Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну как… – даже растерялась Большая Метель. – Оглядитесь вокруг: всё ведь заметено – разве Вы не видите?
– Не вижу, – призналось Совершенно Бесстрашное Письмо и объяснилось: – Я не смотрю по сторонам. Я именно что лечу по назначению и не отвлекаюсь.
– А Вы отвлекитесь! – как могла горячо посоветовала Большая Метель. – И тогда Вы увидите, что я всё вокруг замела: я дороги замела, и площади замела, и все дома замела, и все машины, и все журналы с газетами… и всё-всё-всё!
– Так не бывает, – даже не взглянув на Большую Метель, ответило Совершенно Бесстрашное Письмо. – Я могу, конечно, допустить, что Вы замели дороги и площади, и все дома замели, и все машины, и все журналы с газетами… Но это ещё не «всё-всё-всё»! «Всё-всё-всё» даже самая большая метель замести не может. – Тут Совершенно Бесстрашное Письмо виновато улыбнулось и извинилось за свою прямоту.
– Если Вы всё-таки хотя бы на мгновение отвлечётесь от Вашего занятия лететь по назначению, – проворчала Большая Метель, – то поверите мне. Я действительно всё замела – и нет ничего на свете, чего бы я не замела.
Но Совершенно Бесстрашное Письмо ответило:
– Может быть, Вы и правы: если бы я отвлеклось от своего занятия лететь по назначению, я бы поверило Вам. Но я не отвлекусь.
– Да что ж это у Вас за назначение такое? – воскликнула чуть ли не с яростью Большая Метель.
– У меня высокое назначение, – коротко объяснилось Совершенно Бесстрашное Письмо, совершенно не прекращая лететь по этому высокому своему назначению.
На некоторое время Большая Метель даже специально оцепенела: чтобы понять про высокое назначение. Но ведь понять такое довольно трудно, да и не каждому дано… в общем, Большая Метель в конце концов отказалась от своего намерения и подытожила:
– Хватит разговоров. Я начинаю заметать Вас, Совершенно Бесстрашное Письмо. Я всё заметаю – и для Вас одного не буду делать исключения.
И стала заметать.
Только Совершенно Бесстрашное Письмо летело себе как летело и даже не заметило, что Большая Метель его заметает: у него действительно не было времени смотреть по сторонам.
– Вы что же, не видите, Совершенно Бесстрашное Письмо, что я заметаю Вас?! – надрывалась Большая Метель.
– Не вижу! – давясь снегом, откликалось Совершенно Бесстрашное Письмо. – Говорю же: я лечу по назначению и не отвлекаюсь.
Большая Метель от возмущения даже глаза к небу завела. И увидела звёзды – огромные ослепительные звёзды. Они горели так, словно не было на свете никакой Большой Метели… которая вообще-то на свете была!
– Почему они горят? – закричала Большая Метель. – Я ведь замела всё-всё-всё! И дороги, и площади, и машины, и журналы с газетами… – Она посмотрела Совершенно Бесстрашному Письму прямо в глаза и прошипела. Вы ещё скажите, что и у них, у этих звёзд, тоже высокое назначение!
– Я так и скажу: у них, у этих звёзд, тоже высокое назначение, – так и сказало Совершенно Бесстрашное Письмо, а уж кто как не оно знало толк в подобных вещах!..
Пешеходная Зебра, витавшая в облаках
До чего же всё-таки глупо называть меня зеброй!» – размышляла Пешеходная Зебра.
У неё, правда, имелись ещё и другие названия… непонятно только было, как ими пользоваться…
«Вот тоже… назовут – не подумают! Разве по зебрам ходят? Зебра – это животное такое полосатое… сильно напоминающее осла, – при чём тут оно? Ну и что же, что – полоски… Разве у одной только зебры полоски? У тетради в линейку тоже полоски. И у пианино тоже полоски – нет чтоб назвать меня «пешеходное пианино»!
А по ней всё шли и шли.
Денно и нощно.
Так оно, впрочем, и должно быть… если ты Пешеходная Зебра. Смешно ведь мечтать о другой какой-нибудь судьбе – лёжа на асфальте, да ещё в самом центре города – да ещё самого главного города в стране! Тут уж не замечтаешься особенно – тут тебе каждую минуту напоминают, кто ты такая и для чего существуешь.
Ты Пешеходная Зебра.
И по тебе ходят.
Кто-то рождается для того, чтобы им украшали, кто-то – чтобы им освещали, кто-то – чтобы на нём играли. А кто-то рождается для того, чтобы по нему ходили… Вот и Пешеходная Зебра родилась для того, чтобы по ней ходили. Другой судьбы, значит, Бог не дал. Хотя, конечно… «Вон тому без конца подмигивающему господину наверху повезло гораздо больше, чем мне: он называется «Светофор», и у него есть три огонька – красный, жёлтый и зелёный, и он ими подмигивает всё время. А как его слушаются! Сменит огонёк – все замирают, ещё раз сменит – все суетиться начинают, а уж в третий раз сменит – все срываются с места, только их и видели…» – с горечью размышляла Пешеходная Зебра. И наконец осмелилась спросить:
– Господин Светофор, Вы довольны своей жизнью?
– Ещё бы! – воскликнул тот.
Доволен, значит. Оно и понятно…
«А вот если бы меня назвали “Пешеходное Пианино”…»
Ночью всё-таки можно было хоть немножко помечтать. Если бы её назвали «Пешеходное Пианино» – всё в её жизни было бы не так. Она проводила бы время в обществе композиторов, музыкантов, певцов, и на ней, может быть, играли бы вальсы… Или марши: наступят на белую дорожку – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывалась бы музыка…
Хотя… музыка-то, конечно, у неё едва ли получится, музыку ногами не играют – ее руками играют: музыка – штука нежная, даже и марши.
Пешеходная Зебра усмехнулась в темноте, представив себе топочущих по ней пешеходов в тяжёлых ботинках… Хороша музыка, нечего сказать! Танец слонов на водопое… Кто бежит, кто медлит, кто на месте стоит, а кто шаг вперёд сделает – и тут же назад! Нет, такой музыки никому, конечно, не надо. Мало ли что её полоски напоминают клавиши! Они только ей самой клавиши напоминают, а другие о таких вещах даже и не задумываются: просто ступают на Пешеходную Зебру – и вперёд… само собой, если господин Светофор разрешит!
Правда, особенно Бога гневить не стоит… у других судьба ещё хуже!
Взять, например, хоть вооон тот люк на мостовой. Лежит себе, бедный, посреди дороги – и какую-то непонятную дырку собою закрывает! Машины прямо по нему едут – и не замечают: есть он, нет его – всё равно. То-то он иногда грохочет от возмущения – правда, негромко: бум-бум, бум-бум, бум-бум… обратите, значит, внимание! Да только – увы: никто внимания не обращает.
– А Вы, господин Люк, довольны ли своей судьбой?
– Доволен ли я? Да, в общем, доволен!
В общем, доволен, значит. Ну и молодец…
Впрочем, какой с него спрос? Что он, несчастный, вообще-то видел – пролежав свои сто лет на одном и том же месте! Наверное, и понятия не имеет, что в жизни есть музыка… Есть клавиши, по которым этак вот небрежно пробегает рука – и из-под руки возникают аккорды! Есть струны – и едва их коснётся смычок, они начинают петь. Есть золотые трубы – они преобразуют воздух в божественные звуки: подуешь в такую трубу воздухом, а он по изгибам пойдёт, пойдёт, пойдёт – и рождается мелодия… Нет, люки о таких материях, конечно, не задумываются.
– Ещё как задумываются! – ответил Люк, и Пешеходная Зебра, опомнившись, поняла, что, кажется, давно размышляет вслух – тихой ночной порой, когда даже мысли особенно хорошо слышны!
– Но когда люки о таких материях задумываются, – продолжал Люк, – то понимают, что им, люкам, в сущности, ничто не мешает быть барабанами! Поскольку музыка у каждого своя. Моя музыка – это бум-бум, бум-бум, бум-бум… это только Вам, дорогая Пешеходная Зебра, почему-то кажется, что я так от возмущения грохочу!
– Разве нет? – растерявшись, прошептала Пешеходная Зебра.
Господин Люк улыбнулся.
– Ах, милая Пешеходная Зебра, – тихо произнёс он, – всё-то Вы витаете в облаках… и неведомо Вам, что ведь то, о чём Вы мечтаете, давным-давно сбылось! Что живет рядом с Вами композитор Люк, который, между прочим, ничуть не хуже композитора Глюка. И что композитор Люк пишет и пишет для Вас свои барабанные партии: бум-бум, бум-бум, бум-бум! Денно и нощно. Ему, видите ли, кажется, что в той музыке, которую исполняете Вы, иногда сильно не хватает лёгкого барабанного боя…
– Разве я исполняю какую-нибудь музыку? – пролепетала Пешеходная Зебра, окончательно теряясь.
– Все мы исполняем музыку, милая Пешеходная Зебра! И на всём белом свете нет никого, кто не исполнял бы какую-нибудь музыку… каждому из нас это дано судьбой: исполнять ту или иную музыку. Да только вот даже и свою собственную музыку не всем дано услышать.
Пешеходная Зебра не знала, что думать.
Она тихонько перебрала в памяти свои полоски – все до единой: тёмные и белые… как клавиши.
– Господин Люк, – вдруг попросила она, решившись. – Расскажите, пожалуйста, какая у меня музыка!
– Вальсы! – воскликнул господин Люк. – Вальсы и марши: наступят на белую дорожку – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывается музыка. Только вот… как я уже сказал, мне всё кажется, что в ней время от времени сильно не хватает лёгкого барабанного боя!..
Ландыш на жутковатой поляне
Крохотная поляна была самым тёмным местом во всём лесу: туда почти не попадало солнца. Так что находиться на этой поляне было жутковато…
– Ой как тут жутковато! – повёл маленькими плечиками Маленький Муравей. Конечно, смешно говорить про муравья «маленький»: понятно, что муравьи большими не бывают. Но это был уж совсем микроскопический муравей… – Ой как тут жутковато!..
И в самом деле: жутковатее некуда. Какие-то длинные синие травы, крючковатые ветви – ужас, одним словом.
Маленький Муравей опять поёжился и вдруг, поскольку глаза его уже привыкли к темноте, обнаружил поблизости от себя белое пятнышко. Он хотел испугаться, но не стал, а пригляделся. И разглядел Ландыш – совсем тщедушный один Ландыш.
– Привет! – шепнул маленький Муравей, боясь поздороваться громче, и сообщил: – Тут так жутковато, просто не могу.
– Привет! – тихонько отозвался Ландыш и согласился: – Ужасно жутковато.
– А что Вы тогда здесь делаете? – не понял Маленький Муравей.
Ландыш невыносимо тяжело вздохнул и объяснил:
– Я здесь вымираю.
– Что-о-о? – перепугался Маленький Муравей. – Вымираете?.. Это как же Вы вымираете – совсем?
– Совсем.
– А для чего Вы вымираете? – Маленький Муравей хотел уже начинать плакать.
– Для того чтобы скорее вымереть полностью и чтобы все забыли обо мне, – мужественно ответил Ландыш. Потом немножко подождал и добавил: – В общем-то, я не только здесь вымираю. Я во всём мире вымираю.
Тогда Маленький Муравей расправил свою маленькую грудь и грозно сверкнул очами на длинные синие травы и крючковатые ветви:
– Я Вас спасу, потому что Вы не должны вымирать один во всём мире. Положитесь на меня!
Тут Ландыш сразу же упал на Маленького Муравья как подкошенный и чуть не раздавил его. Муравей пискнул и потерял сознание. А когда он нашёл сознание, Ландыш опять стоял над ним и озабоченно вглядывался в его лицо.
– Я положился на Вас, как Вы велели, – сконфуженно оправдался Ландыш, – но Вы этого не выдержали… наверное, потому, что я тяжёлый.
– Я сказал: «Положитесь на меня» – в другом смысле. А то бы я сказал: «Ложитесь на меня!» Это ведь всё-таки разные вещи – «положитесь» и «ложитесь», – Маленький Муравей отдувался после глубокого обморока.
– Тогда, получается, я не понимаю, как это – «положиться», – растерялся Ландыш.
– «Положиться на кого-то», – разъяснил Маленький Муравей, – значит верить в него. Верьте в меня!
– Верю! – присягнул Ландыш, а Маленький Муравей продолжал:
– Я не оставлю Вас в беде и не допущу, чтобы Вы вымирали один во всём мире.
– А как Вы намерены действовать? – с уважением спросил Ландыш.
– Сейчас я перво-наперво Вас сорву. Потом понесу на своей спине: мы, муравьи, умеем носить тяжести… А дальше – я принесу Вас домой и поставлю в большую вазу с водой, чтобы Вы эту воду пили. Если Вы выпьете всю воду, я ещё налью – и постоянно буду наполнять вазу новой водой. Тогда Вы точно не вымрете, а будете живы и даже здоровы.
– Долго? – осторожно поинтересовался Ландыш.
– Вечно! – щедро пообещал Маленький Муравей.
– Красота! – восхитился Ландыш. – Рвите меня скорей, несите на своей спине и ставьте в большую вазу: пусть я буду жив и даже здоров вечно!
И Маленький Муравей принялся рвать Ландыш изо всех сил. Однако сил у Маленького Муравья было так мало, что Ландыш ничего не почувствовал.
– Почему Вы ещё не рвёте меня? – поинтересовался он некоторое время спустя.
– Да я рву, – кряхтел Маленький Муравей, – только Вы огромный, как… как Стрекоза, даже ещё огромней! Мне одному Вас не сорвать. Ждите меня здесь! – и Маленький Муравей со всех ножек пополз вон с поляны, а через несколько часов вернулся, таща за собой целый поезд Муравьёв.
– Это чтобы меня рвать? – обрадовался Ландыш.
– Чтобы рвать, – кивнул Маленький Муравей и обратился к остальным муравьям: – Будем рвать?
– Надо подождать Старшего, – ответили ему. – Он ещё не дополз: ему трудно ползти стремительно.
– Это кого же вы тут собираетесь рвать? – спросил Старший Муравей, когда дополз наконец до цели.
– Ландыш, – отозвался Маленький Муравей. – Мы принесём его домой и поставим в вазу с водой.
– Ни в коем случае! – всполошился Старший Муравей. – Ни за что!
– Но я вымираю! – в отчаянии крикнул Ландыш. – Я по всему миру вымираю и скоро вымру окончательно! Сначала я смирился с этим и решил вымирать себе спокойно, но потом Маленький Муравей пообещал сорвать меня и спасти. Пусть меня рвут, я передумал вымирать!
– Сорванный-то Вы как раз и вымрете. Сорванные быстро вымирают, – вздохнул Старший Муравей.
Ландыш задумался.
– Стало быть, я так и так вымру? Тогда расползайтесь в разные стороны и не терзайте мне душу на этой крохотной, но жутковатой поляне!
– Не надо волноваться, гражданин Ландыш, – спокойно сказал Старший Муравей. – Вымереть никогда не поздно, не будем спешить. Давайте попробуем по-другому.
Поделиться книгой: