Юрий Андропов. Последняя надежда режима.

По всей стране искали партийных работников, выходцев из Ле­нинграда, снимали их с должности и сажали. Первым секретарем ЦК Карело-Финской компартии был Геннадий Николаевич Куприянов, он много лет работал Й партийном аппарате Северной столицы, в Петро­заводск его перевели с должности секретаря одного из ленинградских райкомом партии, так что и он считался «ленинградским кадром».

В сентябре 1949 года в республике провели большую проверку. Занимался этим приехавший из Москвы инспектор ЦК Григорий Василье­вич Кузнецов. В декабре он представил секретарю ЦК по кадрам Геор­гию Максимилиановичу Маленкову обширную записку о ситуации в Каре­ло-Финской ССР:

«ЦК компартии республики не только не устранил отмеченные в решении ЦК ВКП(б) ошибки в руководстве хозяйством республики и партийно-политической работе, но и усугубил эти ошибки.

Основной причиной этого явилось то, что ЦК компартии и его секретарь т. Куприянов, формально согласившись с решением ЦК ВКП(б), по существу не выполнили это решение и проводили свою прежнюю порочную линию в руководстве республикой».

Куприянову поставили в вину ежегодное невыполнение планов в промышленности и сельском хозяйстве и попытки скрыть это, зажим критики и самокритики, покровительство скомпрометировавшим себя работникам, совершавшим грубые политические ошибки, отсутствие коллегиальности в принятии решений, низкий уровень партийно-поли­тической работы среди лесорубов, снижение роста рядов партии, сла­бую воспитательную работу среди карел, финнов и вепсов...

2 декабря 1949 года секретариат ЦК принял решение: *В связи с тем, что при обследовании работы ЦК КП(б) Карело-Финской ССР вскрыты крупные недостатки в руководстве партийной организацией со стороны т. Куприянова, а также факты, порочащие его как партийного руководителя, поручить комиссии в составе т.т. Пономаренко (созыв), Шкирятова, Дедова и Кузнецова Г. предварительно рассмот­реть материалы проверки, заслушать объяснение г. Куприянова и под­готовить мероприятия по укреплению руководства Карело-Финской ССР».

Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко был секретарем ЦК, Матвей Федорович Шкирятов — заместителем председателя Комиссии партийного контроля, Афанасий Лукьянович Дедов — заместителем за­ведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК.

26 декабря 1949 года на заседании оргбюро ЦК был заслушан доклад Куприянова, пытавшегося оправдаться, и резко критический содоклад инспектора ЦК Кузнецова. После чего секретариату ЦК пору­чили в недельный срок подготовить проект постановления.

Тем временем 19 января 1950 года в Петрозаводске на бюро республиканского ЦК Андропов представил список кандидатов в депу­таты Совета Национальностей Верховного Совета СССР от Карело-Финской ССР. В списке значились Куусинен и Андропов — от Пудожского избирательного округа. Куприянова в депутаты уже не выдвигали. Его судьба была решена

14 января 1950 года постановлением политбюро Г.Н. Куприянов был освобожден от должности первого секретаря и отозван в распоря­жение ЦК ВКП(б).

Отстранение первого секретаря было лишь началом кампании чистки, которая началась в Петрозаводске. 16 января появилось раз­громное постановление оргбюро о работе ПК КП(б) Карело-Финской ССР, в котором работа республиканского ЦК признавалась «неудовле­творительной». Характерно, что обвинения против Куприянова и рес­публиканского ЦК приобретали все более серьезный характер. Нывшего первого секретаря пристегивали к «ленинградскому делу».

В постановлении оргбюро говорилось:

«Признать неправильным, что ЦК КП(б) и Совет министров Ка­рело-Финской ССР без разрешения союзного правительства учредили представительства Совета министров, а также представительства не­которых республиканских министерств и ведомств в городе Ленингра­де.

Обязать ЦК КП(б) и Совет министров Карело-Финской ССР не­медля ликвидировать институт уполномоченных Совета министров, ми­нистерств и ведомств Карело-Финской ССР в городе Ленинграде».

Главные неприятности ждали Куприянова впереди.

В постановлении оргбюро говорилось, что «т. Куприянов не справился с руководством партийной организацией республики и допу­стил крупные ошибки в своей работе и поведении...

Признать неудовлетворительными объяснения, данные т. Куприя­новым по вскрытым при проверке фактам его неправильного по­ведения. Поручить КПК при ЦК ВКП(б) рассмотреть имеющиеся в ЦК ВКП(б) материалы о неправильном поведении т. Куприянова, дополни­тельно заслушать его объяснения и о результатах доложить ЦК ВКП(б)».

24 января 1950 года в Петрозаводске собрали пленум ЦК КП(б) Карело-Финской ССР. Председательствовал второй секретарь ЦК Юрий Владимирович Андропов. Сделать доклад приехал из Москвы инспектор ЦК Кузнецов.

На пленуме исполнили волю политбюро — освободили от должно­сти первого секретаря Геннадия Куприянова. Андропов, спасая себя, спешил отречься от своего недавнего руководителя. Он каялся в том, что вовремя не остановил бывшего первого секретаря и не доложил о его преступных ошибках в Москву. Сохранилась стенограмма выступле­ния Андропова на пленуме:

— Я признаю, что не проявил бдительность, партийную принци­пиальность, не сигнализируя вовремя в вышестоящие инстанции о недопустимом, в ряде случаев, поведении товарища Куприянова... Ку­приянов единолично решат важные хозяйственные вопросы республики, ни с кем не советуясь и не считаясь ни с чьим мнением. Теперь я понимаю: вести борьбу с недостатками в нашей республике — это зна­чит вести борьбу с Куприяновым...

15 марта 1950 года Куприянова арестовали и этапировали в Москву. Почти год продолжалось следствие, 17 января 1951 года Во­енная коллегия Верховного суда приговорила его к двадцати пяти го­дам исправительно-трудовых работ с конфискацией всего имущества.

Посадили практически всех руководителей республики, кроме Андропова. Принято считать, что его спас Куусинен.

По моим данным, из «ленинградского дела» его вытащил Ку­усинен, — считает Игорь Синицын, бывший помощник Андропова. — И он же подталкивал его наверх, потому что видел его перспективность и ценил отсутствие

у Юрия Владимировича этакого первичного хамства, характерного для многих тогдашних руководителей.

Если Куусинен и в самом деле проявил такое благородство, то, вероятно, впервые в жизни. Другие случаи, когда бы он за кого-то вступился, неизвестны.

Осужденных «ленинградцев» держали во Владимирской особой тюрьме. Геннадий Куприянов оставил тюремные дневники, читать кото­рые страшно:

«Приводят в карцер. За что? Пел песни, не вышел на оправку по графику, оскорблял старшину, ночью читал книгу. Банда с криком и гиканьем содрала одежду. Оставили босиком и в нижнем белье. Свя­зали, кляпом заткнули рот и били лежачего сапогами, потом, как ба­рана связанного, лежа на полу, остригли, и когда стригли, то тот, который держал, стучал моей головой о пол и приговаривал:

— Видать птицу по полету. Ну, у нас не забалуешь». Куприя­нову не повезло дважды. Он вел себя в лагере

непокорно, и лагерное начальство сделало все, чтобы продержать его за решеткой как можно дольше.

В мае 1954 года Хрущев выступал в Ленинграде на областном активе и рассказывал о «ленинградском деле». Он среди прочего вспомнил, что, когда встал вопрос о реабилитации несправедливо осужденных по этому делу, вспомнили и Куприянова. Хрущев обратился к Генеральному прокурору СССР Роману Андреевичу Руденко:

— Прошу пересмотреть дело Куприянова. Через несколько дней Ру­денко ответил:

— В этом деле надо думать.

— Что же тут думать, — удивился Никита Сергеевич, — мне хорошо известно, что он арестован по «ленинградскому делу».

— Верно, — ответил Руденко, — но он в лагере снюхался с преступниками, с белогвардейцами. Он разговаривает там языком бан­дитов, белогвардейцев.

Каких «белогвардейцев» обнаружил в лагерях генеральный про­курор через четверть века после окончания Гражданской войны? Но для Хрущева те события были еще живы, поэтому Никита Сергеевич больше вопросов задавать не стал.

— Если он быстро пошел на сговор с белогвардейцами, — го­ворил Хрущев, — нашел общий язык с классовым врагом, то у него ну­тро гнилое. А разве других Куприяновых нет? Есть. И у вас они есть. Поэтому, товарищи, будьте осторожны.

И Куприянов остался в лагере еще на два года.

Освободили его только 23 марта 1956 года, реабилитировали 31 июля 1957 года. Бывший первый секретарь жил в городе Пушкине Ленинградской области, его назначили директором Пушкинских дворцов и парков. Куприянов написал воспоминания, в которых обвинял Андро­пова «в карьеризме, клевете и шкурничестве». И многие петроза­водские историки считают, что во время чистки перепуганный Юрий Владимирович топил товарищей по партии, чтобы уцелеть самому.

Предшественник Андропова на посту председателя КГБ Владимир Ефимович Семичастный рассказывал журналисту Николаю Добрюхе: «Был еще вопрос по Андропову, по поводу его «работы» в Карелии, когда «ленинградское дело» началось и ленинградцев в Карелии всех аре­стовали, и Куприянов, бывший первый секретарь Карельского обкома партии (которому десять дали, и он их отсидел), дал показания и письма по повод) юго, что обращался и к Хрущеву, и к Брежневу, и в КПК, что это дело рук Андропова. Куприянов написал две тетради — целое досье на Андропова, которое потом попало в распоряжение Брежнева».

По словам Семичастного, Андропов в этой истории выглядел не лучшим образом, хотя, разумеется, не он был организатором репрес­сий в республике.

Александр Николаевич Шелепин рассказывал, что в бытность председателем КГБ он видел форменный донос на Куприянова, подпи­санный Андроповым. Уже в брежневские времена Шелепин прямо сказал об этом Андропову и предупредил, что поставил об этом в из­вестность Брежнева.

Зачем ты это сделал? — обреченно произнес Андропов. Но он напрасно испугался. Эта история не помешала Брежневу сделать Андропова председателем КГБ. Леонид Ильич, как и многие властите­ли, любил держать на ключевых постах людей, в чем-то замешанных. Они служили рьяно и преданно.

Генерал-лейтенант Вадим Кирпиченко, который всю жизнь про­служил в разведке, писал, что Андропов был незлопамятный человек. Однажды, уже председательствуя в КГБ, поинтересовался, как работа­ет сотрудник, который в тот момент, когда было сфабриковано «ле­нинградское дело занимался Андроповым и чуть не довел его до ареста. Юрий Владимирович не только не пытался наказать этого че­ловека, но даже не отправил его на пенсию.,.

Незлопамятность и широта души — качества пеоложительные. Но зачем же держать в аппарате госбезопасности следователя, который фабриковал такие гнусные дела? Если этот случай подлинный, то вы­ходит, что Юрий Владимирович Андропов в душе не осуждал палачей и фальсификаторов следственных дел?

Министром госбезопасности Карело-Финской республики с 1943 года был полковник Андрей Михайлович Кузнецов. В сентябре 1950 гола его сменил полковник Николай Павлович Гусев, ставший впослед­ствии генералом. Ни того ни другого в хрущевские времена к ответу за соучастие в «ленинградском деле» не привлекли.

Нового хозяина в Петрозаводск прислали из аппарата ЦК — Александра Андреевича Кондакова. Высшего образования он не имел, начинал слесарем-электриком, затем его сделали секретарем партор­ганизации завода № 12 в Кипешме Ивановской области, и он пошел по партийной пинии. В конце войны он стал первым секретарем Костром­ского обкома, а 4 декабря 1946 года его освободили решением полит­бюро: «в связи с отсутствием необходимой общеобразовательной под­готовки и имеющимися недостатками в работе».

Первоначальное постановление секретариата ЦК от 22 ноября 1946 года было составлено в нейтральном стиле — «утвердить тов. Кондакова А.А. слушателем Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б), освободив его от работы первого секретаря Костромского обкома ВКП(б)». В таком виде постановление было отправлено на голосование членам политбюро. Сталин отдыхал на юге. Ему формулировка не по­нравилась.

Он приказал своему помощнику Поскребышеву позвонить члену политбюро и секретарю ЦК Андрею Александровичу Жданову и объяснить ему, что надо проявить партийную принципиальность и изменить фор­мулировку на более реальную. Проштрафившемуся Кондакову пришлось два года в Высшей партшколе зубрить историю партии, диалектический и исторический материализм, внешнюю политику СССР, партийное строительство, основы советской экономики. После ВПШ он недолго проработал инспектором ЦК, пока в январе 1950 года не получил на­значение в Петрозаводск.

После отстранения Куприянова Андропов становится очень ак­тивным на заседаниях бюро ЦК, 20 апреля 1950 года на бюро в соот­ветствии с поступившими из Москвы указаниями принимается решение об усилении режима в пограничных районах. Приказано расширять по­граничную зону, запретную для въезда, усилить охрану заключенных, «исключив возможность побегов и общения заключенных с мирным насе­лением».

Отдельным пунктом записали:

«Просить министра путей сообщения СССР т. Бещева прекратить прямое пассажирское сообщение Петрозаводск — Ленинград через по­граничные Суоярвский, Сортавальский и Куркийокский районы как яв­ляющееся серьезным препятствием в поддержании должного погранично­го режима в этих районах.

Заменить прямое сообщение на этой линии пересадочным: Пет­розаводск — Сортавала, Сортавала — Ленинград».

Местному населению руководители республики не доверяли. 18 июля 1950 года бюро республиканского ЦК рассматривает вопрос «О состоянии и мерах усиления контроля за использованием радиоприем­ников коллективного слушания».

В подписанном Андроповым постановлении говорилось:

«Часть радиоприемников, предназначенных для красных уголков и изб-читален, находится в индивидуальном пользовании, учет и хра­нение радиоприемников коллективного пользования не организованы.

В результате имели место случаи, когда радиоприемники ис­пользовались враждебными элементами для организации коллективных слушаний антисоветской пропаганды, ведущейся иностранными радио­станциями.

И Петровском районе на Костомукшском лесопункте радиоприем­ник был использован для слушания богослужении, передаваемого из Финляндии. На Воломском лесопункте Сегозерского района организато­ром коллективных слушаний антисоветских радиопередач из Финляндии являлся некий Вересман.

Проверкой, произведенной отделом пропаганды и агитации ЦК КП(б), аналогичные факты выявлены также в Клленальском и Суоярв­ском районах».

С Кондаковым Юрий Владимирович проработал недолго. В октя­бре того же 1950 года Кондакова отправили на пенсию «по болезни», хотя ему было всего сорок два юла.

Решением политбюро от 14 сентября 1950 года первым секрета­рем Карело-Финской ССР утвердили Александра Николаевича Егорова. Они с Андроповым были почти что земляками. Когда Андропов толь­ко-только начинал в комсомоле, Егоров был первым секретарем Рыбинско­го горкома партии, потом его сделали заместителем предсе­датели Ярославского облисполкома. До Петрозаводска Егоров успел поработать в нескольких обкомах и в аппарате ЦК партии. Последняя должность — первый секретарь Брянского обкома.

С новым хозяином Юрий Владимирович проработал место несколько месяцев. Решением секретариата ЦК от 21 июня 1951 года его перевели в Москву и утвердили инспектором ЦК. Это была пер­спективная должность.

Дело в том, что в апреле 1947 года политбюро упразднило институт уполномоченных Комиссии партийного контроля в областях, краях и республиках, которые были выведены постановлением пленума ЦК от 24 мая 1939 года е задачей «проверки исполнения решений пар­тии и ее руководящих органов и своевременной сигнализации Цен­тральному комитету ВКП(б) о фактах неисполнения или плохого испол­нения этих решений».

Вместо уполномоченных КПК появились инспекторы ЦК с широки­ми полномочиями. Должность инспектора становилась трамплином на пути к большой самостоятельной работе. Андропов мог продвинуться в аппарате или стать первым секретарем обкома партии.

В качестве инспектора ЦК Андропов наблюдал за работой пар­тийных организаций прибалтийских республик. Он готовил к заседани­ям оргбюро ЦК отчеты о работе Вильнюсского горкома компартии Литвы и Коми обкома. В сентябре 1952 года встал вопрос о повышении; были представлены документы о назначении Андропова заведующим подотде­лом в отделе партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК. Требовалось решение секретариата ЦК, но в последний момент вопрос почему-то был снят с рассмотрения. Через несколько месяцев доку­менты о назначении Андропова были вновь подготовлены. Теперь уже ничто не могло помешать его назначению.

Его покровитель Отто Куусинен неожиданно для самого себя оказался в составе президиума ЦК, избранного 16 октября 1952 года на последнем при Сталине съезде партии. Причем о Куусинене вождь, похоже, вспомнил в последний момент. Его фамилия вписана от руки Поскребышевым в уже готовый машинописный список кандидатур. При поддержке Куусинена Андропов мог рассчитывать на большую карьеру. Но смерть Сталина и перемены на Старой площади прервали его восхо­ждение по партийной линии.

24 марта 1953 года постановлением секретариата ЦК Андропо­ва, наконец, утвердили заведующим подотделом. Но вот какая стран­ность — в отделе партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК было четыре подотдела, и в каждом уже имелся заведующий! Должность Юрий Владимирович получил, а места для него не было. В таком под­вешенном состоянии он пребывал полтора месяца. Удивляться нечему — после смерти вождя началась большая кадровая перетряска.

В первых числах мая 1953 года вновь назначенный министром иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов попросил отправить в распоряжение МИД трех работников аппарата ЦК, в том числе и Андро­пова. 15 мая секретариат ЦК удовлетворил просьбу Молотова, а бук­вально на следующий день состоялось решение преобразовать подотде­лы в секторы. Так что в реальности поруководить подотделом или сектором ЦК Юрию Владимировичу не удалось.

8 июня 2004 года в Петрозаводске Юрию Владимировичу открыли трехметровый памятник из нержавеющей стали — на улице Андропова в сквере напротив управления Федеральной службы безопасности по Ка­релии. Ожидали тогдашнего директора ФСБ Николая Платоновича Патру­шева, но он прислал заместителя.

— Когда я работал над образом Андропова, — рассказывал жур­налистам скульптор Михаил Коппален, — я представлял, как он, чело­век южный, в наших вьюгах, снегах терпел все невзгоды. И когда я приступил к работе, понял, что делаю не партийного начальника, а романтика и поэта.

Против установки памятника, сообщили московские газеты, пы­талась протестовать группа молодежи с плакатами «От жертв НКВД—КГБ—ФСБ», «От благодарных венгров», «От жертв войны в Афганистане». Всех задержали и увезли.

СЕМЕЙНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ВЕНГЕРСКОЙ ТРАГЕДИИ

Юрия Владимировича Андропова прочили послом в Данию. Он не­которое время стажировался в скандинавском отделе МИД — под руко­водством молодого дипломата Андрея Михайловича Александрова-Areн­това, который со временем станет его помощником по международным делам. Юрию Владимировичу было тридцать девять лет, и он мысленно распрощался с партийной работой.

Его жизнь могла пойти по иной колее. Из спокойной Дании его бы перебросили в другую страну, потом в третью, вершиной его ка­рьеры стал бы пост заместителя министра иностранных дел — при ми­нистре Громыко. Но в ЦК решили отправить опытных партийных работ­ников в социалистические страны. О Дании пришлось забыть. Андропо­ва в октябре 1953 года командировали в Будапешт, Для начала его сделали советником посольства. А на следующий год, в июле 1954-го, утвердили послом.

Три посольских года дали Андропову многое в смысле расшире­ния кругозора. Он увидел, что жизнь может быть не только такой, какой она была в Ярославле и Петрозаводске. Будапешт всегда был европейским городом. И сама по себе жизнь посла даже в те годы не­сла в себе некоторую толику удовольствий.

В других восточноевропейских странах послами тоже были пар­тийные работники. В Румынию послом поехал Алексей Алексеевич Епи­шев, бывший секретарь ЦК компартии Украины и заместитель министра госбезопасности по кадрам. В Польшу — бывший хозяин Москвы Георгий Михайлович Попов.

Известный самодур, Попов вел себя в Польше, как комиссар среди анархистов, по каждому поводу отчитывал главу партии и пра­вительства Болеслава Берута — даже за то, что польские крестьяне не так пашут и не так сеют. В конце концов посол сказал Беруту, что не взял бы его к себе даже секретарем райкома в Московской об­ласти. Возмущенный Берут не выдержал и, позвонив Хрущеву, заявил, что если он не способен быть даже секретарем райкома, то в таком случае должен поставить вопрос о своем освобождении. Это были вре­мена, когда руководители соцстран снимались и назначались с санк­ции Москвы. Хрущев поспешил успокоить Берута. Попова отозвали; его долго перебрасывали с должности на должность и наконец отправили директором завода авиационных приборов во Владимир.

Посол Андропов в силу своего характера и темперамента вел себя куда разумнее. Но и он в Венгрии был своего рода наместником. Андропова назначили послом в тот момент, когда экономическая ситуа­ция в Венгрии стала ухудшаться в результате ускоренной инду­стриализации, а крестьяне были возмущены коллективизацией и созда­нием госхозов. В 1951 году вновь ввели продовольственные карточки, в середине пятидесятых аграрная Венгрия впервые в своей истории вынуждена была импортировать зерно (см.: Стыкалин А.С. Прерванная революция).

Венгры были недовольны тем, что после XX съезда у них не произошло такого же очищения от сталинского наследства, как в Со­ветском Союзе. Интеллигенция требовала смены руководства, в первую очередь — хозяина страны

Матьяша Ракоши, и реабилитации всех репрессированных. Команди­рованные Сталиным сотрудники Министерства госбезопасности в свое время помогли венгерским коллегам устроить кровавую чистку...

Поскольку без одобрения Москвы в стране ничего не делалось, советский посол был ключевой фигурой в Будапеште. От Андропова у руководителей Венгрии не было секретов. Они наперебой пересказыва­ли Андропову содержание заседаний политбюро и правительства, не­формальных разговоров среди правящей элиты. И, пользуясь случаем, старательно капали на своих политических соперников и оппонентов.

Казалось, советскому посольству известно все, что происхо­дило в стране. Но когда в венгерском обществе возникло сильнейшее недовольство правящей верхушкой, ситуация изменилась. С недоволь­ными советские дипломаты не общались. Оппозиция быстро становилась все более влиятельной, и в результате получилось, что сотрудники посольства общались с узким кругом людей, которые придерживались догматической линии, и только на основании полученной от них ин­формации делались выводы, сообщаемые в Москву.

Если читать шифровки Андропова из Будапешта, то создается впечатление, будто единственная проблема Венгрии состояла в том, что горстка каких-то «правых» мешает стране нормально работать. Так что достаточно «разобраться» с ними и добиться единства в по­литбюро. А потом вдруг выясняется, что против власти восстал на­род. Точно так же неясно, почему в шифровках постоянно возникает имя Имре Надя, почему все боятся его возвращения в политику, а он все-таки возвращается.

Посольство было словно парализовано страхом перед возвраще­нием Надя. Только потом становится ясно, что он — самый популярный в стране политик и люди хотят видеть его у власти...

Имре Надь — неординарная фигура. В 1916 году, во время Пер­вой мировой войны, он попал в русский плен, приветствовал Октябрь­скую революцию, присоединился к большевикам. После Гражданской войны его отправили на нелегальную работу в Венгрию. В 1930 году он вернулся в Москву, где прожил пятнадцать лет, работал в Между­народном аграрном институте Коминтерна и в Центральном статистиче­ском управлении СССР,

Летом 1989 года председатель КГБ Владимир Александрович Крючков передал Горбачеву из архива своего ведомства пачку доку­ментов, из которых следовало, что Имре Надь в предвоенные годы был осведомителем НКВД. Он был завербован в 1933 году и сообщал орга­нам о деятельности соотечественников-венгров, которые нашли убежи­ще в Советском Союзе. Это, возможно, тогда спасло самого Надя. В марте 1938 года его тоже арестовали чекисты из московского управления НКВД. Но продержали в кутузке всего четыре дня. За него вступился 4-й (секретно-политический) отдел главного управления государственной безопасности НКВД, и будущего премьер-министра Венгрии освободили.

Зачем Крючков достал документы из архива? Он писал об этом в сопроводительной записке Горбачеву: «Вокруг Надя создается ореол мученика и бессребреника, исключительно честного и принципиального человека. Особый акцент во всей шумихе вокруг имени Надя делается на то, что он был «последовательным борцом со сталинизмом», «сто­ронником демократии и коренного обновления социализма». В целом ряде публикаций венгерской прессы прямо дается понять, что в ре­зультате нажима Советского Союза Надь был обвинен в контрреволюци­онной деятельности, приговорен к смерти и казнен*.

Крючков, который работал в советском посольстве в Будапеште вместе с Андроповым и, видно, всей душой ненавидел Имре Надя, на­рушил святое правило специальных служб — разгласил имя тайного со­трудника (разведки считают, что срок давности к таким делам непри­меним, имя агента всегда должно оставаться секретом). Крючков ка­зался малоэмоциональным человеком. Но не смог удержаться, чтобы не показать венграм: вот он каков, ваш национальный герой!

20 марта 1940 года, когда в Москве Надь писал автобиогра­фию, он отметил: «С НКВД сотрудничаю с 1930 года. По поручению я был связан и занимался многими врагами народа».

Получив эти документы, венгерские историки возмутились: это фальшивка, документы подделаны! Но, скорее всего, документы подлинные: всех сотрудников Коминтерна заставляли сообщать о «вра­гах». Какой же ты коммунист, если не выявляешь «врагов народа»? Какой ты большевик, если не помогаешь НКВД?

После 1945 года Имре Надь вернулся в Будапешт. Он ни I и мал различные посты в правительстве, был членом политбюро. Нельзя сказать, чтобы его любили в Москве. Советские представители счита­ли его правым оппортунистом и «явным бухаринцем» (см.: Вопросы ис­тории, 2008. № 2).

После смерти Сталина новый председатель Совета министров Георгий Максимилианович Маленков посоветовал венграм поделить по­сты руководителей партии и правительства. Совет был принят. Матьяш Ракоши остался первым секретарем ЦК Венгерской партии трудящихся. Имре Надь возглавил венгерское правительство. Для советских руко­водителей он был приемлем еще и потому, что в венгерском политбю­ро, по мнению Москвы, собралось слишком много евреев, начиная с самого Ракоши. А Надь был чистокровным венгром. На него и сделали ставку в Москве.

Надь попытался провести либерализацию экономического курса, прежде всего улучшить положение в деревне и отказаться от програм­мы ускоренной индустриализации. Он увеличил зарплату рабочим, раз­решил крестьянам выходить из кооперативов. Вокруг Надя объедини­лись сторонники реформ.

«Премьер-министром назначили Имре Надя, — писал будущий президент Венгрии Арпад Генц. — И случилось чудо — Имре Надь впер­вые за пять лет назвал вещи своими именами. Миллионы людей в пря­мом смысле слова рыдали у репродукторов».

Но его противники во главе с Ракоши оказались сильнее. Прежде всего потому, что в Москве произошли важные перемены. В феврале 1955 года Хрущев убрал Маленкова с поста председателя Со­вета министров, показав, что партийный аппарат важнее правитель­ства. Так же поступил в Венгрии Матьяш Ракоши.

Весной 1955 года Надя как «правого уклониста» сняли со всех постов, вывели из политбюро и из ЦК. Надь не сдавался, продолжал отстаивать свои взгляды, встречался с единомышленниками. Тогда его обвинили во фракционности и в декабре 1955 года исключили из пар­тии. Но его усилиями и Венгрии уже исчезла атмосфера страха. Ска­залось и влияние XX съезда в Москве. Венгры требовали такого же расчета с прошлым, который начал Хрущев, произнеся свои знаменитый антисталинский доклад. Сотрудники советского посольства сообщали в Москву, что на собраниях «выступающие подчеркивают, что ЦК Венгер­ской партии труда не ставит так смело и открыто вопрос о культе личности в применении к венгерским условиям, как это было в Совет­ском Союзе, хотя подобные ошибки были и в Венгрии. Значительную часть ошибок этого рода выступающие связывали с именем товарища Ракоши».

Люди стали безбоязненно обсуждать положение в стране, стре­мясь к очищению от трагического прошлого. В рамках Союза трудящей­ся молодежи (венгерского комсомола) образовался дискуссионный сту­денческий клуб, который первоначально мыслился как орган политиче­ского просвещения молодежи (см.: Стыкалин А.С. Дьердь Лукач — мыс­литель и политик).

Клуб стали именовать «Кружком Петефи» — в честь Шандора Пе­тефи, поэта и революционного демократа, активного участника рево­люции 1848 года. Дискуссии в клубе на самые острые и волнующие темы превращались в событие общенационального масштаба, там соби­ралась тысячная аудитория. Приходили люди, которые мечтали о воз­вращении к подлинному марксизму без сталинских наслоений.

Вечером 27 июня 1956 года на очередной дискуссии «Кружка Петефи», проходившей в Доме офицеров, собралось больше шести тысяч человек. Участники собрания потребовали восстановить в партии и вернуть в политбюро Имре Надя. Зал взорвался аплодисментами и встал. Советское посольство забеспокоилось. Юрию Андропову и его подчиненным не понравилось, когда главная партийная газета Венгрии назвала «Кружок Петефи» «светочем подлинного марксизма».