— Частично.

— Итак, студенты и местные могут там столкнуться.

Кафф не стал спорить:

— Ссора между студенткой колледжа и кем-то из города? Пара обидных эпитетов, произнесенных «снобкой», и убийство как месть?

— Могло ли подобное произойти с Еленой Уивер?

— В смысле, могла ли она разозлить кого-либо так, чтобы ее подкараулили и убили?

— Такое ведь возможно.

Кафф перевел взгляд с рюмки на древний глобус, стоявший на окне библиотеки. Свет отбрасывал слегка искаженную тень от глобуса на неровное оконное стекло.

— Откровенно говоря, это совсем не похоже на Елену. Но даже если ее караулили, сомневаюсь, что это был кто-то из города. Насколько я знаю, она не имела там близких знакомств.

— Тогда случайное убийство?

— Сторож говорит, что она покинула территорию колледжа около четверти седьмого. Одна. Напрашивается вывод, что молодая девушка, совершающая утреннюю пробежку в одиночестве, стала жертвой неизвестного убийцы. К несчастью, мне кажется, что дело в другом.

— Вы думаете, убийца знал ее? Студент одного из колледжей?

Кафф предложил Линли сигарету из красного деревянного ящика на столе. Когда Линли отказался, мастер закурил, на минуту отвел глаза и сказал:

— Это вполне можно предположить.

— У вас есть какие-нибудь соображения? Кафф прищурился:

— Абсолютно никаких.

Линли уловил решительные нотки в его голосе и вернулся к первоначальной теме:

— Вы говорили, у Елены хорошо шел основной предмет. Что еще вы можете о ней рассказать?

— Кажется, в этом году ее курсовая была посвящена истории литературы, но вам лучше уточнить у ее наставника. В прошлом году он помогал Елене освоиться.

Линли удивленно поднял брови. Он знал обязанности наставника. То, что Елене Уивер понадобилась его помощь, говорило о каких-то личных проблемах, а не о простом приобщении растерянного студента к тайнам университетской системы образования.

— У нее были трудности?

Кафф стряхнул пепел с сигареты в фарфоровую пепельницу, а затем произнес:

— Больше, чем у большинства студентов. Она была умной и одаренной студенткой, но в прошлом осеннем триместре начала пропускать занятия с руководителями, что привело к первому замечанию.

— А другие замечания?

— Она перестала посещать лекции. Появлялась пьяной по меньшей мере на трех занятиях с руководителями. Отсутствовала всю ночь, — наставник скажет вам, сколько раз, если это для вас важно, — не отметившись у охранника.

— Полагаю, вы не стали бы исключать Елену ради ее отца. Благодаря ему ее приняли в Сент-Стивенз?

— Не совсем так. Он выдающийся ученый, и, естественно, мы уделяли его дочери больше внимания. Но, как я уже говорил, Елена была талантливой студенткой. Она хорошо сдала экзамен для подготовленных учащихся в средней школе. Результаты вступительного экзамена тоже были неплохие. А ее устный ответ отличался оригинальностью. Вполне естественно, что вначале она была ошеломлена жизнью в Кембридже.

— И когда появилось первое замечание?..

— Старший наставник, ее руководители и я встретились, чтобы разработать план действий. Это было легко. Вместо того, чтобы следить за ее успеваемостью, контролировать посещаемость лекций и галочками отмечать, встречалась ли она с научными руководителями, мы настояли, чтобы Елена больше общалась со своим отцом, чтобы он следил за ее успехами в учебе. Поэтому она стала проводить с ним выходные. — Кафф продолжил с некоторым смущением: — Отец решил, что будет лучше, если мы разрешим Елене держать в комнате животное — мышь. Он надеялся, что это приучит ее к ответственности и, несомненно, предотвратит ее ночные отлучки из колледжа. Очевидно, девушка любила животных. И мы попросили молодого человека из Куинз-Колледжа по имени Гарет Рэндольф стать помощником Елены и, что более важно, ввести ее в подходящее общество. Боюсь, ее отец не одобрял последнего. Он был против с самого начала.

— Из-за парня?

— Из-за самого общества. «Глухие студенты». Гарет Рэндольф его президент. И он один из самых активных студентов-инвалидов в университете.

Линли нахмурился:

— Похоже, Энтони Уивера беспокоило, что его дочь может увлечься физически неполноценным парнем. — Тут и в самом деле было о чем волноваться.

— Не сомневаюсь, — согласился Кафф, — но мне кажется, общение с Гаретом Рандольфом принесло бы Елене только пользу.

— Почему?

— По вполне очевидной причине. Елена тоже была физически неполноценной. — Увидев, что Линли молчит, Кафф изумился: — Вы ведь знаете? Вам должны были сказать.

— Сказать? Что?

Теренс Кафф наклонился к собеседнику:

— Простите. Я думал, вы знаете. Елена Уивер была глухой.

«Глухие студенты», объяснил Теренс Кафф, — неформальное название «Общества глухих студентов» Кембриджского университета, которое каждую неделю собирается в маленькой свободной комнате полуподвального этажа библиотеки Питерхауса в начале Литтл-Сент-Мери-лейн. Союз был создан для поддержки довольно значительной части глухих студентов, учившихся в университете. Но его члены исповедуют идею глухоты как особой культуры, не считая ее физическим отклонением.

— Эти ребята гордятся тем, что они такие, — продолжал Кафф, — они много сделали для внушения глухим студентам чувства самоуважения. Нет ничего постыдного в том, чтобы объясняться жестами, а не словами. Никакого греха в том, что не умеешь читать по губам.

— Но вы говорите, что Энтони Уивер хотел, чтобы его дочь держалась от них подальше. Если она сама была глухой, то это полная бессмыслица.

Кафф поднялся, подошел к камину и зажег маленькую горку углей в металлической корзине. В комнате становилось холодно, и хотя действие Каффа было вполне разумно, в нем чувствовалось стремление потянуть время. Пламя разгорелось, а Кафф продолжал стоять рядом с камином, сунув руки в карманы брюк и изучая свои ботинки.

— Елена могла читать по губам, — наконец объяснил он, — она также довольно хорошо говорила. Ее родители, особенно мать, посвятили всю жизнь тому, чтобы она стала нормальной женщиной в нормальном мире. Они хотели, чтобы все считали ее слышащим человеком. Поэтому для них «Общество глухих студентов» было шагом назад.

— Но ведь Елена могла общаться и жестами?

— Да. Но она освоила их в подростковом возрасте, когда руководство средней школы призвало на помощь социальную службу, не сумев убедить мать Елены записать девочку на специальную программу по изучению языка. Но даже тогда ей не разрешали общаться жестами дома. И насколько я знаю, никто из родителей никогда не переходил с ней на язык глухонемых.

— Черт знает что, — задумчиво произнес Линли.

— Для нас да. Но родители хотели, чтобы у девочки появился шанс попасть в мир нормально слышащих людей. Мы можем не соглашаться с их методами, но в результате Елена научилась читать по губам, говорить и общаться жестами.

— Допустим, это она освоила, — согласился Линли, — но интересно, к какому миру она себя относила.

Горка углей в камине слегка накренилась, когда ее охватило пламя. Кафф проворно перемешал ее кочергой.

— Думаю, теперь вы понимаете, почему мы были готовы делать Елене поблажки. Она жила как бы между двух миров. И, как вы сами сказали, не могла уверенно чувствовать себя ни в одном из них.

— Какое странное решение для образованного человека. Что собой представляет этот Уивер?

— Блестящий историк. Талантливый ученый. Человек поразительной, глубокой профессиональной честности.

От Линли не укрылся обтекаемый характер ответа.

— Насколько я понял, его ждет повышение по службе?

— Пенфордская кафедра? Совершенно верно. Он в списке кандидатов.

— Что такое эта Пенфордская кафедра?

— Высшая университетская должность в области истории.

— Престижная?

— Более чем. Возможность делать все, что душа пожелает. Читать лекции, если захочет и когда захочет, или заниматься со студентами. Полная свобода действий наравне с национальным признанием, величайшими почестями и уважением коллег. Если его изберут, это станет звездным часом в его карьере.

— А сомнительная характеристика дочери Уивера в университете могла бы помешать его избранию?

Но Кафф полностью отмел в сторону намек, сказав:

— Я не входил в состав отборочной комиссии. Она рассматривает потенциальных кандидатов с прошлого декабря. Не могу вам сказать, что именно она принимает во внимание.

— Но Уивер мог опасаться, что проблемы дочери очернят его в глазах отборочной комиссии?

Кафф поставил кочергу на место и провел пальцем по ее тусклой медной ручке.

— Я всегда предпочитал закрывать глаза на личную жизнь и убеждения старших научных сотрудников. Боюсь, здесь вам помочь ничем не смогу, — ответил он.

Только закончив эту фразу, Кафф отвел глаза от ручки. И опять в их разговоре Линли ясно ощутил нежелание другого человека делиться информацией.

— Вы, конечно, захотите посмотреть, где мы вас поселили, — вежливо произнес Кафф. — Я позову сторожа.

В начале восьмого Линли звонил в дверь дома Энтони Уивера на Адамс-роуд. На дорожке был припаркован дорогой «ситроен» синий металлик. Дом находился неподалеку от Сент-Стивенза, поэтому инспектор преодолел весь путь пешком, перейдя реку по современному мосту Гаррет-Хостел из бетона и железа и пройдя под конскими каштанами, которые роняли на Баррелз-уок огромные желтые листья, влажные от тумана. Изредка его обгоняли велосипедисты в вязаных шапках, шарфах и перчатках, но, кроме них, на дорожке, связывающей Куинз-роуд с Грейндж-роуд, никого не было. Уличные фонари отбрасывали тусклый свет. Заросли остролиста, ели и живые изгороди, перемежающиеся с заборами из дерева, кирпича и железа, обрамляли улицу. Вдали возвышалась желтовато-коричневая громада университетской библиотеки, куда устремлялись темные тени, торопясь успеть до закрытия.

Дома на Адамс-роуд были обнесены живыми изгородями и окружены деревьями: голыми серебристыми березами, словно нарисованными карандашом на фоне тумана, тополями с корой всевозможных оттенков серого, ольхой, еще не сбросившей на зиму листья. Здесь царила тишина, которую нарушало лишь журчание воды, вытекающей из-под забора. В ночном воздухе ощущался слабый аромат древесного дыма, но возле дома Уивера единственным запахом был запах мокрой шерсти от пальто Линли.

И внутри было так же.

Дверь открыла высокая блондинка с точеным изящным лицом. Она казалась слишком молодой, чтобы быть матерью Елены, и на ее лице не было видимых признаков горя. Глядя на нее, Линли подумал, что никогда не встречал такого великолепного самообладания. Положение каждой части тела казалось предельно выверенным, словно невидимая рука установила ее перед дверью за мгновение до того, как Линли позвонил.

— Да, — произнесла женщина тоном утверждения, а не вопроса. Но ее лицо оставалось неподвижным.

Линли предъявил служебное удостоверение, представился и сказал, что хотел бы увидеть родителей девушки.

При этих словах женщина отступила назад.

— Я позову Энтони, — произнесла она и оставила Линли стоять на бронзово-золотистом персидском ковре, укрывавшем паркетный пол в холле. Дверь по левую руку вела в гостиную. Справа за стеклянной дверью столовой виднелся стол на плетеной ножке, покрытый скатертью и заставленный фарфоровой посудой для завтрака.

Линли снял пальто, перекинул его через полированные перила лестницы и прошел в гостиную. Там он остановился, испытав непривычное удивление увиденным. Как и в прихожей, пол в гостиной был паркетный, покрытый персидским ковром. На нем стояла серая кожаная мебель — диван, два стула и кресло, а также столики с мраморными ножками и стеклянными столешницами. Очевидно, акварельные пейзажи на стене были тщательно отобраны и расположены таким образом, чтобы гармонировать с цветовой гаммой комнаты, и висели они точно над диваном: первая изображала вазу с абрикосами на окне, за которым сияло бледно-голубое небо, а вторая — изящную серую вазу с розовыми восточными маками на столе из слоновой кости, на котором лежали три упавших лепестка. На каждой акварели стояло одно слово: «Уивер». Или муж, или жена, или дочь интересовались искусством. На элегантном стеклянном чайном столике у стены стояли шелковые тюльпаны. Рядом журнал «Еllе» и фотография в серебряной рамке. Не считая этих двух предметов и картин на стенах, в комнате не было никаких признаков того, что в ней живут люди. Линли стало любопытно, как выглядят другие комнаты, и он подошел к чайному столику взглянуть на фотографию. Это был свадебный портрет, по-видимому сделанный лет десять назад, судя по длине волос Уивера. А невеста — торжественная, какая-то неземная и удивительно молодая — была та самая женщина, которая только что открыла дверь.

— Инспектор? — Линли оторвался от фотографии, когда его окликнул отец погибшей девушки. Двигался он медленно. — Мать Елены спит наверху. Разбудить ее?

— Бедняжка выпила снотворное. — Жена Уивера подошла к двери и неуверенно остановилась, прикоснувшись рукой к серебряной лилии на отвороте пиджака.

— Нет необходимости будить ее, — ответил Линли.

— Это шок, — произнес Уивер и зачем-то добавил: — Она днем приехала из Лондона.

— Приготовить кофе? — спросила жена Уивера. Она так и не вошла в комнату.

— Спасибо, я не буду, — отказался Линли.

— Мне тоже не надо. Спасибо Джастин, милая. — Уивер мимолетно улыбнулся жене — было видно, чего ему стоило это усилие, — и движением руки пригласил ее присоединиться к разговору. Джастин вошла в комнату. Уивер приблизился к камину и включил газовую горелку под хитроумной грудой искусственных углей. — Пожалуйста, садитесь, инспектор.

Уивер расположился на одном из кожаных стульев, его жена на другом, а Линли тем временем разглядывал человека, который недавно потерял свою дочь, выискивая в его чертах едва заметные признаки глубочайшего горя, которое мужчинам не положено демонстрировать перед посторонними. За толстыми стеклами очков в металлической оправе скрывались карие глаза в красных прожилках с набрякшими красными веками. Руки Уивера, довольно маленькие для человека его роста, тряслись, когда он жестикулировал, а губы, почти невидимые за темными подстриженными усами, дрожали в ожидании слов Линли.

Как он не похож, подумалось Линли, на свою жену. Смуглый, с намечающимся брюшком, с небольшой проседью, морщинами на лбу и мешками под глазами. В строгом костюме-тройке и парой золотых запонок, тем не менее он казался лишним среди холодного, изысканного убранства комнаты.

— Чем мы можем вам помочь, инспектор? — Голос Уивера дрожал, как и его руки. — Скажите, что нам надо делать. Я должен знать. Я должен найти это чудовище. Он задушил ее. Он ударил ее. Они вам говорили? Ее лицо… На ней была золотая цепочка с маленьким единорогом, которую я подарил ей на прошлое Рождество, поэтому я сразу узнал, что это Елена. Но даже если бы на ней не было цепочки, ее рот был полуоткрыт, и я увидел передний зуб. Этого достаточно. Этот зуб. На нем маленькая выщербинка.

Джастин Уивер опустила глаза и сжала на коленях руки.

Уивер сорвал очки:

— Боже мой! Не могу поверить, что она мертва. Линли был тронут чужим горем. Сколько раз за последние тринадцать лет он становился свидетелем разыгрывающейся перед ним драмы? Но он по-прежнему не умел смягчить чужих страданий, как и тогда, когда был всего лишь констеблем и впервые беседовал с рыдавшей дочерью женщины, забитой до смерти мужем-пьяницей. И каждый раз Линли предоставлял человеку возможность выплакаться, надеясь хоть как-то утешить несчастных тем, что кто-то разделяет их стремление к совершению правосудия.

Уивер продолжал говорить. Его глаза наполнялись слезами.

— Она была такая хрупкая. Незащищенная.

— Из-за ее глухоты?

— Нет. Из-за меня. — Когда голос Уивера дрогнул, жена глянула в его сторону, плотно сжала губы и вновь опустила глаза. — Я бросил ее мать, когда Елене было пять, инспектор. Вы это все равно узнаете, поэтому чем раньше, тем лучше. Она спала. Я собрал свои вещи, ушел и больше не возвращался. И я не мог объяснить пятилетнему ребенку, еще и глухому, что я покидаю не ее, что наша жизнь с ее матерью стала до того невыносимой, что я больше не могу терпеть. Мы с Глин были виноваты. Только не Елена. Но я ее отец. Я бросил ее, предал. Она боролась, она самоутверждалась в этой жизни, несмотря на свой дефект, все следующие пятнадцать лет. Гнев, смущение, неуверенность, страх. Они были ее демонами.

Линли даже не приходилось задавать вопросов, чтобы направлять рассказ Уивера в нужное русло. Казалось, человек только и ждал возможности предаться самобичеванию.

— Она могла выбрать Оксфорд — Глин настаивала, чтобы она поступила туда, потому что не хотела, чтобы Елена была со мной, — но она выбрала Кембридж. Понимаете, что это значило для меня? Все эти годы она жила в Лондоне с матерью. Я старался сделать для нее все возможное, но она держала дистанцию. Она позволяла мне быть ее отцом только внешне. И вот у меня появился шанс снова стать им, наладить наши отношения… — Уивер подыскивал подходящее слово, — отдать ей всю любовь, которую испытывал. И как я был счастлив, чувствуя, что между нами постепенно налаживается и крепнет связь, с какой радостью я смотрел, как Джастин помогает Елене писать сочинения. Когда эти две женщины… — Он опять запнулся. — Эти две женщины в моей жизни, Джастин и Елена, моя жена и дочь… — Уивер зарыдал. Это были тяжелые униженные мужские рыдания: одной рукой он прикрывал глаза, в другой сжимал очки.

Джастин Уивер не шевельнулась. Она казалась высеченной из камня. Потом из ее груди вырвался тихий вздох, она подняла глаза и уставилась на яркий огонь.

— Насколько я понимаю, вначале у Елены были трудности в университете, — обратился Линли к жене Уивера.

— Да. Процесс привыкания. Из Лондона, от матери сюда. — Она неуверенно глянула на мужа. — Ей потребовалось время, чтобы…