Помоги проекту - поделись книгой:
Голова была совершенно пустая, без мыслей и эмоций, Рахманин летел, уже решив для себя, как именно будет бить ногой и куда, если Щенок все же сграбастает ствол и попытается хамить. Кеша с Улановым были уже на полпути — ну, выноси, фортуна!
Метров тридцать осталось до сопляка, лежавшего на спине с искаженным лицом, таращившегося в сторону набегающего полковника… за ствол не хватается, ага… только что-то вовсю левой, здоровехонькой рукой под распахнутой камуфляжной курткой шарит, что-то очень уж осмысленно шарит… СУКА!!!
Изрядным усилием сбив себя с темпа, полковник заорал что есть мочи:
— Стой! Ложись!!!
И рухнул во весь рост на каменистую землю, успев увидеть, что оба стрелка, слава тебе, господи, приказ расслышали, ситуацию поняли, повалились будто подкошенные.
В следующий миг громыхнуло. Оглушительно, жутко. Обдало горячим воздухом с тухлым запахом взрывчатки, ноздри залепило гарью, по сфере с пронзительным визгом долбануло чем-то твердым, срикошетившим тут же, но все равно, ощущения были пакостные, тело сотрясла непроизвольная судорога. Что-то крупное с неописуемым звуком прожужжало совсем близко…
В ушах позванивало, не сразу удалось осознать наступившую мертвую тишину. Разлеживаться было некогда, и полковник вскочил, кинулся туда, а со всех сторон уже спешили и другие.
Двое лежали на прежних местах, в прежних позах, а что касается третьего… Он выглядел именно так, как должен выглядеть человеческий экземпляр, рванувший на себе пояс шахида — то, что от него осталось, смотрелось, мягко говоря, отвратно. Резко воняло специфическим перегаром и еще чем-то, что как-то не тянуло опознавать и классифицировать. Как писал классик, сковырнулся, сволочь…
Тихонечко взвыв от подступивших эмоций — сквозь зубы, почти неслышно для окружающих, — полковник Рахманин не в первый раз подумал матерно о фанатиках. Иногда, а особенно сейчас, когда позарез требовался живой «язык», откровенный бандюган без всяких идеалов предпочтительнее идейного. Тот, кто сделал войну с федералами своим маленьким бизнесом, промышляет заложниками, вообще гребет все, до чего может дотянуться, сплошь и рядом к собственной жизни относится крайне трепетно, прекрасно сознавая, что она у него одна и супостат к ней чертовски привык, а насчет хваленого рая еще в точности неизвестно, как там все обстоит. Поэтому воюет он, хотя и храбро, но все же не выкладываясь на сто процентов, всегда оставляя себе некую лазеечку. Бандюга бережет себя чисто подсознательно, и это частенько помогает его победить. А вот идеалист, фанатик, упертый, пропитанный идеями, как губка водой, себя не бережет ни капельки и
Некогда было сокрушаться и печалиться. Полковник уже в темпе прокручивал в голове все, что придется очень скоро говорить и писать. Ему не в чем было себя упрекнуть, он не успевал при любом раскладе. Не было ни единого шанса пресловутым мастерским выстрелом ранить и обездвижить супостата так, чтобы он не смог подорваться и попал бы в руки готовым к употреблению. Ни единого шанса: рука уже находилась под курткой, на взрывателе, никакое мастерство не помогло бы. И все же это разные вещи — несомненные доказательства твоей невиновности в таком именно исходе и то, что про тебя втайне подумают, пусть и никогда не скажут. Задача поставлена конкретная. А он опять получил одних «двухсотых». Невесело…
Милый Алеша.
Пишу тебе из крепости Грозной, в которую мы, то есть отряд, возвратились из 20-дневной экспедиции в Чечне. Не знаю, что будет дальше, а пока судьба меня не очень обижает: я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую из ста казаков — разный сброд[4], волонтеры, татары и проч., это нечто вроде партизанского отряда, и если мне случится с ними удачно действовать, то авось что-нибудь дадут; я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю еще хорошенько, до какой степени они надежны; но так как, вероятно, мы будем еще воевать целую зиму, то я успею их раскусить. Вот тебе обо мне самое интересное.
Глава 4
Крылатая смерть
Пейзаж был осточертевший — снова пересеченка, сверху, должно быть, напоминавшая скомканное серо-зеленое одеяло. Развивать эти мысли не хотелось, на поэтические сравнения полковника совсем не тянуло, он вел пятнадцать человек по четко прописанному маршруту, а потому должен был смотреть в оба и как самостоятельный боевой организм, и как командир. И совершенно не следовало расслабляться оттого, что они проделали три четверти пути от места высадки, не только не столкнувшись с противником, но и оставшись незамеченными вообще. Как-никак оставалась еще целая четверть, километра полтора.
А если все же отвлечься на вольные мысли, можно вспомнить, что места тут очень даже исторические. Где-то в этих самых краях, очень может статься, по тем же ложбинам и «зеленке», много лет назад проходил со своим отрядом самый знаменитый офицер российского спецназа, поручик Лермонтов Михаил Юрьевич. Никаких преувеличений — в свое время Лермонтов как раз и служил на Кавказе в тогдашнем спецназе; да, не обычная линейная пехота, а старательно подобранные сорвиголовы из разных частей, а то и из гражданских, с большим опытом горно-лесной войны. Это был именно спецназ, серьезно…
Вот только сейчас голова Рахманина была занята кое-чем посерьезнее и поважнее, чем воспоминания о знаменитом поэте. Дело было даже не в поставленной на сегодня задаче.
Найденные в схроне бумаги, безусловно, несли в себе какой-то смысл. Занимались ими, естественно, совсем другие люди, но полковника, как водится в общих чертах, познакомили с выводами. Больше всего это напоминало план города, а иероглифы в самом деле оказались чьими-то беглыми заметками на стопроцентном грузинском языке — правда, содержание бумаг оставалось загадкой. Несколько раз поминались направление ветра и скорость ветра, а остальное представляло собой сокращения, по которым крайне трудно восстановить слова, это и с родным языком при столь скудной исходной информации сделать трудновато. Некто неизвестный что-то прикидывал, рассчитывал, обдумывал, вычислял — и для него при этом крайне важными были скорость и направления ветра…
Значит, речь идет не о бомбе, говорили опера, и полковник с ними соглашался. Не о классическом подрывном устройстве. Подобные факторы — скорость и направление ветра — вступают в игру, когда речь идет о чем-то качественно другом. Например, о ядерном взрыве… нет, это решительно переадресуем Голливуду, пусть они там извращаются…
Беда в том, что при таком раскладе нехорошие сюрпризы были гораздо опаснее взрывчатки. Гораздо. Радиоактивное заражение местности с помощью соответствующих материалов, ядовитые газы, бактерии — список невелик, но от него холодок бежит по спине. Мерзость ситуации в том, что в наше время следует ожидать
Слабые следочки имеются: уже ясно, что речь, судя по небрежным наброскам, идет о каком-то большом городе. И через этот город протекает довольно широкая река с несколькими островами. Круг поисков это сужает, но все же не настолько, чтобы выдать результат быстро. Россия не Монако, в ней немало больших городов, стоящих к тому же на реках, и надежда скорее на компьютеры, чем на людей, благо у экспертов осталось впечатление, что набросок этот — перерисовка с некоего плана города…
Чувства были смешанные. С одной стороны, полковник, если откровенно, наедине с собой, чувствовал чуточку неприличную, но все же радость оттого, что искать супостатов придется другим — в диком нервном напряжении, на пределе интеллекта. С другой стороны… Речь шла о его стране, о городе, в котором, может быть, жили родственники, знакомые… да просто сограждане. И потом,
Полковник встрепенулся — а в следующий миг, как и все остальные, практически не раздумывая, кинулся вправо, в лес, в считанные секунды тренированно выполнив прием под названием «слиться с окружающей местностью». Вся цепочка настороженно шагавших людей мгновенно исчезла с тропы, словно их и не было никогда, потому что двое, двигавшихся на значительном расстоянии впереди, подали сигнал — и сами первыми нырнули в «зеленку».
Сигнал, правда, следовало толковать так, что впереди показались не вооруженные абреки, а некто
Не было нужды прибегать к биноклю: объект двигался всего-то метрах в пятидесяти. Унылый тип в поганеньком костюме и с неизменной папахой на голове, по самые глаза заросший нестриженой бородой. Означенный абориген без всякой грациозности восседал на худой рыжей лошаденке, мало похожей на горных скакунов с рисунков Лермонтова. Лошаденка плелась шагом, неся на себе не только хозяина, но и свисавший по обе стороны крупа длинный замызганный мешок, похоже, не из легких. Вид у обоих персонажей, как двуногого, так и четырехногого, был насквозь будничный, сплошная бытовуха. Привычная картина для этих мест, не охваченных повальной моторизацией.
Вот только эта бытовая картинка сплошь и рядом могла оказаться чистейшей воды декорацией. Приемчик известный: то ли пособник, то ли натуральный бандит (без оружия, частенько без единой компрометирующей мелочи!) садится на коняшку и преспокойно трюхает себе на приличном расстоянии от идущей следом банды. Легенда у него обычно разработана четко, скарб в мешке самый что ни на есть мирный и ничего недозволенного законом не содержит. Просто-напросто, изволите ли видеть, наш герой везет на базар какую-нибудь мелочовку — или намерен ее передать родственнику или знакомому из ближнего аула. Ну, а на деле это натуральный разведчик. Обнаружив военных, подает своим условный сигнал, те резко меняют направление и берут ноги в руки, пытаясь оторваться.
Это еще не самое оригинальное, впрочем. Абреки частенько выставляют наблюдателей на высотах, и те под видом чабанов пасут самых натуральных овец, изображают, будто земельку копают, урожай снимают. Если удается засечь военных, сигналы могут быть самыми разнообразными: перекличка чабанов, громкая молитва, внезапно разведенные костры и даже свертывание отары, которую начинают гнать в оговоренном направлении. Плавали — знаем.
Полковник отчетливо видел лицо — не первой молодости абориген, классический «незаможник», уныло и привычно ковыряющийся здесь в своем небогатом хозяйстве. Таких тут тысячи.
Вот только без труда удалось рассмотреть, что всадник кое-чем отличается от мирного путника, выбравшегося в соседний аул к кунаку или на базар. В нем нет ни капли отрешенности, дорожной скуки, привычного равнодушия человека, проделывающего этот путь в сотый раз. Нет, качается в седле он расслабленно, понурившись… вот только глазенки блудливые, прекрасно отсюда видно, так и скачут. Обшаривают окружающую местность неустанно, зорко и цепко. Никакой ошибки быть не может, это передовой дозорный, сука…
Так, так… А что это у нас торчит из нагрудного кармана затрапезного пиджачка, темного, в тускло-белую полоску? А торчит оттуда коротенькая толстая антенна и верхняя часть портативной рации: совершенно легальная штучка, продается везде в хозяйственных магазинах… но с ее помощью можно переговариваться километров на пять. Обычному аульному труженику такая игрушка совершенно ни к чему, как козе Интернет. Теперь никаких сомнений.
Никто, конечно, не шелохнулся — пусть себе едет дальше, и тревоги не поднимает как можно дольше… Когда дозорный скрылся из виду, полковник отдал приказ, и группа, самым бесшумным образом материализовавшись на тропинке, двинулась вперед, в том же направлении.
Вот теперь следовало поспешать — бандочка пустилась в поход гораздо раньше, чем ее ждали, и засада может…
Далекие, но ясно различимые автоматные очереди дали знать, что все именно так и произошло: «мешок» не успел захлопнуться, бандиты, двинувшись раньше, чем уверял агент, поравнялись с засадой, и та открыла огонь, не дожидаясь подхода основной группы. Это, в общем, не ломало никаких планов, просто следовало поспешить.
Они перешли на бег — размеренный, рассудочный, держась кромки леса, заходя к месту перестрелки слева, что облегчает ведение огня, и привычно разбиваясь на тройки. Боевое охранение в лице Доронина и Антона, как ему и полагалось, опережало всех на полсотни метров — и именно эти двое вдруг бросились на землю, выставив автоматы, с ходу пройдясь короткими очередями по невидимой пока остальным цели.
А впрочем, не прошло и десяти секунд, как все остальные тоже узрели противника, и точно так же плюхнувшись наземь и рассредоточившись, скупо плеснули огнем.
Расклад стал ясен моментально: ну да, не только не опоздали, наоборот, прибыли как нельзя более кстати. Супостаты, числом шесть, напоровшись на огонь из леса, к тому же перекрывший им отход, поступили вполне разумно, стали оттягиваться к лесочку по другую сторону распадка — но там-то как раз и залег Рахманин со своими людьми, так что «мешок» все же захлопнулся.
Об этом противник пока не подозревал. Шестеро, довольно сноровисто прикрывая друг друга очередями и парой пущенных из подствольников гранат, начали ползком-перебежками перемещаться в том направлении, где увидели спасение — на юго-восток, к россыпи скальных обломков у горушки, там можно было если не оторваться, то хотя бы засесть в более удобную позицию, откуда выковырять шестерку потруднее будет.
Запамятовали, должно быть, раздолбаи, что спецназ любит сюрпризы и готовить их умеет тщательно.
Там, куда стремились супостаты, вдруг замаячили пятнистые фигуры, и оттуда последовала пулеметная очередь, сопровождаемая деловитой трескотней автоматов. Один из шестерки, отсюда видно, оказался самым невезучим, крутанувшись пару раз вокруг собственной оси — что означало попадание в голову, — успокоился на земле и из игры выбыл бесповоротно. Отправился на собственном опыте проверять, как там обстоит дело с девственными гуриями и фонтанами из меда.
Остальные, огнестрельно огрызаясь, проворно оттянулись на прежнее место. Все было в порядке: «горники» еще с раннего утра напрямик прошли через скалы, для обычного человека непроходимые, заняли позицию и в нужный момент окончательно захлопнули «мешок». Приехали, граждане, поезд дальше не идет, билеты недействительны.
Полковник Рахманин чувствовал нечто вроде азартно-хищного возбуждения. Судя по раскладу, шансы на добычу «языка» выпадали нешуточные. Целых пять кандидатур, вдобавок загнанных в некое подобие магазинной витрины: присматривайся и выбирай товар, с расстановочкой, не спеша.
Повернувшись на левый бок, он крепко хлопнул по плечу лежавшего рядом опера Карабанова, заставив того прижаться к земле, — опер, захваченный теми же мыслями и ерзавший от нетерпения, высунулся на полметра более, чем следовало.
Бросив мимолетный взгляд на небо, полковник там ровным счетом ничего не увидел, но этого и следовало ожидать: очень уж высоко забрался наш Икарушка. Если в небе не видно ни самолета, ни вертушки, это еще не значит, что оно совершенно пустое — в двадцать первом веке живем.
— Давай, что ли, — сказал он Карабанову, давно уже сгоравшему от нетерпения.
Тот вытащил из небольшого рюкзачка матюгальник, ловко вставил ручку и отполз вправо, за толстый ствол. Лежа на боку и полностью укрываясь за деревом, выставил рупор, и над ложбиной звонко разнеслось:
— Внимание, предлагаю сдаться. Жизнь гарантируем…
Опер собирался продублировать то же самое на родном языке обормотов — в совершенстве им не владел, но некоторый полезный в работе минимум освоил, — однако в его направлении полетела подствольная граната. Карабанова она не задела, да и никого не задела, впечаталась в дерево, которому после взрыва особых повреждений не нанесла.
Порядка ради опер еще дважды пытался склонить противника к капитуляции, но всякий раз получал в ответ автоматные очереди, а также и неразборчивые яростные вопли, вряд ли исполненные глубокого философского смысла. В конце концов, этот мартышкин труд пришлось бросить, чтобы не выставлять себя на посмешище. Ну не хотят сдаваться, и все тут, была бы честь предложена, а от убытка бог избавил.
Окруженцы постреливали — но гораздо менее активно. Начинали соображать, что влипли крепко и патроны следует беречь. Полковник имел все основания расслабиться на пару делений, то есть не ждать удара в спину. С воздуха сообщали, что нигде в окрестностях не замечено передвижения второй группы противника. А человека на лошадке три минуты как взяли, так что он уже никому не мог сообщить, что его подопечные прочно обосновались в «мешке».
Полковник отдал приказ вообще прекратить огонь — подобное молчание в такой вот ситуации чертовски нервирует противника, он начинает подозревать новые подвохи, каверзные штучки, все более нервничает. И точно — один, решив попытать счастья, попробовал по-пластунски переместиться поближе к лесу. Ему позволили проползти метров пять, а потом короткой очередью, вспоров землю под самым его носом, дали понять, что подобное поведение не приветствуется.
Полковник обдумывал ближайшие действия. В обычных условиях всю эту пятерку загасили бы, не хвастаясь, минут за несколько — численный перевес впечатляющий, атаковать небольшим количеством при мощной огневой поддержке, закидать гранатами, пулемет поближе переместить и выкосить… Увы, на сей раз все обстояло не так просто, и «язык» требовался позарез.
А для этого надо бы в темпе и грамотно просчитать, кто достоин приглашения в гости на дружескую беседу, а кого и не следует особенно щадить. Жаль только, что в подобной войне командира не вычислить по знакам отличия, не определить, кто же тут заправляет. Все, в принципе, одинаковые, все суетятся, дергаются, палят во все стороны без видимого руководства. Старший, конечно, есть… но полковнику пришло в голову, что понятия «старший группы» и «особо доверенное лицо» запросто могут и не совпадать. Так что следовало присмотреться, насколько это возможно в данных условиях.
Определенные надежды полковник питал касаемо субъекта с портативной рацией. И заранее отдал соответствующий приказ снайперу «горников», засевшему где-то на возвышении, но так грамотно, что усмотреть его с позиции никак не удавалось. Когда упомянутый субъект, воспользовавшись тишиной, попытался, вжимаясь в землю, включить рацию, раздались два хлестких щелчка «снайперки», и черная продолговатая коробка, как живая, вылетела из рук абрека — тот дернулся, видимо, его, чувствительно угостило по роже пластмассовым крошевом. Рацию он больше поднять не пытался, значит, она, как и планировалось, пришла в негодность.
Сосредоточить на нем все внимание и заботу? Нет, гораздо более интересным полковнику представлялся другой. На плече у него висела сумка, не особо большая и, похоже, не слишком тяжелая — так вот, именно этот субъект в бою участвовал, можно сказать, халтурно, палил гораздо реже остальных. И отнюдь не из-за неуклюжести, видно по броскам и перемещениям, что он в этих забавах не новичок, вполне привычен. А вялость в бою проистекала оттого, что джигит уделял своей сумочке гораздо больше внимания, чем личному оружию. Прекрасно удалось рассмотреть, как он при перебежках и переползаниях в первую очередь заботится даже не о себе, а о сумке, не грохает ее оземь, под бочок старается примостить, один раз даже, создалось такое впечатление, собственным телом прикрыть пытался, когда поблизости прошлась особенно длинная пулеметная очередь. Это, конечно, неспроста. Что-то ценное там наверняка лежит, и вряд ли это дорогие сердцу фамильные безделушки…
Обдумав все быстренько, полковник обозначил для себя этого типа как Мешочника, а потом связался со старшими групп, кратенько обрисовал им ситуацию, свои догадки и велел из кожи вон вывернуться, но Мешочника держать в роли желанной добычи. Именно в него не стрелять без крайней необходимости, а также, кровь из носу, постараться не зацепить его загадочную ношу.
Неопределенное положение сохранялось достаточно долго — осаждающие почти не стреляли, зато оказавшиеся в кольце нервно огрызались, не всегда заботясь об экономии боеприпасов. Они так ни разу и не попытались пойти на прорыв — ну, поняли уже, что дело это безнадежное.
Забаву нельзя было тянуть до бесконечности, и полковник отдал по рации соответствующий приказ. Теперь оставалось только ждать, тщательно укрывшись.
Рахманин прекрасно знал, что должно произойти, но и он невольно втянул голову в плечи, вжался в землю, когда справа промелькнул треугольный силуэт, снижаясь совершенно бесшумно, как призрак или летучая мышь.
Дельтаплан с выключенным мотором, выйдя из пике, перешел в горизонтальный полет метрах в пятнадцати над землёй — треугольное крыло, овальная гондола с единственным членом экипажа.
Оба бортовых пулемета заработали совершенно неожиданно для всех, две трассы крупных фонтанчиков земли и пыли прошлись в стороне от прижатых к земле супостатов, как и было задумано. Одного все же прошили, да так качественно, что он моментально вышел из игры.
Послышалось слабое тарахтение мотора, дельтаплан взмыл выше, развернулся по изящной кривой и прошел над лощиной в обратном направлении, поливая землю огнем. На сей раз кто-то из лежащих опамятовался настолько, что перевернулся на спину и, уперев в живот автоматный приклад, выпустил неуверенную очередь, в белый свет, как в копеечку. Волки, конечно, были битые, но их определенно никто не учил методам борьбы с подобной воздушной целью — никакого навыка, откуда…
Полковник мимолетно отметил, что клиентов осталось четверо. Он дал команду, и засевший где-то высоко снайпер сработал на совесть, с поляны донесся непроизвольный вопль: это одному из оставшихся аккуратненько расшибли коленную чашечку, полностью лишив его способности к передвижению. Буквально сразу же снайпер разобидел подобным образом и второго. Невредимыми остались тот, что был с рацией, и Мешочник. Ненадолго. После очередной команды снайпер вновь дал о себе знать, а потом доложил, что Радисту загнало пулю в правое полужопие — очень удобно лежал, тварюга, именно для такого угощения, — а Мешочнику засадило в голень.
В наступившей тишине Карабанов, узрев кивок полковника, снова включил матюгальник и душевно попросил сдаться добром, упирая на то, что в противном случае всех четверых без затей перестреляют к шайтановой маме, причем утруждать себя не станут — попросту вернется автоген-птичка и на сей раз обработает поляну с воздуха уже без всякой гуманности.
Четверка ответила огнем, теперь уже гораздо более неприцельным: все подранены, кровь течет, болит там и сям, а это свое действие оказывает и на меткость, и на ловкость…
Пора было кончать игру. Полковник, давно уже спланировавший рывок, в темпе расписал роли по рации, еще раз напомнил для надежности, что судьба двоих из окруженных его, собственно говоря, не волнует ни капли, а вот Радисту с Мешочником следует попасть в руки атакующих живехонькими, так что пусть все это себе хорошенько зарубят на носу.
На земле вновь мелькнула стремительная треугольная тень дельтаплана, пилот палил беспрерывно, в сторонку от лежащих, подавляя их волю, заставляя вжиматься мордами в сухую каменистую землю. Едва он скрылся из виду, с трех сторон к середине поляны опрометью кинулись пригибающиеся, чуть петляющие фигуры. Несколько секунд их прикрывали густым огнем те, кто остались на позициях, а потом прекратили пальбу, чтобы не зацепить своих.
Один из
Рахманин несся неотвратимо и стремительно, он видел, что Радист отвлекся на набегавших с другой стороны, и они с Мешочником остались один на один, и ясно уже, что прошлый раз не повторится, самоподрыва не будет. Мешочник силился поднять автомат, но второпях задел раненой ногой здоровенный камень, морду так и перекосило, автомат повело влево… Так, сейчас мы у него трещотку-то ноженькой выбьем… успеваю, успеваю, бля!!!
Радист вдруг повернулся к ним, абсолютно пренебрегая тем, что две фигуры в камуфляже и сферах практически уже достали его, были в двух шагах. Полковник, ногой выбивший у Мешочника автомат, моментально ушел влево от направленного на него пистолета.
И умом не осознал, но глазами уже увидел, что пистолет направлен вовсе не на него.
Оскалясь, выпучив глаза, Радист палил в Мешочника — в спину, в затылок! Бежавший на полшага впереди напарника спецназовец обрушился ему на спину всем своим немаленьким весом, зажал горло локтем, второй рукой придавил к земле кисть с пистолетом — но поздно, Мешочник уже лежал неподвижно, вытаращив стекленеющие глаза, и изо рта у него ползла темно-алая струя…
Ничего еще не успев осознать, Рахманин, тем не менее, совершенно точно понял, что снова проиграл.
…Писем я ни от тебя, ни от кого другого уж месяца три не получал. Бог знает, что с вами сделалось: забыли, что ли? Или пропадают? Я махнул рукой. Мне тебе нечего много писать: жизнь наша здесь вне войны однообразна; а описывать экспедиции не велят. Ты видишь, как я покорен законам. Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем. Варвара Александровна будет зевать за пяльцами и, наконец, уснет от моего рассказа, а тебя вызовет в другую комнату управитель, и я останусь один, и буду доканчивать свою историю твоему сыну, который сделает мне кака на колена…
Глава 5
Проверка на дорогах
Дорогу оседлали к девяти часам утра, с упреждением примерно на часок.
Внешне, разумеется, все выглядело благолепно и безобидно, никто ни о чем не подозревал. На посту ГИБДД ничего и не изменилось: возле уродливого строения из серых бетонных блоков (наследие первой чеченской войны) точно так же торчало четверо милиционеров в серо-белом камуфляже. Как им и полагалось по жизни, они выборочно, по какой-то своей загадочной логике тормозили машины (идущие в обоих направлениях, понятно), проверяли документы, задавали вопросы. Правда, особенно не придирались и к побочному заработку ничуть не стремились — что не должно было вызвать у проезжающих никаких подозрений, те облегченно вздохнут, подумают: «Пронесло, тихие „гиббоны“ нынче!» и прибавят газку.
Самые обыкновенные были милиционеры, не слишком бдительные, лениво-меланхоличные, как и полагается отстоявшим ночную смену. Автоматы закинуты за спину на укороченных ремнях, так что долго провозишься, прежде чем перекинешь их в положение для стрельбы (главное, как легко догадаться, висело под пятнистыми бушлатами в кобурах-горизонталках и извлечено могло быть вмиг).
То, что одним из ленивых «гиббонов» являлся генерал Кареев, широкой публике — да и вообще всем посторонним — никак не могло быть известно из-за присущей генералу профессиональной скромности, заставлявшей на протяжении последней четверти века избегать посторонних фотообъективов и вообще публичности.
Близлежащее пространство давным-давно было продумано и умело превращено в некое подобие минного поля — чужих практически не имелось, только
По другую сторону автотрассы, метрах в двадцати в сторону юга, располагался этакий табор. У обочины свалены в кучу объемистые, битком набитые сумки в колерах милицейского и армейского камуфляжа, на вершине штабеля красовалась уже изрядно потускневшая армейская каска цвета хаки, на которой слева белой эмалевой краской был намалеван череп с перекрещенными косточками. Тут же, на воткнутой в землю корявой сухой ветке, гордо реял потрепанный старорежимный вымпел, алый с золотой бахромой, с профилем вождя трудящихся всего мира и надписью «Бригада коммунистического труда».
Прислонясь спиной к штабелю, расположившись вольготно, но так, чтобы видеть со своего места дорогу в оба конца, обосновался Володя Уланов — небритый и на первый взгляд уже малость поддавший, в милицейских камуфляжных портках, тельняшке с махновской прорехой на пузе и армейской пятнистой куртке отмененного образца. Означенный экземпляр, наигрывая аккорды на той самой гитаре-недомерке, давно уже снабженной нормальными струнами и должным образом настроенной, оглашал близлежащие окрестности меланхоличным безыдейным шансоном:
Он ухмылялся вполне искренне: прекрасно понимал, что в обычные времена за распевание подобной, упаднической, идеологически не вполне правильной, одним словом, декадентской песенки обязательно удостоился бы укоризненного взгляда не от генерала, так от Доронина. И правильно, в общем, ничуть не соответствовали эти вирши теории и практике спецназа. Однако сейчас подходили как нельзя лучше. Удачно гармонировали с образом странноватой компании, в которой люди, более-менее понимающие, сразу угадывали раздолбаев-контрактников, собравшихся то ли в располагу, то ли на законный дембель. Или попутку ловят, или накладочка вышла, и не пришла обещанная машина, вот и застряли ребятки надолго, бывает…
Доронин и еще двое так же старательно изображали служивых, удрученных долгим скучным ожиданием, валялись расслабленно, хотя и в менее живописных, нежели главный менестрель, позах, а когда надоедало, принимались лениво бродить по обочине. Доронин, как человек солидный, внимания проезжающим машинам не уделял, а вот двое его спутников, будучи гораздо моложе, с большой заинтересованностью присматривались к молодым пассажиркам легковушек и экскурсионных автобусов. Блондинке за рулем вишневого «жигуля» даже откровенно послали воздушный поцелуй и долго таращились вслед, махая руками — на что прекрасная шоферочка внимания не обратила.
На другой стороне дороги, у самого блокпоста, давно уже торчала остановившаяся по каким-то своим загадочным надобностям белая «газель» с гражданскими краснодарскими номерами и единственным невеликим окошком в закрытом кузове. Водителя при ней видно не было, стекла обоих передних дверей опущены, окошко кузова открыто. Совершенно непонятная машина, но кто будет к ней приглядываться, проезжая? Стоит себе и стоит…
Внутри машины помещались две тройки в полной выкладке — и сапер Тимофей с полным набором профессиональных причиндалов. Жары особенной не было, и потому укрывшимся внутри приходилось не так уж и скверно, бывает и похуже.
Это все были декорации, открытые для постороннего обозрения. Двух радистов с набором сложной аппаратуры, сидевших в корявом бетонном сооружении, никто видеть не мог. И уж ни одна живая душа, кроме посвященных, не подозревала, что на высоте метров в тридцать, в уютном местечке на склоне подступавших к самой автостраде горных отрогов с девяти утра расположился снайпер. В полукилометре отсюда, скрытый горами от дороги, стоял на поляне вертолет, который, чем черт не шутит, мог и понадобиться — а по обе стороны от поста, на значительном отдалении, разместились мобильные группы, готовые в зависимости от обстановки или перекрыть дорогу, или перехватить
Одним словом, изрядный кусок территории был
Во-первых, ему категорически не нравилась бойкость трассы, где предстояло работать. Протянувшаяся вдоль побережья магистраль, пролегавшая вдоль отрогов Большого Кавказского хребта, в это время года и дня была прямо-таки забита машинами, сновавшими в обе стороны. Перекрыть ее совершенно нереально из-за отсутствия объездных дорог, а ведь, когда
Во-вторых, наибольшее раздражение вызывало даже не это, а расположившееся метрах в пятидесяти от блокпоста летнее кафе под названием «Духан батоно Тенгиза». Кирпичная кухонька, где жарили шашлыки и прочее, еще парочка кирпичных же домиков, игравших роль подсобок, два десятка столов под зелеными навесами на столбиках, аккуратненький туалет, огромная вывеска с черными надписями-узорами по зеленому фону. С размахом устроенное предприятие. И, как всегда в это время дня, прямо-таки ломившееся от посетителей: водителей и пассажиров частных легковушек, дальнобойщиков, туристов с экскурсионных автобусов, кативших на Пшадские водопады, в Сочи или Геленджик. Машин на обширной автостоянке — битком, как и народу под навесами. Музыка, аппетитный дымок, беззаботный гомон, шортики-маечки… мишеней, мать твою, выше крыши возможных мишеней!
И ничего нельзя было с этим поделать. Гораздо проще оказалось изъять с поста обычно торчавших там милиционеров — собиравшаяся сюда очередная смена получила приказ отбыть на другие точки, никто ничего не заподозрил, никто не стал удивляться и пересуды разводить.
Намного сложнее получилось с батоно Тенгизом и его персоналом в количестве четырех человек — два повара-племянника и две официантки. Разумеется, всю пятерку волевым решением можно было в два счета притормозить в Геленджике: собрать всех в солидном учреждении, предъявить грозное удостоверение и добром, но настоятельно попросить сегодня в заведение и носу не казать. Или ради дела допустить некоторый произвол — вообще изолировать всех пятерых до вечера, наплевав на гражданские права и свободы. Технически это сделать несложно.
Ну, а если кто-то из пятерых —
Короче — ситуация-с. После долгих прикидок, дискуссий и прокачек было все же решено духан не закрывать, а это автоматически требовало от Кареева и его людей отточенной ювелирности в работе.
Ставка очень уж велика. По донесению махачкалинского агента, сегодня в Краснодар по означенной трассе проследует Абу-Нидаль собственной персоной с парочкой нукеров. К этой информации отнеслись со всей серьезностью, поскольку исходила она от источника надежного. Прошлое его сообщение о группе пустившихся в путь бандюганов оказалось стопроцентно верным, полковник Рахманин перехватил их именно на указанном маршруте и одного даже ухитрился взять. Так что и теперь следовало думать, что дело они имеют не с дезой, и есть реальный шанс познакомиться наконец с Абу-Нидалем вблизи, чайком угостить, сальцем попотчевать, за жизнь поговорить обстоятельно и подробно…
Ах, какая яростная надежда охватила Кареева! Абу-Нидаль — это вам не рядовой ваххабит, это, знаете ли, фигура и фирма: финансы, диверсии, кладезь информации, связи как с Грузией, так и с Ближним Востоком, не говоря уже о Стамбуле-Константинополе. Короче, сам сдохни, а живым возьми.
Потому что захваченный Рахманиным «язык» оказался, как это ни прискорбно, вовсе не ценным приобретением, а, по большому счету, непригодным в хозяйстве дерьмом собачьим. Что уже установлено достоверно. Рядовой скучный басмач с унылой стандартной биографией, каких пучок на пятачок. В секреты не посвящен, стратегических планов и долгосрочных замыслов не знает, ценился за тупую исполнительность и, если можно так выразиться, служебное рвение. Именно ему Абу-Нидаль и поручил при угрозе захвата без церемоний ликвидировать боевика, несшего ценный груз — чтобы к гяурам живьем не попал, язык не распустил, как шнурок.
А уж покойничку, коего без малейших душевных колебаний пристрелил в затылок свой же товарищ, безусловно было что порассказать! Его уже успели пробить по базе данных и результаты получили интересные: высшее образование, инженер, до того как прельститься ваххабизмом, считался неплохим специалистом в радиоэлектронике, сволочь такая…
Поделиться книгой: