Штрафная рота. Высота смертников

— Да я бы и сам сейчас хорошенько присел возле такого котелка.

— Какая ж живая душа такому не возрадуется?

Прошли еще километр. Километры Нелюбин считал по сменам конвоиров на телеге.

Солнце палило над дорогой, мучило жаждой и без того выбившуюся из сил колонну. И когда впереди, в лощине, в ольхах, блеснул ручей, пленные, сгрудившись и сбивая шаг, инстинктивно шатнулись всей своей зыбучей массой к обочине. Конвоиры сразу все поняли.

— Steht! Стоять! — скомандовал старший конвоир.

Немцы о чем-то переговорили. Второй конвоир взял у старшего фляжку, отстегнул от ремня свою и спустился с насыпи вниз, к ручью.

— Ну, Григорьев, приготовься.

— Давай, взводный, сперва напьемся. А так сил никаких нет.

Но к ручью их отпускали по три человека. Второй конвоир жестом командовал очередной шеренге, вскидывал винтовку и внимательно следил за тем, чтобы никто из пленных не переходил на сторону ручья и не заступал дальше затоптанного берега. По всему было видно, что здесь, через этот лесной ручей, прошли уже тысячи людей. И технология водопоя у охраны уже была хорошо отработана. Старший конвоир тем временем сидел на фуре и курил. Винтовка лежала у него на коленях. Нет, понял Нелюбин, здесь бежать нельзя. Дальше, там, за ручьем, болотина, быстро не побежишь. Пристрелят. Вот если бы кто-то бросился на того, который сидит на телеге, мы бы с Григорьевым со вторым как-нибудь справились. Демьян тоже крутил головой, хмуро посвечивал своим холодным взглядом. И, когда наконец подошла их очередь, тихо обронил:

— Тут нельзя.

Вода в ручье была холодной и такой желанной, что Нелюбин припал к ней иссохшими губами и начал с такой жадной силой захватывать ее вместе с сором и мутным дымком илистого дна. Кто-то из лежавших здесь до него, видать, неосторожно ступил в ручей ногой. Но мутная вода была все же водой. Хотя и попахивала илом. Вот бы такой, мутненькой, после каждого километра…

— Хороша водичка, — утер свой небритый рот Демьян.

— Григорьев, давай котелки, — приказал Нелюбин.

Сержант мигом развязал «сидор», выхватил оттуда котелки. Они возвращались в строй с котелками, наполненными водой. Многие потом по их примеру делали то же. Черпали воду кто в консервную банку, кто в каску, а кто просто в ладони. Что ж, и из ладоней, если крепко их держать, можно было сделать еще полтора-два хороших глотка.

И тут произошло вот что. Раненый, которого все время вели его товарищи в середине колонны, тоже спустился с насыпи. Он лег прямо в воду и пил не переставая. Блестел на солнце его потный, в грязных потеках стриженый затылок, судорожно дергалась жила на напряженной шее. Двое красноармейцев из его тройки, напившись, стали поднимать своего раненого товарища. Но он оттолкнул их. Второй конвоир, внимательно следивший за очередностью и все время поторапливавший пленных, крикнул:

— Steht!

Но раненый не вставал. Казалось, уже ничто, никакие окрики и угрозы не смогут разлучить этого невыносимо измученного жаждой и недомоганием человека с тем, желанным, что возвращало ему жизнь. Товарищи снова начали тормошить его. Но конвоир сделал жест, чтобы они отошли в сторону.

— Застрелит… Он же сейчас его застрелит.

— Что же он делает!

— Эх, сволочь! — загудела колонна угрюмыми голосами.

Конвоир подошел к обрывистому краю насыпи, вскинул винтовку. Раненый устало повернул голову и, щурясь, посмотрел на него. Все он, видимо, сразу понял. И снова прильнул к воде. Судорожно двигались его бледные, заросшие грязной щетиной скулы.

Выстрел в одно мгновение прервал все сомнения и надежды. Пуля ударила прямо в стриженый затылок и, пройдя навылет, разбросала по затоптанным кочкам берега брызги серого ила. Через мгновение подбежала очередная тройка. Хрипя от жажды, они перетащили тело своего товарища в заросли таволги и принялись пить из бочажины, в которой еще не осела розовая муть.

В колонне кто-то вздохнул то ли с жалостью, то ли с облегчением:

— Только зря тащили…

До ближайшей деревни, где колонну застал вечер, шли молча. Второй конвоир, тот, который расстрелял раненого, сменив на повозке своего товарища, пиликал на губной гармошке какую-то незамысловатую веселенькую мелодийку. Ни о чем он уже, видать, не думал.

— Вот сволочь, ему хоть бы что…

— Да они нас за людей не считают.

— Людей от нас, ребятки, сразу отделили, — подхватил настроение колонны Нелюбин. — А мы… Кто мы для них? Пыль дорожная.

Нелюбин, пользуясь тем, что конвоиры были сравнительно далеко, и еще хотел сказать что-то, чтобы подбодрить идущих рядом, а заодно и прощупать, кого бы еще можно подбить на побег, но Демьян толкнул его в бок, сказал тихо:

— Не надо, Кондрат, не хлопочи. Тут половина добровольно к немцам перешли.

— А что ж они из строя не вышли, когда их в роту, на хороший харч, поманули?

— А ты не понял? Не хотят они воевать. Ни за белых, ни за красных. Рассчитывают, что войне скоро конец. А там — новая власть. Все всем спишется. А им — в первую очередь. Потому как винтовки добровольно покидали. Так что ты тут со своей агитацией поосторожней. Впятером пойдем.

А танкист малый тертый, подумал Нелюбин, глядя на серые, унылые поляны вокруг, и, пожалуй что, прав. Его надо держаться. Его и его ребят.

За полянами, выжженными солнцем, пошли болота, потянулись заросшие бурым хвощем бесконечные кочкарники с полыньями, затянутыми нежно-зеленой ряской. И вот наконец за болотами показалась деревня.

Когда они подходили к деревне, солнце уже провалилось за дальний лесной окоем. Сразу захолодало. Осень все же сказывалась. Днем стояла августовская жара, как будто лето, уходя, торопливо растрачивало свои нерастраченные запасы. А по ночам, в низинах, уже прихватывало белым. Взводу младшего лейтенанта Нелюбина буквально на днях выдали ватники. Правда, не всем. У кого были еще годные, не особо изношенные шинели, ватников не досталось. Но в атаку, через сухой ручей, большинство пошли налегке, побросав в окопах и скатки, телогрейки. Оставил свой новенький ватник и Нелюбин. Теперь горевал: кто-нибудь, должно быть, уже прихватил его одежку. Жалко. Сейчас бы вон как сгодилась.

— Жратвой бы где разжиться…

— Неужто и тут не покормят…

— Покормят… прикладом…

В голосах измученных голодом и тоской людей не было уже ни злости, ни надежды. Тупая, вялая, как скошенная трава, покорность. Руки подняли, а теперь — будь что будет.

— Слыхал? — снова блеснул глазами Демьян. — Такие уже не побегут. Разве что за куском хлеба. В Рославле им похлебку пообещали. Вот туда они и чапают.

— А пожрать и правда надо бы. Куда мы годимся, такие? Ноги не понесут.

На ночь их загнали в конюшню, закрыли ворота и заложили их тяжелой завалкой снаружи. Немного погодя немец, застреливший возле ручья раненого, просунул им в окно полмешка ржи. Плохо вымолоченная, напополам с мякинами и остьем, она, эта скудная ржаная пайка, оказалась такой нечаянной радостью, что Нелюбин, слизывая с ладоней пахучие зерна, втайне благодарил конвоира. Он понимал, что эти полмешка несортового фуражного зерна — не их пайка. Зерно предназначалось, скорее всего, для лошади. Стало быть, их немец кормил из жалости.

Окно, сизо поблескивавшее в ночи и пропускавшее вовнутрь свет звездного неба, вскоре забили досками. Забивавшие окно ругались по-русски. Гвозди им попались гнутые, и они ими никак не могли пробить березовые горбыли, видать, засохшие за лето до костяной твердости. Охраняли конюшню местные полицейские. Рушились надежды и на ночной побег.

Глава шестая

Диверсионной группой, имевшей задачу взорвать несколько мостов и важных объектов в тылу противостоящих 5-му армейскому корпусу частей Красной Армии, командовал поручик Самарин, бывший старший лейтенант одной из дивизий 1-го гвардейского кавкорпуса. Радиопередатчик еще несколько дней выходил на связь, давая условный сигнал работы под контролем, а потом резко умолк. Никто из группы не вернулся. Перебежчики были отмечены в нескольких донесениях танкового полка, занимавшего оборону по фронту в районе переброски группы, но никого из группы Самарина среди них не оказалось. Все перебежавшие — из разных частей 43-й и 50-й армий.

И тогда, для проверки, Радовский направил в тот же район новую группу, которую составили двое надежных: Подольский и Гордон.

Ночью два парашюта раскрылись над лесным массивом южнее Варшавского шоссе. Ветер благополучно вынес их на опушку, и через минуту оба диверсанта приземлились на краю поля. Быстро собрали парашюты и, немного углубившись в лес, прикопали их в овраге, для надежности сверху привалив хворостом.

И Подольский, и Гордон были одеты в красноармейские х/б и ватники. Оба имели револьверы. В вещмешке Гордона лежала взрывчатка. На тот случай, если группу Самарина все же удастся разыскать. Но даже если Самарин погиб или сдался, один из мостов на Варшавском шоссе диверсанты должны были взорвать сразу после проведения разведки и выяснения обстоятельств исчезновения группы, заброшенной сюда месяц назад. Этой мелкой диверсией они должны были обозначить свою активизицию в заданном квадрате. Своего рода проверка. Карту нес с собою Подольский. На карте был помечен маршрут группы Самарина, а красным кружочком обведен мост, который предстояло взорвать им.

— Подольский, — окликнул своего напарника и командира группы Гордон, когда они снова выбрались из леса на чистое поле и пошли в сторону деревни, — скажи честно, Старшина приказал за мною присматривать?

Курсант некоторое время шел молча.

— А с чего ты взял, что он тебе не доверяет? Ты, Гордончик, у него на хорошем счету. Так что этот вопрос должен был задать тебе я. Но, как видишь, не задал.

— Неправда. Он подозревает во мне еврея и недолюбливает. — Вторую часть вопроса Гордон пропустил. Это была его манера.

— Ну, кавказского акцента у тебя действительно нет. И хитер ты, Гордончик… Может, ты и правда еврей? А?

— А разве это имеет значение?

— Для меня имеет значение, как ты будешь выполнять то, что нам поручено.

— А что нам поручено? Искать поручика Самарина? Взорвать мост? Чтобы нам там охрана головы продырявила? А если Самарин сдался? Самарин не дурак…

— Чего это ты, Гордон, такую песенку запел? Заунывную…

— Да так..

— Так… Так язык за зубами держат. Я — твой командир и обо всех шатаниях подчиненных обязан буду по возвращении доложить, подробно отметить в рапорте на имя майора Радовского. Так что давай-ка договоримся: я ничего не слышал, и ты мне ничего такого не говорил.

— Тогда ответь мне на один вопрос и — по рукам.

— Спрашивай.

— Ты действительно хочешь вернуться назад?

— Посмотрим. Еще вопросы есть?

— Нет.

— Давай руку. Чего дрожишь? — поймав руку напарника, засмеялся Подольский. — Наше задание пустяковое. В бой не ввязываться. И мост рванем только в том случае, если нет охраны.

— Я этого не знал.

— Теперь знай.

— А чего я еще не знаю?

— Коридор на выход. Но тебе его и не надо знать.

— Он на карте помечен?

— Нет. — Подольский остановился и подождал, когда Гордон догонит его. — Так что не вздумай выстрелить мне в спину. — И снова засмеялся своим жестким смехом, который не выражал никакой радости.

Накрапывал дождь. Ветер рванул из-под ног клоки соломы и понес по жнивью. В поле было холоднее, чем в лесу. Но на ходу было все же жарко. Гордон потрогал револьвер, лежавший за пазухой, и сказал:

— Ты думаешь, группа Самарина перестрелялась?

— Тише.

Они подошли к огородам, залегли в бурьяне, прислушались. Пахло полынью, росой и укропом. Дождь пошел сильнее. Ветер утих. Деревня будто вымерла.

— Подольский, — позвал Гордон, — если Самарин сдался или попал в плен и если карту с маршрутом он не успел уничтожить, то в деревни нам входить нельзя. Во всех деревнях, по всему маршруту могут быть засады.

— Эта деревня не входила в маршрут Самарина.

— А что нам в таком случае здесь делать?

— Ночевать. Ночевать мы будем в лесу или в стороне от маршрута группы Самарина. Эта деревня вполне подходит для ночлега. Если нам здесь не помешают.

Это было уже не первое задание Подольского за линией фронта. Но впервые он шел командиром группы. Вопросы Гордона насторожили: напарник что-то задумал. Но и сам он теперь боролся с нахлынувшим смятением: вот он наконец-то в расположении своих, без присмотра, сам себе командир, можно выйти к первому попавшемуся посту, все рассказать, ведь на нем нет крови. Не стрелял он ни пленных кавалеристов под Всходами, ни партизан во время зачисток лесов. Но зачтется ли там это? Зачтется, скорее всего, другое. То, что он дезертировал из Красной Армии, что добровольно вступил в казачью сотню, которая оказалась вовсе не сотней, а карательным отрядом, что теперь и вовсе служит в русской роте специального назначения, которая на самом деле является абвергруппой под названием «Scwarz Nebel» — «Черный туман». Группа пока в стадии формирования, и чем им прикажут заниматься, какую работу выполнять, еще не до конца ясно. Но, судя по первым заданиям и по тому, что включено в программу обучения, заниматься придется диверсиями, глубокой разведкой, проведением карательных акций в партизанских районах. Смирнов знал настроение добровольцев. Большинство из них действительно поверило тому, что пишут в листовках: сдавайтесь, штыки в землю, переходите на нашу сторону для борьбы с большевиками против райкомов и колхозов. Бей жида-большевика, морда просит кирпича… Но действительность оказалась иной. Никакой Русской освободительной армии нет. Немцы, которые формируют в ближнем тылу русские роты, к фронту их близко подводить и не думают. Всюду суют нос. Проводят регулярные проверки, иногда похожие на обыски. Используют как спецкоманду для выполнения всяких грязных дел. Легко сказать: перейти к своим… Один раз он уже пытался это сделать. Ничего не вышло. Полуживого в лесу подобрал немецкий патруль. Когда очнулся, увидел, что кругом лежат и стоят оборванные, заросшие многодневной щетиной люди в красноармейской форме. Вонь, смрад, стоны раненых. Когда погнали колонной дальше, окликнул переводчика. Тот сразу все понял. В дороге его отделили от колонны, посадили в телегу и повезли в другую сторону.

Кто я теперь, думал Подольский, слушая за спиной хруст шагов напарника. Когда-то, еще год назад, был курсантом Подольского пехотно-пулеметного училища Степаном Смирновым. А теперь? И кто он, этот бывший боец Красной Армии Галустян по кличке Гордон. Замашки-то не рядового солдата. Да и армянином от него не пахнет… Все мы тут со смутным прошлым, о котором никто никому не рассказывает. Большинство таких. Редко кто верит Радовскому. Господин майор, похоже, и сам не особо верит в то, что говорит перед строем и в учебных классах. Новая Россия… Без большевиков и немцев… Это каким же образом? Главное, что никто в роте не задает ему этих трудных вопросов. Значит, ответ у каждого свой. А то, что скажет Радовский, никого не волнует.

Они подошли к деревне. Рассветало медленно, как рассветает в непогоду. Но даль уже проступила: сонное сжатое поле, склоном уходившее в пойму небольшой речушки, на той стороне обрамленное хмурым лесом, ближе к дворам, за самыми огородами два стожка, между ними почерневший, придавленный узкими тележными колеями проселок в две колеи. Куда он ведет?

— Подождем здесь, — сказал Подольский и достал карту.

Нужно было сориентироваться, чтобы определить дальнейший маршрут.

— Ну что, Подольский, где мы? Правильно хоть нас выбросили?

— Правильно. Если эта деревня называется Малый Хутор, а речка Ржанка, то вон та дорога уходит как раз на Большой Хутор. Там — первый мост. Там — шоссе.

— Хорошо ориентируешься, Подольский.

— Чему учили…

— В Подольске, что ли? — кусая соломинку, как бы между прочим поинтересовался Гордон. — Или там?..

— И там, и там. А вот где, Гордончик, тебя учили?

— Там же, где и тебя, — усмехнулся Гордон.

— Меня? — Подольский достал бинокль и некоторое время смотрел на крыши деревенских дворов, на околицу, на сарай возле речки. — Меня учили в Подольске. А тебя?

Гордон вскочил на колени, сунул руку за пазуху. Но Подольский тут же сбил его на жнивье, придавил к земле, перехватил руку и до хруста выкрутил ее.

— Тихо.

В это время из глубины деревни раздался ровный стукоток мотора, и через мгновение на околице показался мотоцикл с коляской. Мотоциклистов было двое. Один, в танкистском шлеме и черном комбинезоне, сидел за рулем и о чем-то громко говорил своему товарищу. Тот болтался в люльке, видимо, еще хорошенько не проспавшись.

— К девкам ездили. Живет же, гвардия…

— Руку, с-сволочь, сломал… — скрипя зубами, стонал Гордон.

— Руку — не шею.

— Ты что имеешь в виду? — сразу насторожился Гордон.

— А ничего. Лежи тихо, отдыхай. Еще раз дернешься, придушу. И прикопаю. Понял? Понял, говорю? — И Подольский грубо толкнул Гордона.