не понял. Видите ли… Если бы там речь шла о каких-то технических, инженерных проблемах, я это непременно определил бы, как-никак три года проучился на инженера. Ничего подобного. Исключительно какие-то гуманитарные дела. А они для меня – темный лес. Какая-то высокопробная гуманитария. Каждое слово по отдельности вроде бы и понятно, а все вместе – головоломка, шарада, ребус. Несколько раз пытался добросовестно вникнуть, но понял в конце концов, что ничего не пойму…
Поделиться книгой: