— Такая прекрасная ночь, — ответила она. — Оставаться в доме было просто невыносимо. Как ты думаешь, если в мае такая великолепная погода, значит, нужно ждать ужасного лета?
— Как правило, так и бывает.
Гладь пруда разорвала выскочившая на поверхность рыбка, шлепнув хвостом по плавающему листу водяной лилии.
— Это плохое правило, несправедливое, — сказала Фиона. — Теплая весна должна быть предвестником жаркого лета, — она жестом указала в сторону стайки березок в низине, ярдах в двадцати от их скамейки, — соловьи в этом году опять прилетели. И еще семейство луговых чеканов — мы с Лео наблюдали за ними сегодня днем. Мы в это время кормили белок. Дорогой, надо будет отучить Лео кормить белок с руки. Я все время твержу ему об этом. А он спорит, что такой болезни, как бешенство, в Англии не существует. И еще — не хочет учитывать опасность, которой он подвергает животное, когда приучает его к слишком тесному контакту с человеком. Может быть, ты поговоришь с ним еще раз?
Если он и собирался поговорить с Лео о чем-нибудь, подумал Лаксфорд, то уж никак не о белках. Проявлять любопытство к животным, слава Богу, вполне нормально для подрастающего мальчика.
А Фиона продолжала говорить. Лаксфорду почудилось в ее голосе скрытое волнение, что несколько встревожило его, пока он не понял, о чем идет речь.
— Он опять говорил о Беверстоке. Дорогой, ему в самом деле очень не хочется туда ехать. Неужели ты не заметил? Я объясняла ему десять раз, что когда-то это была твоя школа, спрашивала, разве он не хочет стать выпускником Беверли, как и его отец? Он отвечает — нет. Это его не привлекает. И какая разница — вот, например, дедушка — не выпускник Беверли и дядя Джек — тоже, а они без этого прекрасно обходятся.
— Фиона, мы уже говорили об этом.
— Ну, конечно, говорили, дорогой. И не раз. Я только хотела сообщить тебе о мнении Лео, чтобы ты был готов к этому утром. Он объявил, что собирается поговорить с тобой об этом за завтраком, как он выразился, как мужчина с мужчиной. Конечно, если ты встанешь раньше, чем он уйдет в школу. Я сказала ему, что сегодня ты приедешь поздно. Послушай, дорогой, это соловей… Ах, какая прелесть! Удалось вам взять это интервью?
Лаксфорд почти остолбенел. Ее голос звучал так спокойно. Он наслаждался мягкостью ее волос, лежащих у него на ладони. Он пытался определить, какими духами от нее пахнет, вспоминал о том, как они в последний раз занимались любовью в саду. Поэтому он упустил момент перехода на другую тему, это свойственное женщинам незаметное переключение передач во время беседы.
— Нет, — ответил он, продолжая говорить правду и радуясь тому, что существует такая правда, о которой он может ей рассказать. — Этот парень все еще прячется. Мы решили выпускать номер без него.
— Представляю, какая досада — потратить целый вечер впустую.
— Треть моего рабочего времени тратится впустую. А еще одна треть идет на то, чтобы решить, чем заполнить оставшееся пустым место на первой странице завтрашнего номера. Родни советует притормозить с этой историей. Мы с ним сегодня об этом потолковали.
— Он звонил тебе вечером. Может быть, как раз по этому поводу. Я ему объяснила, что ты еще в редакции. Он сказал, что звонил туда, но тебя не застал. По твоему прямому телефону никто не отвечал. Что-то около половины девятого. Наверное, ты куда-нибудь вышел перекусить?
— Наверное. Значит, в половине девятого?
— Да, он так сказал.
— Примерно в это время я проглотил сэндвич, — Лаксфорд поерзал на скамейке, чувствуя себя крайне неудобно. До этого он никогда не лгал жене, во всяком случае, никогда после одной единственной лжи о той бесконечно скучной конференции тори в Блэкпуле, сыгравшей столь роковую роль. Но тогда Фиона еще не была его женой, так что можно считать, это не имело прямого отношения к вопросу о честности и верности, не так ли? Вздохнув, он поднял с земли небольшой камешек и щелчком большого пальца отправил его в пруд. Какое-то время он наблюдал за возникшей суматохой на поверхности воды, когда рыбы ринулись к этому месту в надежде схватить букашку.
— Нам нужно отдохнуть, — произнесен, — где-нибудь на юге Франции. Взять напрокат машину и махнуть в Прованс. Там снять домик на месяц. Этим летом. Что ты на это скажешь?
Она тихонько рассмеялась. Он почувствовал ее прохладную ладонь на шее. Ее пальцы перебирали его волосы.
— Да разве ты сможешь взять отпуск на целый месяц? Уже через неделю ты начнешь сходить с ума от скуки без своей газеты. Не говоря уж о волнениях при мысли о том, как Родни Аронсон энергично втирается в доверие ко всем, от председателя совета до уборщицы. Ты же знаешь, как он метит на твое место.
«Да, — подумал Лаксфорд, — именно этого и добивается Родни Аронсон».
Он отслеживает каждый шаг, каждое решение Лаксфорда с первого дня его появления в «Сорс». И только того и ждет, что Лаксфорд допустит какую-нибудь ошибку, чтобы доложить о ней председателю совета и тем обеспечить свое собственное будущее. Если бы существование Шарлотты Боуин можно было считать этой самой ошибкой… Но невозможно предположить, что Родни мог знать о Шарлотте. Совершенно невозможно. Ис-клю-че-но.
— Ты что-то все молчишь, — заметила Фиона. — Очень устал?
— Просто думаю.
— О чем?
— Как мы в последний раз занимались любовью в саду. Не могу вспомнить, когда это было. Помню только, что тогда шел дождь.
— В прошлом сентябре, — сказала она.
Он взглянул на нее через плечо.
— Ты помнишь.
— Там, в березах, где трава выше. Мы прихватили с собой вино и сыр. А из дома доносилась музыка. И мы взяли из багажника твоей машины этот старый плед.
— Взяли?
— Да, взяли.
При свете луны она была великолепна. Как произведение искусства, чем она в действительности и была. Ее полные зовущие губы, алчущий поцелуя приоткрытый рот, ее точеное тело были безмолвным искушением.
— Этот плед, — Лаксфорд кивнул в сторону гаража, — он все еще там, в багажнике.
Ее полные губы дрогнули.
— Так сходи за ним, — предложила она.
Глава 3
Ив Боуин, парламентский заместитель министра внутренних дел и член парламента от Мерилбоуна с шестилетним стажем, жила в Девоншир-плейс-Мьюз, лондонском переулке, где вдоль булыжной мостовой стояли некогда конюшни и гаражи, теперь перестроенные в жилые дома. Ее дом располагался в северо-восточной части квартала. Это было внушительное трехэтажное строение из красного кирпича с фасадом двойной ширины, белыми деревянными переплетами и крышей из сланцевых плиток. С террасы под крышей свешивались гирлянды плюща.
До того, как выехать из Челси, Сент-Джеймс переговорил с госпожой младшим министром. Сначала позвонил ей Лаксфорд, но он только сказал:
— Ивелин, я тут кое-кого нашел. Тебе нужно с ним поговорить, — и, не ожидая ее ответа, передал трубку Сент-Джеймсу.
Состоявшийся между ними разговор был краток: он заедет, чтобы поговорить с ней немедленно, с ним будет его коллега, не хочет ли младший министр сообщить ему что-либо до их приезда?
Вместо ответа она резко спросила:
— Как вы познакомились с Лаксфордом?
— Через моего брата.
— Кто он?
— Бизнесмен, приехал сюда на конференцию. Из Саутхемптона.
— У него могут быть свои корыстные цели?
— По отношению к правительству? Министерству внутренних дел? Сомневаюсь.
— Хорошо. — Она четко продиктовала свой адрес и закончила тоном заговорщика: — Не подпускайте к этому Лаксфорда. Если, когда вы подъедете, окажется, что за домом следят, проезжайте мимо — встретимся позже. Вам все ясно?
Все было ясно. Добросовестно выждав четверть часа после отъезда Дэниса Лаксфорда, Сент-Джеймс и Хелен Клайд отправились в Мерилбоун. Было одиннадцать с минутами, когда они свернули с главной улицы в квартале Девоншир-плейс-Мьюз, и, только проехав его весь от начала до конца, проверяя, не слоняется ли кто-нибудь поблизости от дома, Сент-Джеймс затормозил свой старенький «эм-джи» перед домом Ив Боуин.
Над входной дверью горел свет. Изнутри другой светильник бросал неровные полоски света на выходившие на улицу задернутые окна первого этажа. Как только они позвонили в дверь, немедленно послышались быстрые шаги по мраморному или кафельному полу прихожей. Хорошо смазанный язычок замка отодвинулся. Дверь распахнулась.
— Мистер Сент-Джеймс? — спросила Ив.
Она отступила в тень, как только лучи света упали на нее, и сразу же после того, как Сент-Джеймс и Хелен вошли в дом, захлопнула дверь и заперла ее на замок. Сказав: «Сюда, пожалуйста», — она повела их направо через прихожую с коричневым кафельным полом в гостиную, где на журнальном столике рядом с креслом стоял открытый портфель, из которого вывалились картонные папки, страницы машинописного текста, вырезки из газет, записки о телефонных сообщениях, какие-то документы, брошюры. Ив Боуин рывком закрыла портфель, не утруждая себя запихиванием внутрь вывалившегося наружу содержимого. Она взяла толстый зеленый бокал с белым вином, осушила его и налила себе еще из бутылки, стоявшей в ведерке на полу.
— Интересно было бы узнать, сколько он платит вам за этот фарс? — спросила она.
Сент-Джеймс растерялся.
— Простите?
— За всем этим, конечно, стоит Лаксфорд. Но по выражению вашего лица я вижу, что он еще не поставил вас об этом в известность. Очень умно с его стороны.
Она села туда же, где, по-видимому, сидела перед их приходом, и указала им на диван и кресла, имевшие вид сшитых вместе огромных янтарно-желтых подушек. Поставив стакан на колени, она обеими руками старалась удержать его на элегантной узкой юбке своего черного, в тонкую полоску костюма. Глядя на это, Сент-Джеймс вспомнил недавно прочитанное интервью с младшим министром, вскоре после того, как с подачи правительства она заняла свою теперешнюю должность заместителя министра внутренних дел. Никто не скажет, что она пытается привлечь к себе внимание на манер своих коллег женского пола по палате общин, заверяла она. Она не видит необходимости выряжаться в ярко-красное в надежде выделиться таким образом среди мужчин. Она может этого добиться с помощью своего интеллекта.
— Дэнис Лаксфорд — это человек без совести, — отрывисто проговорила она. Ее слова были пропитаны враждебностью, тон — ледяной. — Он — дирижер этого оркестра. Нет, конечно же, не непосредственно. Пожалуй, воровать десятилетних детей прямо с улицы — это, возможно, слишком даже для него, готового опуститься до любой подлости. Однако вам не следует заблуждаться, — он держит вас за дурака и пытается то же сделать со мной. Но я этого не допущу.
— Почему вы считаете, что он в этом замешан? — Сент-Джеймс сел на диван, оказавшийся на удивление удобным, несмотря на свою бесформенность, и устроил поудобнее свою больную ногу. Хелен осталась стоять там, где была — у камина, рядом с коллекцией выставленных в нише призов и наград. Отсюда ей было удобнее наблюдать за миссис Боуин так, чтобы это не слишком бросалось в глаза.
— Потому что только двое на целом свете знают, кто отец моей дочери. Один из них — я. Второй — Дэнис Лаксфорд.
— А сама ваша дочь, она знает?
— Конечно же, нет. Ни в коем случае. Я не допускаю мысли, что она могла сама как-то узнать.
— Может быть, ваши родители, родственники?
— Нет, мистер Сент-Джеймс. Никто, кроме Дэниса и меня, — она сделала небольшой глоток из бокала. — Это же цель его газетенки — свалить правительство. В данный момент обстоятельства сложились как нельзя лучше, чтобы сокрушить консервативную партию раз и навсегда. Можете мне поверить, у него именно такие намерения.
— Я не прослеживаю логики.
— Все выстраивается весьма складно, разве нет? Исчезновение моей дочери. Записка мнимого похитителя в его руках. Требование огласки в этой записке. И все это следует буквально по пятам за фортелями Синклера Ларсни с несовершеннолетним мальчишкой в Пэддингтоне.
— Мистер Лаксфорд не похож на человека, затеявшего похищение ребенка ради выгоды бульварных газет, — заметил Сент-Джеймс.
— Не для бульварных газет вообще, во множественном числе, — парировала она, — а для одной единственной, совершенно определенной газетенки. Он вряд ли допустит, чтобы конкуренты увели у него из-под носа его лучшую историю.
— Но, по-моему, он беспокоился о соблюдении тайны не меньше, чем вы.
— Вы что, занимаетесь изучением человеческого поведения, мистер Сент-Джеймс? Кроме всех прочих ваших достоинств?
— Полагаю, это вполне разумно — оценивать людей, обращающихся ко мне за помощью, прежде чем давать им свое согласие.
— Какая дальновидность! Когда у нас будет больше времени, я, может быть, спрошу вас, какую оценку выдаете мне, — она поставила стакан с вином рядом со своим портфелем. Затем сняла круглые очки в черепаховой оправе и потерла стекла о подлокотник кресла как бы для того, чтобы отполировать их, одновременно изучая Сент-Джеймса. Черепаховая оправа была примерно того же цвета, что и ее прямые, стриженые «под пажа» волосы, и когда она вновь одела очки, они коснулись ее челки, настолько длинной, что она закрывала ее брови.
— Разрешите задать вам один вопрос. Вам не кажется странным тот факт, что мистер Лаксфорд получил эту записку о похищении по почте? — спросила она.
— Безусловно, — сказал Сент-Джеймс. — На письме стоит вчерашний штемпель. А отправили его, возможно, днем раньше.
— В то время, когда моя дочь находилась дома в целости и сохранности. Таким образом, анализируя это обстоятельство, мы должны согласиться, что, отправляя письмо, похититель был совершенно уверен в успехе задуманного.
— Или, — продолжил Сент-Джеймс, — мы имеем дело с похитителем, которому в случае неудачи с похищением неважно, получено письмо или нет. Это возможно в том случае, если похититель и получатель письма — одно и то же лицо. Или если похититель был нанят получателем.
— Значит, вы понимаете.
— Я тоже обратил внимание на штемпель, миссис Боуин. И у меня нет привычки всему верить на слово. Я готов согласиться, что Дэнис Лаксфорд может быть каким-то образом к этому причастен. Но я имею те же основания подозревать в этом и вас.
Ее губы искривила мгновенная усмешка. Она резко кивнула.
— Ну, хорошо, хорошо, — проговорила она, — вы не такой уж безропотный прислужник Лаксфорда, как он предполагает. Я думаю, вы подойдете.
Она встала с кресла и подошла к трапециевидной бронзовой скульптуре, стоявшей на подставке в простенке между двумя окнами. Наклонив скульптуру и вынув из-под нее конверт, она передала его Сент-Джеймсу, после чего вернулась в свое кресло.
— Его доставили сегодня в течение дня. Возможно, между часом и тремя. Моя экономка, миссис Мэгваер — она взяла выходной на один день — обнаружила его, когда вернулась после своего еженедельного визита к букмекеру. Она положила его вместе с остальной почтой — можете посмотреть, на нем значится мое имя — и забыла о нем, пока я не позвонила ей в семь вечера и не спросила о Шарлотте уже после того, как мне позвонил Дэнис.
Сент-Джеймс осмотрел конверт, переданный ему Ив Боуин. Это был обычный белый дешевый конверт, какой можно купить где угодно — от магазина «Бутс» до ближайшего газетного киоска. Натянув на руки резиновые перчатки, он вытряхнул из конверта его содержимое, развернул единственный находившийся там листок бумаги и положил его в пластиковую обложку, захваченную из дома. Сняв перчатки, он прочитал короткую записку:
— Лотти, — заметил Сент-Джеймс.
— Так она себя называет.
— А как называет ее Лаксфорд?
Вопрос не поколебал уверенности Ив Боуин в причастности к делу Лаксфорда.
— Разузнать имя не так уж трудно, мистер Сент-Джеймс, — ответила она. — Совершенно очевидно, что кто-то это сделал.
— Или знал о нем и раньше.
Сент-Джеймс передал письмо Хелен. Она молча прочла его, потом сказала:
— Вы говорите, миссис Боуин, что позвонили миссис Мэгваер сегодня в семь вечера. То есть прошло уже несколько часов после исчезновения вашей дочери. Миссис Мэгваер этого не заметила?
— Заметила.
— Но не известила вас?
Госпожа младший министр ответила не сразу. Сев поудобнее в кресле, она сделала глубокий вдох, что можно было бы принять и за вздох.
Поделиться книгой: