Горячая купель

Так вот она и осталась вдовой за месяц, кажись, до войны. Милиция наехала, в каталажку ее увезли. Спросы да допросы по всей деревне. Нюрку недели через три домой отпустили. А тут война зачалась. Так и не стали ее судить... А я, как узнал про то, что одна-то осталась, опять в деревню прибыл... Ну, понятно, встретились. Виноватой она себя называла. Прости, говорит, теперь уж с тобой на всю жизнь. Да и я не серчал больно-то: от души ведь она это, без обману, как есть. Честная она, Нюрка-то. Свадьбу играть собирались, да в армию вот меня призвали... Теперь ждет...

— Кто тут у вас Батов? — обратился к рассказчику батальонный почтальон.

— Я Батов. Что нужно?

Солдат сунул руку в свою сумку, смутился.

— Извините, товарищ младший лейтенант, — сказал он, краснея, — не доглядел, когда письма на роту отдавал. Вот тут ваше осталось.

Батов взял тоненький треугольник из одного тетрадного листа в клеточку и, развертывая его, отошел от солдат за палатки. Прочитал: «Добрый день или вечер, — писал соседский мальчишка Шурка, ученик четвертого класса. — Здравствуй, дядя Алеша. Письма от тебя мы не дождались еще, а уж приспело время писать новое. Мама твоя, Овдотья Васильевна, шибко хворала, да прописывать тебе об этом не велела. А теперь померла, и вчерась мы ее похоронили». Буквы запрыгали и расплылись, белый листок закачался облачком и превратился в огромное туманное полотно, за которым скрылись и палатки, и люди, и весенний лес. Даже яркое солнце покрылось белесым туманом. Батов поморгал глазами — снова разглядел буквы: «Могилка ее рядом с твоим папашей, Тимофеем Алексеевичем. Сделали все, как надо. А ты, дядя Алеша, не печалься, бей фрицев и приезжай к нам жить, как домой...».

Дальше Батов не мог читать, зажал в кулаке этот горький листок, исписанный детской рукой, и пошел между соснами... Куда? Не все ли равно! Шагал, как во сне, не чувствуя ног, будто окаменевший, тяжело плыл в тумане.

Где-то в подсознании рисовалась опустевшая родная изба. И вся далекая крошечная деревушка тоже виделась пустой, безлюдной, вымершей, тихой. Она покачивалась в лучах яркого весеннего солнца, трепетала в туманных испарениях, готовая исчезнуть.

То очень ярко, точно живая, перед глазами появлялась мать. Она неторопливо возилась у печки с вечными своими чугунами, горшками и кринками. Сгорбленная, не разгибаясь, сухой потемневшей рукой поправляла серый бязевый платок на голове, тянула его за концы и прятала под него седые пряди волос...

— Товарищ младший лейтенант! — донеслось откуда-то издалека. Остановился.

— Товарищ младший лейтенант, — повторил Вася, забегая вперед. Он было улыбнулся, но, заметив состояние Батова, договорил виновато: — Совсем чуть не догнал, едва нашел тебя... Куда ушел? Товарищ старший лейтенант искать велел. На собрание, говорит, скорей надо.

Батов молча побрел за Васей, постепенно ускоряя шаги, чтобы не отставать. Мысли его начали двоиться, перебивая одна другую, путались. Он силился приободриться, привести себя в порядок хотя бы внешне, но не мог. От этого еще больше пухли на висках вены, и оглушительными ударами молота колотился пульс: т-тах! т-тах! Шуркиным жалобным голоском голову сверлили два слова: «Овдотья Васильевна». Шли быстро. Потом, замедлив шаги, связной показал рукой правее лагеря и, сказав: «Вон там они», повернул к своим палаткам.

Возле сваленной ветром сосны сидели коммунисты батальона. Кто-то оглядывался и махал рукой Батову, торопя его. А он спешил изо. всех сил, почти бежал, но двигался, казалось, непростительно медленно.

Замполит, пожилой капитан Соколов, стоял у комля сосны, прижимая рукой бумаги к корявому стволу. Он пристально смотрел на приближающегося Батова. Обратил внимание на его растерянный вид, но ничего не сказал, только сильнее нахмурил черные широкие брови.

— Вот, полюбуйтесь на своего рекомендованного, товарищ старший лейтенант Седых, — резанули слух слова майора Крюкова. — Он не соизволил, так сказэть, даже своевременно явиться на собрание. Коммунисты всего батальона должны его, видите ли, ждать.

Эти слова, как обухом, ударили Батова. Перед глазами расплывались темные масляные пятна.

— Он объяснит свое поведение, — не очень уверенно возразил Седых.

Прочитана ли была биография Батова до его прихода или ее читали при нем, он не слышал. Очнулся только тогда, когда, дружески подбадривая, Гусев вывел его перед сидящими и оставил около капитана Соколова.

— Вот теперь можете задавать вопросы товарищу Батову, — объявил председатель и посмотрел на Крюкова. Тот не заставил себя ждать:

— Мне все-таки не понятно, почему младший лейтенант опоздал на собрание?

— Я извиняюсь, — через силу выговорил Батов, чувствуя, будто рот забит ватой. Он с трудом подбирал слова, чтобы коротко объяснить товарищам, что с ним произошло.

А до слуха, как из глубины колодца, долетели нетерпеливые слова Крюкова:

— Извиняться вы можете перед барышней, а здесь партийное собрание, так сказэть. Надо объяснить причину!

Батов окаменело стоял перед людьми.

— В чем дело? — спросил Соколов мягко и с тревогой в голосе. — Что это у вас за бумага?

Только тут, взглянув на свои руки, Батов увидел, что письмо так и осталось зажатым в руке. На какое-то мгновение сам себе показался смешным, но от этого легче не стало.

Молча протянул письмо. Капитан, мельком взглянув на адрес и первую строчку, спросил:

— От племянника, что ли?

— Нет... от соседа.

— Можно прочитать?

Соколов быстро пробежал взглядом по листку, осторожно свернул его, отдал Батову. Все смотрели на замполита.

— Когда вы получили письмо? — спросил он.

— Вот только что...

— Я считаю, — обратился Соколов к собравшимся, — что причина опоздания товарища Батова вполне уважительная. А вам, — повернулся он к Крюкову, — я дам исчерпывающий ответ после собрания...

— Растолкуем общими усилиями! Чего тянуть, — как всегда, резко сказал комбат Котов, поводя орлиным взглядом в сторону Крюкова.

Или Крюков на самом деле не понимал состояния Батова, или, желая как-то оправдать свое поведение, делал вид, что не понимает. Он еще хотел что-то спросить, но Соколов опередил его:

— Прошу вопросы по существу, товарищи.

— Какие там еще вопросы! — вскочил на ноги Котов. — Биографию все слышали, она у него написана подробно. Остальное известно из рекомендаций, да и так знаем. Сейчас главный и самый верный критерий оценки человека — его поведение в бою. Дай бог каждому так действовать, как он в Данциге. К чертовой бабушке всякие придирки! У меня есть предложение — принять.

— Так, есть еще вопросы? — выяснял замполит.

— Нет! Нет! — послышалось из рядов. — Давайте кончать!

— Тогда кто желает высказаться?.. Поступило предложение принять товарища Батова кандидатом в ряды вэ-ка-пэ-бэ. Еще какие соображения будут?... Садитесь, — обратился он к Батову.

— Нет других предложений! — крикнул Седых.

— Принять!

— Знаем этого человека!

— Какие тут еще соображения!

— Разрешите мне! — выкрикнул среди шума Крюков.

Он не дождался, пока ему разрешат, и начал, неторопливо подбирая слова:

— Я предлагаю воздержаться от приема младшего лейтенанта, так сказэть, в кандидаты партии...

— По личной неприязни? — не выдержал комбат.

— Прошу не перебивать, — спокойно заметил Соколов.

— Повторяю, я предлагаю воз-дер-жаться. И совсем не по личным мотивам, капитан. — Крюков холодным взглядом стрельнул в комбата. — Кроме того, младший лейтенант — невоспитанный человек. Нарушает военную дисциплину, вступает в пререкания со старшими, грубит. В полк явился один, без команды, ночью. Подумайте хорошенько, товарищи коммунисты, кого вы принимаете в свои ряды. Надо еще проверить такое сложное, так сказать, стечение обстоятельств. Кроме того...

— Лучше скажите, почему задержана награда Батову? — вскипел Седых. — Я буду жаловаться.

— Я объясню, — милостиво согласился Крюков. — Кроме того, у вас в роте, старший лейтенант, все недисциплинированны, вместе с командиром роты. Это видно по вашему поведению здесь. А два ваших пьяных взводных командира увернулись от суда по делу Кривко только из-за счастливой случайности. Вот почему мною задержаны их наградные листы. Вам теперь ясно, старший лейтенант? И, наконец, он даже умудрился опоздать на свое первое, так сказать, в жизни партийное собрание. Скажите, товарищи коммунисты, кто-нибудь из вас опаздывал на свое первое собрание? А мы теряем время, ждем его...

— Ну, и могли бы не приходить и не ждать! — взорвался Котов. — У нас — батальонное собрание, обошлись бы без вас...

— Думаю, — продолжал Крюков, не обратив внимания на реплику, — думаю, что моих доводов будет вполне достаточно для полного обоснования моего, так сказать, предложения.

Он сел на свое место, достал большой носовой платок, вытер вспотевшее лицо и шею. Вокруг поднялся шум. Крюков не допускал мысли, что после его выступления среди присутствующих может найтись человек, способный опровергнуть его доводы.

Никаких опровержений действительно не последовало. Замполит поднял руку, призывая к порядку, дождался тишины и сказал:

— Мнения товарищей, кажется, вполне определились. Начнем голосовать или есть необходимость продолжить обсуждение?

— Голосовать!

— Прекратить прения!

— Ставьте на голосование!

— Ясно. Поступило два предложения: первое «за», второе «против». Голосуем по порядку...

Батов затаил дыхание: что скажут коммунисты? Они могут принять его, но могут и отвергнуть. Эх, лучше бы не позориться! Гусев-то правильно все объяснял, убедительно, да теперь, пожалуй, и сам не рад, что связался с таким...

— Кто за то, чтобы принять товарища Батова кандидатом в члены вэ-ка-пэ-бэ, прошу голосовать, — сказал замполит. Он было начал считать голоса, но увидел, что легче сосчитать тех, кто против, и прекратил счет. — Кто против?

Поднялись четыре руки...

Крюков растерянно оглядел серьезные, даже насупленные лица коммунистов батальона.

В глубине души Крюков признался себе, что неприязнь к Батову у него действительно есть, только не личная, как утверждал комбат Котов. Он отказывался понимать, как это — опытные коммунисты совершенно не принимают во внимание тягчайшие улики против младшего лейтенанта.

В штабе дивизии Крюков справлялся: выдавали ли направление Батову. Оказывается, выдавали, но и туда он прибыл без команды, тоже один. Неужели — еще случайность? Ну, могли же подкинуть разведчика с поддельным направлением! Свои подозрения Крюков высказал знакомому майору из отдела кадров дивизии, но тот, проверив направление Батова, посоветовал смотреть на вещи трезвее: муху принимать за муху, слона — за слона. Оставалось одно: обратиться в органы, которые специально занимаются такими загадками. Но это уж потом, если и командир полка не поддержит...

15

В нижнем течении Одер делится на два рукава. Западный, Вест-Одер, — довольно широкая судоходная река, а восточный, Ост-Одер, служит для сброса воды в море. По берегам насыпаны высокие, одетые в камень, дамбы. Они-то и не дают выплеснуться воде на обширную низину между рукавами.

Отступая, фашисты разрушили шлюзы в устье реки; и теперь, когда подует с моря, воду гонит назад. За короткую весеннюю ночь, если не стихнет ветер, из двух Одеров делается один, широкий. А вместо поймы видны лишь отдельные сухие бугорки, полосы дамб да редкие деревья, торчащие из воды.

Вот перед такой водной преградой стояли наступающие части Советской Армии. С севера из Свинемюндской и Штеттинской бухт пытались прорваться немецкие бронекатера, но наши артиллеристы не пустили их.

Бои в пойме продолжались уже не первые сутки. Противник вел огонь по переправам через Ост-Одер, мешал наводить мосты, а там, где они все-таки появлялись, стремился их разрушить.

Но на этот раз перед самым рассветом загремело так, что и бывалым солдатам показалось в диковинку. Немного севернее переправы, над рекой, выше сероватой мглы утреннего тумана то и дело взмывали разноцветные ракеты, и в их отсветах величественно клубился дым. Южнее невозможно было ни разглядеть, ни понять, что там делалось, — все скрывал сизый туман, только мелькали сполохи взрывов. А по верху все это перечеркивали красно-оранжевые стрелы снарядов гвардейских минометов. Позднее пошли наши бомбардировщики, выбрасывая свой груз на высоты за Одером. Там надолго смешалось все в дыму и копоти.

* * *

В лагере наступил обычный день. Солдаты чистили оружие, получали боеприпасы, набивали пулеметные ленты патронами. Старшина Полянов придирчиво осматривал амуницию, советовал, учил, приказывал. Он принес Усинскому сапоги, поставил их перед ним, сказал:

— На вот, примерь.

Усинский чистил пулемет и, как всегда, увлекся до самозабвения. Он протирал поворотный механизм, навернув на тонкую щепочку тряпку, и концом ее выковыривал грязь из самых недоступных мест. Не замечая старшины, Усинский старался заглянуть под поворотный круг, придерживая очки, мешавшие ему.

— Примерь, говорю! — повторил старшина громко и тронул его за плечо.

Усинский испуганно повернулся, увидел сапоги, заулыбался.

— Это мне, да? — спросил он быстро. — Мне, товарищ старшина?

— Тебе. Примеряй. А ботинки сдашь, понял?

— Все понял! — оживился Усинский. — Ох, и надоели мне эти обмотки, дьявол бы их побрал! — И, распутывая завязки, добавил: — Веревок не меньше, чем у лаптей.

— А ты над лаптем не смейся, — подал голос от своего пулемета Боже-Мой. — Лапоть, он тоже разный бывает. На праздничный лапоть поглядеть любо!

— Я, к счастью, не носил такой обуви, — ответил Усинский, сбрасывая ботинок, — даже не приходилось видеть. Только по картинкам знаю да на сцене издали видел. Извините, товарищ Боже-Мой, если я нечаянно задел ваши чувства.

— Чувствов к лаптю у меня никаких нету, — запротестовал Боже-Мой, — а обувка эта ста́ре твоего ботинка на много сотен лет, в ней мужик все революции прошел.

— А что, — спросил, усмехнувшись, Чадов, — бывали праздничные и будничные лапти? А парадных не бывало?

Боже-Мой раскладывал на масляной тряпке части пулеметного замка и не очень спешил с ответом.

— Видишь ли, — серьезно начал он, обращаясь только к Чадову, — будничный лапоть, он плетется из шести лык, и с одной подковыркой. Понятно, не так аккуратен. И веревочки у него мочальные, коротенькие, чтоб на работу недолго собираться, и онуча к нему — суконная либо старенькая холщовая... А праздничный, — оживился Боже-Мой, видно, многое напомнил ему этот рассказ, — праздничный лапоть плетется из двенадцати узеньких лычек, с двойной подковыркой, скрипит, что твой хромовый сапог! Веревочки у него длинные — изо льна либо из конопли. А портянки к нему — новые, холщовые, узором тканные. В такой скоро не обуешься. Вот и говорят, когда кто замешкается: чего ты как на свадьбу собираешься... Эх, как нарядишься!..

— Врешь ведь ты, — перебил его старшина. — Праздничных-то, поди, не застал уже. Не носили уж при тебе лапти-то по праздникам.

— Ну, сам-от, я, конечно, таких не носил, — признался Боже-Мой. Он знал, что Милый-Мой никогда не мешает ему рассказывать были и небылицы: где правду скажет, где и прибавит — все сходит. А тут пришлось поправиться: — Для праздника у меня сапоги были. А в детстве наряженных молодцов видал. Даже зависть брала!

Старшина, захватив ботинки Усинского, отправился по своим делам, а Боже-Мой теперь уже не мог остановиться:

— Это маленьким еще, года три мне было, увидел я следы на дороге. Клеточка ме-елкая-мелкая. Пошел к деду и прошу, чтобы сплел мне лапотки в такую клеточку. Дед мне самый изячный лапоток на мою ногу показал, а я все говорю — велика клетка. Сделай, говорю, такие, чтобы след был вон как на дороге сейчас видел. Пошли мы с дедом смотреть этот след. А дед-от и говорит: глупой ты, внучек. Это же в калошах кто-то прошел. Машина их делает из резины. А мыслимое ли дело из лык эдакую клетку! Потом уж, когда работать сам стал, первым делом купил я себе калоши...

— Где тут у вас младший лейтенант Батов? — громко спросил подбежавший связной.

— А вон сидит у палатки, пишет, — показал Боже-Мой. — А тебе зачем его?

— Командир полка требует срочно.

Батов поморщился при этом известии, свернул бумагу, сунул в полевую сумку, а когда ушел связной, проговорил недовольно:

— Еще какие-то новости.

— Никаких новостей, — отозвался Седых, выскребая безопасной бритвой густую щетину под подбородком. — Объясняться, наверно, придется. Рапорт я подал.

Расправив гимнастерку под ремнем, Батов смахнул с колен приставшие хвоинки и решительно направился к штабу полка.