Горячая купель

— Слева — к бою! — загремела в тишине команда.

Солдаты, еще не понимая, в чем дело, бросились в канаву и залегли, спешно приводя оружие в боевую готовность.

Свет зари все настойчивее пробивался из-за Одера. Приглядевшись, в редком лесу можно было заметить фигуры фашистов. Никто из офицеров не подавал команды «огонь», потому что враг вел себя довольно странно: бежит прямо на наш боевой порядок редкой цепью и — ни единого выстрела. Уж не сдаются ли? Но тогда почему не бросают оружия, не поднимают рук?

А немцы между тем перешли с бега на шаг, перестали прятаться за деревьями и шагали в полный рост. Они были вооружены автоматами и ручными пулеметами. Батов разглядел лицо ближнего немца, сплошь заросшее серой щетиной.

— Приготовиться! — негромко скомандовал Седых, но команда оказалась излишней. Все наблюдали за фашистами с таким напряженным вниманием, что достаточно было первому из них вскинуть автомат, как с обеих сторон, будто лопнул воздух, — раздались сотни выстрелов.

Гитлеровцы падали и отползали за деревья, не приостанавливая огня. Через несколько минут перестрелка начала стихать, потом прекратилась. Потянулись долгие секунды... И вдруг вражеская цепь снова поднялась, правда, теперь она стала реже. И, прежде чем успели прозвучать выстрелы с той или другой стороны, гитлеровцы дружно выкрикнули одно слово: «Штеттин!» И рванулись вперед. Чего хотели они достичь своей выходкой — трудно сказать. Ответить на этот вопрос было уже некому: после прекращения стрельбы никто из них не поднялся.

— И откуда они тут взялись? — громко рассуждал Чадов. — Да ведь ошалелые какие-то: прут на рожон — и все тут!

Фашисты, видимо, хотели пробиться к Штеттину. Но почему они с таким отчаянием бросились на полк, когда можно было переждать и свободно продолжать путь? Правда, без помех они прошли бы лишь до следующей дороги, а там столкнулись бы с нашими войсками.

Но на войне как на войне. Иногда трудно бывает понять не только действия противника, а и ближайшего соседа.

Когда солдаты поднялись, Батов увидел, что на дне канавы остался Боже-Мой. Поперек его коленей недвижно лежал неразлучный друг. Батов подошел к ним. У раненого из виска сгустками падала кровь. Сдернув с головы пилотку, остановился возле них.

— Милый-Мой, Милый-Мой! — твердил друг с дрожью в голосе. — Да как же это так-то? Берлин уже почти на виду, домой скоро, а ты нас покинул...

— Ох, не могу! — послышалось впереди.

Недалеко от дороги, у крайней сосны, Верочка Шапкина пыталась поднять кого-то. Батов поспешил ей на помощь. Но ни его, ни ее помощи там уже не требовалось. Верочка щупала пульс, держа безжизненно вытянутую руку Юры Гусева. И как ни пыталась она уловить биение жизни в еще теплой руке — жизни не было...

17

За Одером наши войска сломали последнюю хорошо организованную оборону фашистской цитадели. Всюду бродили остатки разбитых подразделений и целые части фашистской армии, оторванные от своих соединений.

Шагая по дорогам, солдаты видели по дорожным указателям, как сокращается расстояние до Берлина. Однако в один из дней они заметили, что указка своим острием направлена им навстречу, и расстояние до Берлина не уменьшилось, а увеличилось.

* * *

Полк идет по просторам Мекленбургской земли. Преодолеваются в короткий срок большие расстояния, но противник в страхе бежит еще быстрее. Деревни пустые стоят, целехонькие, в иных даже пуля не коснулась ни одного дома. Пулеметчики обзавелись импровизированными тачанками, используя рессорные пролетки, на которых сзади, выше сиденья, укрепляли широкую доску, ставили на нее два пулемета и пристегивали их за катки ремнями. Расчеты ехали на тачанках. В ротах осталось совсем немного людей. Пополнения никто не ждал, да оно и не требовалось.

Лес возле дороги часто сменялся полями, а поля — снова лесом. Трава на обочинах и на межах зеленая, свежая, шелковистая. Ветра нет. Жарко. Душно. Весна в полном разгаре. Земля томится в ожидании человеческого труда, ждет сеятеля. Но его нет.

Впрочем, вон, далеко впереди, у лесной опушки, трудится одинокий пахарь. Гнедые упитанные кони дружно шагают вдоль борозды, помахивая короткими пушистыми хвостами.

Но вот пахарь закончил борозду, развернулся и увидел колонну солдат. Он поспешно выпряг лошадей, вскочил на одну из них, а другую взял за повод, галопом поскакал вперед и скрылся в лесу.

Когда полк поравнялся с полоской земли, где остались брошенные хомуты и плуг, кто-то из солдат не выдержал. Выскочил из строя, подбежал к хомутам, пощупал потники подхомутников, крикнул весело:

— Тепленькие! А зачем это он хомуты-то бросил! Вот чучело!

И в самом деле, можно было отстегнуть постромки, оставив лошадей в хомутах, и уехать от плуга. А лучше бы всего продолжать работу: никто бы его не тронул. Но уж так ведется с незапамятных времен: на войне есть только свои и чужие. Видимо, велика была тяга к земле у этого пахаря, коли выехал в поле один в такое время.

Головная походная застава движется быстро, но соблюдаются все предосторожности. По бокам дороги — лес. Асфальтовая полоса уходит на запад, то спускаясь в лощины, то поднимаясь на пригорки. Впереди стало светлее. Там оборвалась полоса густого леса. На пригорке, посреди дороги, ясно очерченный на фоне голубого неба, остановился солдат передового дозора и подает сигналы. Он что-то заметил.

— Батов, разберись, в чем там дело, — приказал старший лейтенант Поддубный — начальник походной заставы.

Придерживая рукой пистолет, чтобы не бил по бедру, Батов помчался к дозорному. Тот сошел с дороги в канаву и пристально смотрит в бинокль.

— Что заметил? — спросил Батов, подбегая к нему.

Лесная стена обрывается здесь же. Отсюда дорога скатывается вниз, в лощину. Далеко тянутся не засеянные в этом году поля. А дальше, как на ладони, — небольшой городок. Видны улицы, площади.

— А вы сами побачьте, — усмехнулся солдат и подал бинокль.

Даже простым глазом Батов заметил на ближайшей площади большой темный четырехугольник, а когда поднес к глазам сильный бинокль, разглядел, что квадрат этот состоит из немецких юнкеров. В полной форме, со знаменами. В первых шеренгах стоят офицеры. Перед фронтом знамен растянут огромный белый флаг, закрывший весь угол каре. Радостно екнуло сердце. Неужели опомнились, не хотят напрасного кровопролития?

— Нигде такого не бачил, — говорил солдат. — Аж не верится, чтоб так организованно сдались!

— Доложи Поддубному, что гарнизон города выбросил белый флаг, — приказал Батов, не отрываясь от бинокля и продолжая «прощупывать» улицы. Ни машин, ни людей — пусто. Если бы не было на площади этого живого квадрата, можно подумать, что город вымер.

Юнкерский квадрат стоит спокойно. Перед рядами одиноко прохаживается офицер...

Батов не сразу заметил, что сюда, на опушку леса, подтянулась вся застава. Скоро здесь появился командир полка с группой офицеров. Слух о предполагаемой сдаче гарнизона распространился моментально по всему полку, и каждому хотелось узнать подробности.

Уралов внимательно смотрит в бинокль, офицеры перекидываются репликами...

— По-моему, можно подавать, так сказэть, команду к движению? — не то спросил, не то предложил майор Крюков, пытаясь заглянуть в глаза командира, прикрытые биноклем.

— Не верится, чтобы они так поумнели, — проговорил Уралов, не обращая внимания на Крюкова. — Батов! Поедете к ним парламентером. Возьмите Гециса переводчиком и кого-нибудь из своих для связи.

Батов хотел взять с собой Чадова или Оспина, но Поддубный запротестовал:

— Да ты что? Самого не будет и младшего командира забираешь! Так же не можно, чтоб взвод совсем без командиров остался.

Пришлось взять Крысанова.

Подъехал Гецис на рыжем низкорослом коньке, ведя еще двух оседланных. Вид у него — никак не боевой и вовсе не бравый. Пилотка, чтоб не слетела при езде, натянута почти до ушей. Гимнастерка спереди сбилась складками, брюки из широких голенищ подались кверху. А щеки, как ни часто брил их Гецис, все время покрыты густой черной щетиной.

— Гецис, Гецис, — раздраженно процедил Крюков. — Ну приведи же себя в порядок! Ведь тебя немцы испугаются.

— Скорее всего, — улыбнулся командир полка, — раздумают сдаваться, когда увидят такого победителя.

Гецис спешился. Переобулся, заправил брюки в голенища, разогнал складки на гимнастерке. Крысанов проверил подпруги, укоротил стремена, чтобы Гецису удобнее было сидеть

Наконец все готовы, в седлах. Батов в середине, Крысанов и Гецис — по бокам.

С пологого ската поехали легкой рысью, а в лощине пустили коней галопом. Встречный ветер бьет в лицо. Город вырастает перед глазами. Уже не видно ни улиц, ни площадей — все загораживают дома окраины.

— Стойте! — закричал приотставший Гецис. — Подождите!

Батов придержал коня, оглянулся. На горе — группа людей. Сверкнул луч, отраженный от линзы бинокля. Оттуда за ними наблюдали свои.

— Парламентерам, наверное, тоже полагается иметь белое знамя, — сказал, подъезжая Гецис.

— Это зачем?

— Ну, показать им, что у нас... что мы едем договариваться...

— Поедем немного потише, — сказал Батов, — надо держаться вместе, не отставать.

— Хорошо, я постараюсь, — скорбно пообещал Гецис. Бедняга с трудом держался в седле. Вид у него — мученический. Он с горечью признался, что никогда раньше не ездил верхом.

Но трястись неспешным аллюром пришлось недолго. Въехали в улицу. Справа, где-то в другом конце квартала, ухнул одиночный выстрел, настороживший всадников. В мертвой тишине гулко цокали конские копыта, и выстрел прозвучал непривычно громко. Надо проскочить до площади по возможности скорее.

— Гецис, не отставать! — крикнул Батов и пустил коня галопом.

Слева, совсем недалеко, раздались две короткие автоматные очереди. В нескольких шагах впереди на мостовой мелькнули дымки рикошетов. Крысанов выдернул из-за спины автомат.

— Не стрелять! — предупредил Батов и, оглянувшись, увидел в руке Гециса трепещущий белый платок. Заметив сердитый взгляд офицера, тот торопливо засунул платок в карман.

Наконец показался угол площади. Батов осадил коня, приказал товарищам привести себя в порядок.

На площади, как только всадники выехали из-за угла, произошло движение. Старший офицер подал команду — ряды выровнялись, каре застыло. Древки знамен замерли, полотнища чуть шевелятся от ветра. Парламентеры подъехали шагом в ряд. Наступила торжественная тишина.

От строя отделился седой, еще стройный, но с дряблым лицом полковник. Он пошел к Батову строевым шагом, смешно напружиниваясь, вскинул руку под козырек фуражки с высокой тульей и, не дойдя до парламентеров добрый десяток шагов, начал докладывать.

Батов на секунду растерялся: отвечать или не отвечать на приветствие фашистского полковника? Как в этом случае должен поступить парламентер? Но рука, будто сама собой, повинуясь воинским правилам, поднялась к виску. Сверху глядя на полковника, Батов слушал доклад, показавшийся ему очень длинным.

Гецис добросовестно переводил:

— Юнкерское училище германской армии в полном составе, н-да, за исключением бежавших — как он выразился — начальника училища, двух офицеров и четырех юнкеров, сдается на волю и милость победителя, как выразился он.

Батов, опустив руку, спросил:

— Какие войска, кроме училища, находятся в городе?

— Никаких войск в городе больше нет.

— Предлагаю лично связаться с нашим командованием.

Батов приказал Гецису спешиться и отдать коня полковнику. Один из офицеров выскочил из передней шеренги, чтобы помочь полковнику сесть на рыжего конька, но тот досадливо отстранил офицера и не по годам легко поднялся в седло.

Сопровождать немецкого полковника к Уралову Батов послал Крысанова. Солдат было взял автомат наизготовку, но, увидев осуждающий взгляд взводного, неловко поправил ремень автомата и опустил его на грудь.

— Тебе приказано со-про-вож-дать, а не конвоировать полковника, — строго сказал Батов. — Понятно?

— По-онятно, — протянул Крысанов. — Его пришибут дорогой-т, а мне отвечать за него?

— Переведи ему, — сказал Батов Гецису, кивнув головой на полковника, — что дорога не безопасна, нас обстреляли.

Гецис перевел это и добавил, где и как обстреляли. Полковник обратился к своим офицерам, и человек десять с пистолетами бросились прочесывать улицу.

— Ну, ком, ком! — пытался объясниться Крысанов на понятном полковнику языке и кивнул головой в сторону улицы, по которой предстояло им ехать, и по-русски добавил: — Поехали, говорю, нечего тут прохлаждаться-то!

Полковник прекрасно понял его, и они шагом направились в угол площади.

Батов не мог положиться на эту мирную тишину, довериться ей. Впервые пришлось ему находиться среди такого количества врагов, не желающих воевать. Он спрыгнул с седла, отошел к зданию училища.

Офицер, только что пытавшийся помочь своему полковнику сесть на коня, завел разговор с Гецисом...

— Товарищ младший лейтенант, они спрашивают, м-м, что их ожидает с приходом нашего полка? — спросил Гецис и сам же предположил: — Я думаю, всем им сохранят жизнь, н-да. Ну, может, возьмут в плен.....

— Ни черта их не ожидает, — сердито бросил Батов, — кроме вольной воли. Кто сейчас возиться с ними станет!

Он прошел к воротам училища, привязал коня за железную решетку и сел на невысокую мраморную тумбу, с которой был сброшен бюст Гитлера, валявшийся тут же, под парапетом ограды.

Ряды и шеренги в каре постепенно перепутываются, юнкера оживленно разговаривают, спорят.

У ворот появился пожилой немец в смятой старенькой кепке и черном рабочем пиджаке. Немец обошел вокруг коня, погладил его по крупу, потом звонко хлопнул по седлу и что-то сказал Батову.

Пришлось позвать Гециса.

— Чего он толкует?

— Н-да. Он говорит, что лошадка у вас неплохая, а седло для офицера такой победоносной армии, как он выразился, не годится.

Седло действительно было старое, облезлое. В нескольких местах обшивка протерлась до дыр.

— До конца войны недолго, — безразлично ответил Батов, — дотерпит.

— Зачем дожидаться конца войны, — удивился немец, — когда седла здесь, рядом!

Он, оказывается, работал дворником в этом училище и знает все о местах хранения имущества.

— На чердаке вот этого здания — целый склад новеньких седел и всякого обмундирования, — и добавил заговорщицки, приближаясь к уху Гециса, будто открывал великую тайну: — Немецкой армии ничего не надо. Ее нет!

Последние слова Батов хорошо понял и без переводчика, а узнав о складе седел, заинтересовался. Он еще раздумывал, сходить ли посмотреть или доложить командиру полка, а там и без него разберутся, но дворник настойчиво звал его за собой. Батов пошел за ним.

Вестибюль. Коридоры. Распахнутые двери учебных классов. Гулкая пустота и тишина.

— Вот здесь, здесь! — показывает немец на лестницу.

Батов не торопясь полез по крутой широкой лестнице вверх, а немец вернулся во двор.

В нос ударило стоялым чердачным воздухом. Тишина. Полумрак. Остановился на последней ступеньке, всмотрелся в мрак чердака. Недалеко от печной трубы, между подстропильными балками, — гора седел. В дальнем углу, упираясь под самый скат крыши, высятся два одинаковых штабеля. Кажется, обмундирование. Перевел взгляд направо и заметил, что за другой трубой тенью мелькнуло что-то темно-серое. Стало жутко. Положил руку на пистолет, не вынимая из кобуры, замер. Прислушался. «А не устроил ли немец западню?»

— А ну, выходи, кто там прячется!

Он поднялся на последнюю ступеньку лестницы, взял пистолет наизготовку.

Послышался не то визг, не то писк, мало похожий на человеческий голос. Батов осторожно заглянул за трубу.

На балке сидела женщина. Ее колотил смертельный озноб. Вся она была какая-то серая. Пепельно-серые спутанные волосы, серое лицо, изрезанное глубокими морщинами, серые блеклые глаза, серое платье без рукавов, похожее на мешок с отверстиями для рук и головы.