Ведь мне по городу петлять
Так грустно одному.
Ты улыбнешься мне слегка,
А я скажу «Привет!»
Но не везет, увы, пока:
Тебя все нет и нет.
С тобой по множеству причин
Встречаться нелегко:
Не любят девушки мужчин
В кроссовках без шнурков.
Пожалуй, я домой пойду:
Ночь быстро пролетит,
А завтра — вдруг предлог найду,
Чтоб в гости к вам зайти?
8. Палубный матрос
Только тот, кто трудится от зари до зари ради куска хлеба, может обладать священной ненавистью и волей к борьбе за свободу.
Неприятности — животные стайные, они не любят охотиться в одиночку.
Тихо и спокойно жил я в притоне, заботился о чистоте городских улиц, писал стихи любимым девушкам. По вечерам участвовал в высоконаучных дискуссиях о Проблеме Вороны, купался в море или считал с велосипеда птичек. Но зимний ветер уже готов был перелистнуть страницу в книге моей жизни.
Проблема Вороны в тот год занимала лучшие умы Эйлата. Домовая ворона — обычный спутник человека в тропиках Азии. Там она считается вредителем, вором и разносчиком заразы. За год до моего приезда в Эйлат несколько пар птиц залетели сюда из Аравии, поселились возле торгового центра и потихоньку стали размножаться. Поскольку было их совсем мало, они автоматически попали в список особо охраняемых видов. Но мой друг Шари и все, кому приходилось бывать в Индии или Индокитае, пришли в ужас и требовали немедленно перестрелять ворон, пока это еще можно сделать.
Я как-то не замечал, что с каждым вечером число участников спора растет, пока Реувен не огорошил меня известием, что свободных нар в притоне не осталось и мне пора искать себе жилье.
В тот же день у нас с Пашей была первая получка на дворницкой работе, и Эли выплатил нам вдвое меньше, чем обещал. Я бы, конечно, не стал переживать из-за разницы в сотню баксов, но для Паши это было катострофой
— ведь в Тбилиси его ждали в буквальном смысле голодающие жена и дети.
До тех пор мы мало общались с коллегами по метле и совку, но как раз за день до злополучной зарплаты я неожиданно стал душой коллектива. Получилось это вот как.
Я написал маленький стишок под названием «Песня эйлатского дворника» и передал Ане через Пашу. Он не утерпел и показал его парню с соседнего участка, тот — еще кому-то, и на следующее утро я оказался в центре общего внимания. Теперь я чувствовал, что только на меня может рассчитывать Паша в трудную минуту. После работы я собрал ребят и призвал к всеобщей забастовке.
Оказалось, что у каждого были на Эли свои обиды, к тому же народ в основном был такой, которому терять нечего, кроме своего цирроза. И началась первая в истории Эйлата забастовка дворников. Продлилась она неожиданно долго — на час больше суток.
Позже я узнал, что в муниципалитете был страшный скандал и Эли едва не уволили.
Он выплатил нам все, что должен был, но при этом пообещал до конца месяца полностью сменить штат. А нас с Пашей он уволил на следующий день. Вечером того же дня «Песня Эйлатского дворника» появилась в русскоязычной газете, которая выходила на двух полосах гордым тиражом в сто экземпляров. Еще день — и стишок перепечатала одна из двух больших газет Эйлата, естественно, в переводе на иврит и с подробной статьей о героической забастовке обманутых олим хадашим (новых иммигрантов). Вождем восставшего пролетариата назвали меня, хотя и переврав фамилию.
До тех пор Анечка упорно продолжала не обращать на меня внимания, тем более, что после нашей встречи на КПП Лева купил ей мотоцикл. К счастью, у нее не было прав. Теперь, когда я стал городской знаменитостью и народным героем «русского»
населения, девочка стала, по крайней мере, со мной здороваться с нормальным выражением лица.
В остальном мое положение было довольно гнусным: я разом потерял дом и работу.
Пришлось поселиться в шикарном склепе на городском кладбище, о чем, к счастью, газеты не пронюхали.
Тут я повстречал на улице Володю, Бениного друга, университетского преподавателя английского. Он был так рад встретить человека, интересующегося сравнительной лингвистикой, что пригласил меня пожить у себя дома два-три дня. Больше всех, конечно, был счастлив его сын Сережа, который никак не мог забыть чудесные кратеры на Луне.
Мне было ужасно неудобно, поскольку жизнь у них была очень тяжелая. Володя работал токарем в нефтяном порту, а его жена — кассиршей на японской фирме, занимавшейся выращиванием водорослей в соленых озерах Аравы. Когда поздно ночью они приходили с работы, то казались разведчиками, проведшими день в недрах вражеского генштаба.
— Ну как, благополучно?
— Да, сегодня обошлось. А у тебя как?
— Вроде все тихо.
Еле-еле проглоченный от усталости ужин — и отбой. Чем они питались, когда меня не было и ужин готовить было некому, не знаю. Смотреть, как мучаются такие отличные ребята, было выше моих сил, но тут мне как раз удалось осуществить свою мечту. Я устроился сразу на две работы: на одной мне платили за то, что я спал, а на другой — за то, что ел. К тому времени я уже понял, что в Израиле зарплата обычно обратно пропорциональна интенсивности труда.
Рони Малка по старой памяти рекомендовал меня сторожем в туристский центр, а знакомый хиппи подсказал, что на одну из прогулочных яхт нужен палубный матрос.
Поскольку я не стал скрывать, что ходил на яхте с контрабандистами по Средиземному морю, капитан не мог не взять такого опытного моряка.
Теперь я вел странную жизнь. Дома у меня как бы не было, вещи частью хранились у Бени в Хай-Баре, частью в шкафчике в Турцентре. Ночевал я на диване, и единственной моей заботой было услышать, как часа в два ночи подъедет полицейская машина. Если бы копы застали меня спящим, настучали бы начальству.
Единственным развлечением был большой морской аквариум с коралловыми рыбками.
Наблюдая за ними ночи напролет, я обнаружил, что где-то в районе полуночи некоторые из них слегка меняют окраску, и даже написал об этом заметку в местный зоологический журнал. Мое вооружение состояло из маленькой рации с одной кнопочкой, которую я должен был нажать в случае ограбления. (Мой предшественник на этом посту как-то нечаянно нажал на кнопку — полиция приехала за 35 секунд).
Днем я дремал на пляже, купался, флиртовал с загорающими без лифчиков туристками (были и редкие экземпляры в лифчиках, но что с идиотками разговаривать?).
Питался в основном йогуртами и молочными шейками — в то время в Совке они еще не были известны (напомню, что это был 1993 год), а на жаре лучшей пищи не придумать. Правда, моему желудку потребовалось целых два дня, чтобы привыкнуть к трехлитровым упаковкам. Я даже приспособил найденный на свалке вибратор для встряхивания шейков перед употреблением.
Берег моря жил по-своему, совсем не похоже на замкнутый мир особняков и каньонов Верхнего Эйлата, хотя разделяло их пятнадцать минут быстрым шагом. Здесь жизнь кипела: гремела музыка, тусовалась молодежь, прямо над пляжем заходили на посадку аэробусы, орали с пальм попугаи, сверкали над водой летучие рыбки, на пятаке под неофициальным названием «русский пляж» горланили песни мои соотечественники, разморенные жарой и финиковой водкой. После обеда, когда жара спадала, я совершенно балдел от всего этого и уходил к самой иорданской границе.
Здесь было тихо. Ласковые волны лизали изъеденные камнеточцами плиты — остатки Эцион-Гебера, древней гавани, из которой царь Шломо (Соломон) отправил знаменитую корсарскую экспедицию в Офир, к египетским золотым рудникам в Южной Африке. Задумчивые цапли и чайки расхаживали по берегу соленого ручейка, вытекавшего из чащи тростника и тамариска. На соленых озерах маячили розовыми точками фламинго.
В самой глубине зарослей укрылась маленькая избушка — центр кольцевания птиц. С середины января Реувен переселился сюда. Несколько раз в день он собирал из паутинных сетей свою пушистую добычу, надевал ей на лапки алюминиевые колечки и выпускал. Каждый день ему попадалось что-нибудь интересное, а для меня птицы были как старые знакомые, ведь большинство из них летело на север. Впрочем, местных обитателей я успел тоже неплохо изучить: нежно-розовых синайских чечевиц, серых тимелий, черноголовых бюльбюлей, и самую маленькую птичку, словно состоящую из одного только голоса — песчаную славку.
Навестив Реувена, я снова купался, стараясь не задевать морских ос — крошечных, почти невидимых медуз, которые жалят так, словно касаются оголенным проводом, одевал вместо плавок джинсы и шел на яхту.
Яхта «Дюгонь» была всего двадцать метров длиной. Кроме нас с капитаном, на ней были только кок, моторист, еще один матрос и девушка кэпа, исполнявшая обязанности стюардессы и главбуха. Мы обходили все причалы, от яхтенной марины до пирса дельфинария, где общением с дельфинами лечат умственно отсталых детей.
Собрав десяток-другой туристов, мы везли их на часовую морскую прогулку.
Штормов в заливе Акаба не бывает, а ветер практически всегда дует на юг. Отойдя под парусом к стыку границ четырех стран, мы ложились в дрейф и ждали заката, ужиная вместе с пассажирами. Израильский и иорданский города различались только тем, что в Эйлате было больше высотных домов. В остальном все одинаково: белые домики, пальмы, корабли у причалов, отели, портовые терминалы. А вот горы были совершенно разные. Израильско-египетскую сторону покрывали зловещие черные отроги, изгрызенные каньонами, а на иорданско-аравийской стороне ровной стеной высился кирпично-красный хребет Джебель Бакир. Когда его освещало заходящее солнце, некоторые туристы буквально плакали от восторга. Дождавшись сумерек, мы заводили мотор и возвращались в город как раз к началу моей смены.
Хотя теперь я сменил ремесло дворника на довольно романтическую профессию моряка, мне все еще было очень далеко до того, чтобы составить конкуренцию Леве.
Человек, которому суждено было дать мне шанс, появился неожиданно, и звали его Джин-Тоник.
Я дремал на пляже, когда рядом со мной на песок опустились невысокий упитанный парнишка и две длинноногих стройных девушки (без лифчиков). Они болтали на безукоризненном калифорнийском английском, но парень вдруг остановился взглядом на книге Л. Гумилева «Древние тюрки», лежавшей на моих кроссовках с пером грифа вместо закладки.
— Славные девчушки, — неожиданно сказал он на чистейшем русском, — составишь нам компанию? А то одна лишняя.
— Которая?
— Та, что все время улыбается.
— Она мне и так больше понравилась. Не люблю деловых.
— Та не деловая, а сдержанная. Знаешь, как в стихах говорится?
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем, Восторгом чувственным, безумством, исступленьем, Стенаньем, криками вакханки молодой, Когда, виясь в моих объятиях змеей, Порывом пылких ласк и жаждою лобзаний Она торопит миг последних содроганий…
Я, конечно, тут же подхватил:
— О, как милее ты, смиренница моя,
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склонясь на долгие моленья,
Ты отдаешься мне — нежна без упоенья,
Стыдливо холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему,
И оживляешься потом все боле, боле, боле,
И делишь наконец мой пламень поневоле!
— На каком это вы языке говорите? -заинтересовались девочки, и вправду оказавшиеся американками.
— На языке шейеннов, — без запинки ответил парень.
— Джимми, ты что, индеец?
— Нет, но я вырос в племени. А вот Высокий Орел — он кивнул на меня — на три четверти шейенн.
— Но как ты узнал, прежде чем с ним заговорить?
— Он читает книгу на шейеннском, и закладывает ее Орлиным Пером Воина.
На обложке книги очень кстати были нарисованы лук и стрелы.
Естественно, девочки пришли в восторг и позволили нам проводить себя в отель.
Они занимали роскошный двухкомнатный номер, где мы и трахали их, как подобает воинам, до самого вечера (морской прогулки в тот день не было). В девять мы оба вдруг извинились и слиняли.
— Ты куда, Высокий Орел? — спросил парень.
— Сторожить турцентр. А ты куда?
— Сторожить автостоянку. Я Дима Тонкин, или Джимми.
— Володя из клана Динцов. Из Москвы. А ты?
— Я родился в Волгограде, а жил в Сан-Франциско.
Мы шли по набережной. Солнце село, но вершины гор за заливом еще светились.
— Красиво, — сказал я.
— Ты бы видел, какие были закаты у нас во Фриско! — и Джимми погрустнел.
Он ужасно тосковал по Калифорнии. В Израиле иммиграцию называют «алия»
— восхождение. Когда Джимми спрашивали, давно ли он совершил алию, он отвечал: «Я не взошел, я спустился». И обычно столь патриотичные израитльтяне, узнав, откуда он, согласно кивали. Американское происхождение позволяло ему устраиваться на высокооплачиваемую работу, хотя из всех, кого я знаю, он единственный еще более ленив, чем я.
Только много позже я случайно узнал, что Джимми никогда в жизни не был нигде, кроме России и Израиля.
У него были феноменальные способности к языкам. Ему ничего не стоило притвориться жителем Луизианы, болтая с американцем-южанином, назваться марокканским евреем в телефонном разговоре с «марокканцем», и даже выдавать себя за сына араба и англичанки. Правда, светлые волосы и голубые глаза не способствовали удачным мистификациям, но он так удачно копировал акцент, что люди обманывались, даже видя его перед собой.
На кличку «Джин-Тоник» он слегка обижался.
— Это только в Совке думают, что джин пьют с тоником, — говорил он. — Джин пьют с содовой, а с тоником пьют виски.
За бутылку коллекционного виски он готов был отдать свою недельную зарплату.
— Как ты можешь ходить в таком виде, — возмущался он, — позоришь наше племя. Я доложу Совету Шейеннских Вождей. Надо сходить в магазин для бедных.
«Магазин для бедных», как выяснилось, представлял собой склад Министерства Абсорбции, куда сердобольные граждане сдавали поношенные вещи для олим хадашим.
В последние годы ручеек пожертвований иссяк, поскольку вновь прибывших перестали любить, но кое-что там еще оставалось.
Надо же было такому случиться, что до меня в Эйлат не приехал ни один иммигрант ростом 186 см и с 46-м размером обуви! Издав дикий вопль, Джимми извлек из кучи хлама несколько вещей в ненадорванной упаковке: американский голубой пиджак, две пары роскошных белых брюк, белые итальянские туфли ручной сборки, несколько канадских рубашек и галстук в цветах эстонского флага (бело-сине-черный). Позже галстук пришлось отдать Джимми, потому что он по телевизору увидел в таком же Клинтона. Но к тому времени «селедка» уже сыграла свою роль.
Поделиться книгой: