— сейчас оно служит мне устройством дистанционного переключения телевизора). Позже я убедился, что отдал печенье не зря — слайды получились замечательные. По западной части тракта ходят только неторопливые КРАЗы, поэтому пересечение Хребта Черского (на самом деле это не хребет, а огромная горная система) занимает два дня. Река Тарыннах, она же Тарын-Юрях (Наледная) выводит к деревушке Орто-Балаган. Отсюда, взяв напрокат учика (верхового оленя), я поднялся на сто километров вверх по Туера-Юряху к озеру Лабынкыр, лежащему в 50-километровом метеоритном кратере. Дорога оказалась очень тяжелой, к тому же у меня слишком длинные ноги, чтоб ездить на учике, а кратер не так красив, как Эльгыгытгын на Чукотке. В Лабынкыре живет сказочный персонаж вроде Несси, к сожалению, тоже невидимый. Дальше дорога пересекает Оймяконскую котловину — плоскую страну чахлой осоки, редких невысоких лиственниц и огромных наледей на реках. Наледи (по-якутски тарыны) образуются зимой, когда реки промерзают до дна. Прорвав лед, вода фонтаном выбивается наружу и замерзает. Получаются длинные полосы толстого синего льда, лежащие в руслах все лето. Крупнейшая в мире Момская наледь тянется на 120 километров. Оймякон дважды упоминается в книге рекордов Гиннесса: как самое холодное постоянно обитаемое место и как точка с самым континентальным климатом (разница зимних и летних температур достигает 110о С). Летом здесь жарко, и обелиск «Полюс холода» воспринимается как некая абстракция. На южных склонах холмов желтеют настоящие степи — остаток тундростепей, некогда покрывавших всю Восточную Сибирь. Чуть выше горы покрыты толстым ковром ягеля, по которому удивительно приятно ходить босиком. Кое-где ягель до полуметра в толщину — здесь и сейчас могло бы прокормиться стадо мамонтов. Пейзажи котловины несколько скучноваты, но дальше начинается нечто фантастическое. Трасса ныряет в стокилометровый каньон, пересекающий Сунтар-Хаяту (Туманные горы), самую красивую и нетронутую часть Сибири. Достаточно чуть-чуть отойти от дороги, чтобы вокруг появилось множество непуганой дичи: огромные колымские лоси, снежные бараны, дикие северные олени, росомахи, лисы, соболя, горностаи, каменные глухари, белые куропатки и рябчики. В скалах гнездятся сокола-сапсаны и белые, как снег, ястреба. Рука бы не поднялась стрелять в таком месте, да и не из чего было, но, к счастью, проблема питания отпала сама собой — пошла ягода, и горы расцвели разливами голубики, брусники, княженики и морошки. Дальше колея пересекает еще несколько хребтов, не столь могучих, и выходит на плоскую равнину Центральной Якутии. Горы кончаются, словно обрубленные топором — немного на свете мест, где граница гор и равнины была бы такой резкой. Тракт обрывается в поселке Хандыга на реке Алдан. Отсюда до Якутска есть дорога, но летом она в таком состоянии, что быстрее доехать по реке — там ходит водометное судно «Заря». Берега очень красивы, но я все никак не мог прийти в себя после ошеломляющего великолепия Сунтар-Хаяты. Ее задумчивые, словно ждущие чего-то пейзажи засели у меня в голове, и я уже начал соображать, как бы вернуться туда зимой. Ужасно не хотелось уезжать с Севера прежде, чем кончится лето, и я долго шакалил по аэропорту Якутска, пытаясь попасть на какой-нибудь самолет в тундру. В конце концов меня с позором вытащили из одного «АНа», а поскольку штрафы за безбилетный пролет в Аэрофлоте не предусмотрены, то с меня содрали пять рублей за вход на летное поле без пропуска. Теперь мое лицо запомнили, и дело казалось совсем безнадежным, но тут как раз удалось влезть в контейнер с мукой, предназначенный к отправке в Черский — поселок на Нижней Колыме. Оттуда я голоснул катер до Походска — маленькой деревушки в дельте реки. Походск основали в XVI веке индигиркинские казаки, которым на этом месте явилась радуга необыкновенной красоты. Видимо, это и вправду было нечто из ряда вон выходящее, если видавшие виды мужики рискнули поставить острог в таком неподходящем месте. В 1887 году неподалеку затерло льдами американскую китобойную шхуну, команду которой набирали на Кубе. Теперь жители деревни поражают сочетанием русских, юкагирских, испанских и негритянских черт. На этом бурная история села не закончилась: в 1908 году почти все население вымерло от оспы (до сих пор деревня насчитывает всего тридцать дворов). В 1991 году Колыма начала размывать холм, в котором на глубине в полметра (глубже не позволила мерзлота) покоились под русскими крестами и юкагирскими уточками жертвы эпидемии. Кому-то пришло в голову, что вирус мог сохраниться в мерзлоте и теперь поразит все население Арктики. И вот в село прибыла на катере экспедиция в составе десяти человек для выяснения обстановки. За два месяца мужики совершенно опухли от безделья и спирта и были счастливы кормить меня в обмен на свежие байки. Жившие на кладбище пеночки-веснички так привыкли склевывать комаров с бухих гостей, что садились прямо на плечи. К западу от Походска начинается Чайгуургино — огромное пространство озерной тундры. Оно тянется до самой Индигирки, и площадь воды здесь впятеро больше, чем площадь суши. Ходить по этому лабиринту воды и густого ивняка — сущее наказание, но иначе не увидишь редких обитателей края — тундряных лебедей и розовых чаек. Якутская тундра — единственная, где лето по-настоящему жаркое, поэтому летом в безветренные дни трудно фотографировать: снимки затягивает серая пелена комаров. Впрочем, тундровые комары почему-то не такие кусачие, как мелкие злые лесотундровые. В предуральском городке Кожым молодежь белыми ночами вынуждена гулять на крыше пятиэтажки — ниже мешают комары. Поскольку пятиэтажка в Кожыме одна, целоваться всем приходится друг у друга на глазах. В Походске живут двое старых юкагиров — одни из последних на свете носителей древнейшего языка Севера. Раньше тут говорили еще на близком ламутском языке, но в 1984 году умерла последняя знавшая его старуха. Юкагирский язык удивительно певучий и по красоте звучания уступает из северных языков только чукотскому. Этот народ когда-то населял обширную территорию, но потом его вытеснили воинственные соседи, прежде всего чукчи, а русские ассимилировали оставшихся. Разные районы тундры совершенно не похожи друг на друга. Всего в часе лета от амфибийного Походска лежит Чокурдах — поселок, окруженный уютными холмами, разноцветными озерцами и легкопроходимым сухим ягельником: гулять-не нагуляться. Здесь тоже есть розовые чайки, а еще сказочно красивые белые кречеты. Но стоит отлететь еще немного западнее — и попадаешь в дельту Лены, край холодных галечников, чахлой травки и мамонтовых кладбищ. Отсюда, из Тикси, я улетел в Якутск и поймал «Ракету» вверх по Лене, чтобы посмотреть знаменитые Ленские Столбы. Вдоль берега реки на пять километров тянется удивительный лес узких четырехгранных скал стометровой высоты. Ничего более причудливого в Сибири, пожалуй, не увидишь

— разве что гигантские замерзшие водопады Путораны. Вдоль речки Синей, притока Лены, столбы тянутся еще километров на сорок, но про них мало кто знает, хотя там они еще красивей. Вернувшись на полпути обратно к Якутску, я срезал по тайге километров двадцать и вышел на АЯМ (Алдано-Якутскую Магистраль), по которой за несколько дней доехал до Транссиба. Грунтовка идет через Алдан и Становой хребет, но не так впечатляет, как Колымский тракт. Кое-где горы на десятки километров покрыты гарями, сплошь заросшими иван-чаем — рассветы и закаты в этом розовом море просто фантастические. Вдоль дороги еще сохранились старые якутские деревни. Переселившись в тайгу из степей Прибайкалья, этот тюркский народ удивительным образом сохранил многое из прежнего образа жизни — все так же пасет коней на обширных лугах. В августе питание здесь не проблема — прямо на обочине можно за пять минут наесться до отвала крупноплодной голубикой. Денег осталось мало, поэтому теперь я либо договаривался с машинистами товарных поездов, либо забирался в укромные места вагонов. Так удалось добраться до Забайкалья, где я чуть не умер с голоду — в магазинах не было ничего, кроме огурцов по тридцать рублей за килограмм. В конце концов, не выдержав, я купил один огурец. Естественно, он оказался горьким. В общем, путешествие по цветущим степям Даурии, черневой тайге Хамар-Дабана, Саянам, Туве, Хакассии, Шории и Кузнецкому Алатау получилось скомканным, хотя и интересным. В Новосибирск я приехал, имея деньги только на самолет до Москвы. Но билетов, как всегда, не было, и вылететь удалось лишь в Уфу. На самолет Уфа-Москва мне уже не хватало, только на поезд, а его, как нарочно, не оказалось, и пришлось ехать в Пензу. Теперь не хватало и на поезд — взял билет до Рязани, а выcадили меня в Коломне. В электричке невезуха продолжалась. Сначала какие-то менты пытались выяснить, из какой зоны я освободился, потом появился контролер и грозно спросил, откуда еду. Я уже плохо соображал от голода и усталости, поэтому машинально ответил «с Чукотки». В конце концов до Москвы доехал, но на метро денег не было — пополз пешком. «Сейчас приду домой, — думал я, — съем все, что есть в холодильнике, а потом залезу в ванну. Все, больше никаких приключений. Надоело! Ближайшую неделю вообще из дому не выйду. Кровать, ванна, кухня. И никто меня не заставит нос на улицу высунуть!» Когда я добрел до дома, уже светало. Было 19 августа 1991 года. Аэрофлота.

Мороз-Черный нос, история девятая, в которой автор возвращается в ледниковый период.

Холод страшнее голода.

В. Шаламов. Колымские рассказы

Августовский путч 1991 года был веселым, но до обидного скоротечным. Пострелять в коммунистов так и не дали, а на четвертый день уже пришлось выходить на работу. Где вы, студенческие деньки… Во время учебы в институте мне каждый год удавалось с сентября по май съездить по три-четыре раза в Среднюю Азию или на Кавказ, не говоря уже о вылазках по Европейской части, от Урала до Карпат. А теперь я лишь сумел осуществить свою давнюю мечту — прокатиться по заповедникам Приморья и Приамурья в разгар золотой осени. Но это настолько подорвало мое финансовое положение, что до февраля пришлось торчать в Москве. Но вот, наконец, набралась некоторая сумма денег, и я сразу же отправился туда, куда мечтал попасть всю зиму — на Колымский тракт. Моих сбережений как раз хватало на билеты Москва — Магадан и Якутск — Москва, но в тех краях еще не закрылась Великая Халява, безвозвратно исчезнувшая в центральных областях. Уходили в историю застойные времена, когда натуралист-одиночка путешествовал по стране на зарплату, взламывая бюрократические преграды мощью интеллекта. Такие понятия, как «автостоп», «попутный рейс», «письмо в исполком о содействии» стали достоянием легенд и мифов. Отныне все решалось исключительно деньгами или не решалось вообще. Смешно вспомнить, что все многочисленные экспедиции по шестой части суши за семь лет обошлись мне (даже по искусственно завышенному курсу) в три тысячи долларов. Сейчас большинство маршрутов неосуществимо в принципе, а если они когда-нибудь вновь станут реальными, стоить это будет раз в десять дороже. И все же в 1992 году всеобщая меркантильность еще не испортила некоторые наиболее глухие уголки, такие, как Колыма. От утонувшего в ледяных туманах, засыпанного первой пургой Магадана меня везли по тракту совершенно бесплатно и еще выдавали за ученика шофера, чтобы я мог питаться в столовых автоуправления. В колымской долине было -60оС, и все затянул густой туман из ледяных кристаллов. Но ближе к Усть-Нере вышло солнце, и мне открылись пейзажи такой сказочной красоты, что дух захватывало. Более роскошного зимнего великолепия, наверное, не увидишь нигде на свете. В Усть-Нерской, Оймяконской и Верхоянской котловинах зима всегда сухая и солнечная. На склонах гор снега много, и деревья превращаются в высокие сугробы, так что издали лес напоминает толпу куклусклановцев. Но плоские днища долин едва прикрыты скрипучим снежком, из-под которого местами виднеется сухая трава. В ярком свете горы кажутся ярко-голубыми, а воздух наполнен ослепительным сверканием мельчайших ледяных иголочек. Температура меняется в пределах от

—50 до -70оС, и к концу зимы на ветвях лиственниц, скалах, торчащих травинках нарастает «шуба» искрящегося инея, словно белый коралл. Такие же кристаллы инея толстым (до четверти метра) слоем покрывают притолоки дверей, потолки сеновалов, упряжь оленей. Конечно, гулять по такому морозу непросто, хотя в сухом воздухе он переносится легче, чем во влажном. Когда выходишь на улицу, ощущение такое, словно в лицо попал снежок. Через несколько секунд на брови и ресницы начинает оседать иней, и веки смерзаются. Еще трудней приходится грузовикам: все семь-десять дней пути по тракту они проходят с включенным мотором, который не глушится даже на ночь. После одного зимнего сезона в таком режиме приходится списывать почти весь парк машин. Усть-нерские летчики покатали меня над Хребтом Черского, показав с воздуха его достопримечательности: узкий, глубокий, весь в наледях каньон Индигирки и вулкан Балаган-Тас, извергавшийся всего 400 лет назад. Потом я доехал на попутке до Оймякона (зимой машины идут сюда прямо из Усть-Неры, а не через Тарыннахский перевал, как летом). Тут и случилась история, в результате которой я едва не стал самым большим из ледяных кристаллов, украшавших местные пейзажи. Завтракая в поселковой столовой, я заметил за соседним столиком двоих вертолетчиков и завел с ними беседу, надеясь на халяву. Узнав, что я биолог, они радостно закричали: «Слушай, давай мы тебя забросим в зимовьђ на Хэрдэннах-Хоргор! Там столько зверья — прямо Африка! А через три дня полетим обратно, заберем.» Я никогда не слышал такого названия, но ребята пояснили, что речь идет о небольшой долинке в ста километрах от тракта, где стоит удобная избушка с печкой и запасом дров. Было бы глупо упустить такую возможность. Мы сели в вертолет и через три часа приземлились метрах в двухстах от избушки. Помахав мне на прощание, пилоты умчались в поселок Депутатский, лежащий в трех часах лета к северу. Я остался в залитой солнцем котловине, плоской, как блюдце, равномерно утыканной кривыми лиственницами. Деревья были, видимо, очень старые — невысокие, но необычной для этих мест полуметровой толщины. Иней покрывал их такими длинными иголками, что они напоминали сделанные из фольги новогодние елки в витринах магазинов. Казалось, что равнина посыпана снегом, но в основном это был тот же иней, слегка измельченный ветром. Вымороженный до предела воздух стал сухим, как сублимированный в вакууме цыпленок. Долинку тесным кольцом окружали горы, казавшиеся гигантскими кристаллами синего стекла. Красота этого места привела меня в такое отличное настроение, что до зимовья я добежал вприпрыжку. Увидев его вблизи, я сначала от души расхохотался, хотя радоваться было нечему. Отсмеявшись, я сел на рюкзак и уставился на зимовьђ, понемногу понимая, в какую ситуацию влип. Дело в том, что у избушки не было одной стены. С того места, где сел вертолет, как раз эта сторона сруба была не видна, а теперь оказалось, что она давно обвалилась. Северные ветры надули в домик столько снега, что заполнили по самую крышу. Под смерзшейся толщей оказались и печка, и запас дров. Я разом почувствовал весь страшный холод окружающих меня мертвых пространств. В этих котловинах природа практически не изменилась с ледникового периода. Под ногами на полкилометра вглубь земли уходил слой вечной мерзлоты. Над головой поблескивали, как осенняя паутина, кристаллики инея, витая в убийственно холодном воздухе. В конце февраля дневная температура редко падает ниже минус шестидесяти пяти, но под утро будет за семьдесят. На таком морозе достаточно часа, чтобы в буквальном смысле промерзнуть до костей, и пяти минут, чтобы серьезно обморозиться. Сотни километров равнодушных гор вокруг, и нет даже топора, чтобы развести костер. А холод уже просачивается под одежду, стягивает кожу лица, пробует на вкус пальцы, забирается в легкие… Я был совершенно уверен, что живым не выберусь. Дожидаться вертолета смешно

— я бы и часа не выдержал. Лыж, чтоб дойти до тракта, не было. Развести костер с помощью спичек при температуре -60 и ниже невозможно. Но было бы просто позором сдаться просто так, да и умирать на ходу мне нравилось больше. Поэтому я зашагал на юг, в сторону дороги, стараясь идти как можно быстрее и избегать мест с более глубоким снегом. Все равно было очень холодно, но некоторого равновесия со средой достичь удалось. В принципе, одет я был неплохо, если не считать ботинок; снег практически не мешал, и ветра не было. К сожалению, закрыть лицо полностью я не мог — сразу образовалась бы ледяная маска — поэтому оставил узкую щель между шарфом и шапкой. Солнце светило вовсю, и тихо убивавший меня мир вовсе не выглядел враждебным. Летчики не соврали: в котловине было полно зверья. Стада диких северных оленей в сотни голов собрались сюда, привлеченные доступностью корма, и оставляли на снегу раскопанные полосы, словно танковая колонна. Они, вероятно, никогда не видели человека: подойти к ним можно было шагов на пятьдесят. Стайки волков лежали под деревьями, зарывшись в снег и осматривая окрестности. Из трех встретившихся мне групп в двух волки были белыми — скорее всего, прикочевали вслед за оленями из тундры. Там, где лес рос погуще, перебежками носились зайцы-беляки, а один раз путь мне пересек след росомахи. Но самого зверя я в котловине не видел

— среди разреженных лиственниц соседство с волками, наверное, показалось ему слишком опасным. Время от времени из-под ног, словно гигантские снежки, взлетали стайки белых куропаток. Когда они поднимаются в воздух, бросаются в глаза черные пятна на хвостах, но, если следить за пятнами взглядом, то обязательно потеряешь куропаток, едва стая снова опустится. Смешные рыже-коричневые кукши тяжело перепархивали с дерева на дерево. В середине дня вспугнул рябчика, но позже их не видел — в такой мороз они почти круглые сутки прячутся под снегом, лишь на час-другой вылетая перекусить. Я шагал весь день, и в голове появилась сумасшедшая надежда дойти до тракта. Но к вечеру стало холодать, а я подустал и не был уверен, что смогу всю ночь идти в том же темпе. Стоило сбавить шаг хоть на минуту, сразу начинали отчаянно мерзнуть ноги. Разморозил за пазухой и съел плитку шоколада — после этого в рюкзачке остался лишь маленький фотоаппарат. Не знаю, как я выдержал до рассвета. Близилось полнолуние, и выбирать путь не составило труда, но мороз был такой, что, казалось, вокруг открытый космос. Мне удалось ни разу не сбиться с темпа, но щеки все-таки обморозились. Несколько раз начинали покрываться ледяной корочкой глаза, и приходилось идти, закрыв их ладонями, а потом греть руки под мышками. Но к утру я был все еще жив, чем страшно горжусь. Когда стало светать, я увидел, что котловина кончилась. Река вытекала из нее сквозь узкий каньон в невысоком хребте. Теперь в спину дул легкий ветерок, но хуже было другое: снег постепенно становился глубже. Вскоре пришлось сойти на лед и идти по реке. Кое-где ее перегораживали пронзительно-синие наледи, и я с тревогой думал о том, что будет, если очередной прорыв воды случится прямо сейчас. Но река скрытно струила под толщей льда свои невидимые воды, пробираясь тайком к далекому Северному Океану. Когда рассвет залил склоны неправдоподобно ярким розовым сиянием, я попал в «сад глухарей». В одном месте бронзовые скалы каньона расступились, и на берегу реки рос молодой лиственничник, укрытый здесь от ветров. Уютный лесок выбрали для себя каменные глухари. Целая стая только что выбралась из-под снега и копошилась в кронах. До весны было еще далеко, но некоторые из угольно-черных с белыми пятнами самцов уже пощелкивали, готовясь к апрельскому токованию. Серые глухарки первыми заметили меня, однако не взлетели, а проводили удивленным взглядом. До чего же они все-таки красивые! Эти огромные птицы, заменяющие в Восточной Сибири обычного глухаря, очень редки. Их разрозненные популяции разделены десятками, а иногда сотнями километров тайги, почему-то для них не подходящей. Зимой они питаются почками лиственниц. Большинство почек расположены на концах тонких веточек — тяжелому глухарю трудно до них дотянуться. Поэтому птица, словно садовник, заранее обкусывает почки с концов веток, так что крона становится густой и компактной, и глухарю удобней кормиться на таком дереве. Со скал за мной следили снежные бараны, а на одной лиственнице маячило гнездо воронов, но самих птиц не было видно. Может быть, именно эту пару я встретил в котловине — они клевали скелет оленя, задранного волками. Обычно вороны зимой улетают отсюда или держатся у поселков. Каньон вывел меня на холмистую равнину, полого спускавшуюся к югу. Вдали темной ниточкой вился тракт. Поначалу я воспользовался тропинкой, протоптанной снежными баранами, но они не отходили далеко от скал, и пришлось идти по снегу, а его здесь было достаточно, чтобы изредка просачиваться в ботинки. Когда я вышел к тракту, то уже не чувствовал ног и был уверен, что без ампутации не обойтись. Только ступив на дорогу, я понял, что действительно дошел до нее, и, может быть, останусь в живых. Но пришлось прошагать еще несколько километров, прежде чем появилась машина. В одном месте на обочине виднелись остатки сгоревшей избушки — вот было обидно! Никогда в жизни я так не радовался попутке. В жаркой кабине просидел весь день, не раздеваясь, но только к вечеру немного согрелся. Однако стоило мне хоть на секунду выйти на улицу, как начинало трясти, словно сунул пальцы в розетку. Ноги обморожены не были, зато пятна на щеках проступают в холодную погоду и сейчас. Между тем машина нырнула в каньоны Сунтар-Хаяты, и началась такая красота, что не опишешь. Снежные бараны торчали на высоченных скалах, конусы выноса лавин перегораживали дорогу. Реки превратились в цепочки наледей, окруженных замерзшими водопадами. Здесь было теплее — градусов 50, но зато снег до метра глубиной, а кое-где и больше. В одном месте дорога была срезана обвалом. Напрасно надеялся я отсидеться в кабине, не выходя на улицу. Дорожников ждали только на следующий день, а сколько займет выгрызание в скале уступа — вообще непонятно. До поселка оставалось пять километров — рискнул рвануть пешком. Это была ошибка. Буквально через полчаса меня трясло в ознобе так, что я почти не мог идти. Если бы не случайный трактор, не знаю, что бы еще пришлось отморозить на этом позорно коротком маршруте. Зато встретил росомаху — она пересекла шоссе и широкими шагами умчалась в боковое ущелье. Когда подошел ближе, увидел, что шла она по свежему следу рыси, наверное, рассчитывая отобрать добычу. Добычи в этот год у рысей было много — зайцы-беляки попадались на каждом шагу (в другие годы их почти нет). Голубовато-серая, невероятно пушистая якутская рысь мне тоже встретилась — на следующий день, перед самым выездом на равнину. Между Сунтар-Хаятой и низменной Центральной Якутией лежат еще два небольших хребта: Сетте-Дабан и Улахан-Бом, они тянутся всего на пятьсот километров к югу, и на них нет ни одного постоянного селения. Здесь сравнительно теплый микроклимат — попадаются отдельные ели, много следов полевок, мы видели горностая, кедровок и великолепного белого ястреба. Один раз удалось наблюдать прорыв наледи: лед на реке вдруг буквально взорвался, заставив скалы вздрогнуть от грохота, и пенный вал розоватой воды покатился вниз, окутанный паром. Но самая удивительная встреча ожидала нас у выхода из гор, почти в самом конце пути. В этом месте есть незамерзающий ручей, единственный на весь район — небольшая, в тридцать шагов, проталина, которую окрестные жители называют «Теплый Ключ» (в честь такой редкости назван и поселок в часе езды к западу). Конечно, «теплый» — это натяжка, почти все дно ручья покрыто ледяными наплывами. Тем не менее на этой луже зимует птичка-оляпка. В шестидесятиградусный мороз она бесстрашно ныряет в ручей за кормом и весело носится по берегам. Прежде никто не находил оляпку в Северо-Восточной Якутии. Вероятно, летом она гнездится в глубине гор — там есть участки по нескольку сотен километров, где не ступала нога исследователя. Из поселка Теплый Ключ открывается вид на Верхоянский хребет — тысячекилометровую белую стену, ровной дугой тянущуюся до самого океана. Дальше до самого Якутска ничего интересного нет, разве что перебежит дорогу лось, лиса или соболь. В городе было -52, но после тракта показалось прямо-таки тепло. Билетов на самолет не продавали ни в каком направлении, но мне удалось буквально чудом просочиться на «борт», который возит в Москву обогащенную алмазную руду. Загрузившись в Мирном и Удачном, забросили почту в Оленек и Кемпендяй, а потом еще три дня тарахтели на запад через Олекминск, Бодайбо, Иркутск и Омск. Если не считать знаменитых Кемпендяйских Соляных Куполов, Западная Якутия мне не понравилась. Сотни километров поразительно однообразного ландшафта, развороченная тайга вокруг алмазных трубок, морозы такие же, как в Якутске, но влажность выше и не всегда солнечно. К этому времени мой организм окончательно отказался поддерживать постоянную температуру, и меня начинало трясти, едва вокруг становилось не совсем жарко. Но это быстро прошло, и через две недели я снова оказался на Севере в результате самой фантастической халявы из всех, какие только выпадали мне в жизни.

Полюс секретности, история десятая, в которой автор сам до сих пор ничего не понял.

Щупальца ЦРУ опутывают страну, проникая в самые сокровенные места.

В. Жириновский. Последний бросок на юг

Академический институт, где я работал в 1992 году, был местом тихим и уютным. Из-за недостатка средств научная работа шла довольно вяло, зато организационная деятельность поглощала все наше время. Мне, в частности, приходилось периодически ездить в Ленинград — там находился наш филиал. Начальник отдела, интеллигент «старой школы», по доброте душевной оплачивал мне купейный вагон, а я ехал в сидячем, потом покупал у проводника билет в купе и разницу заначивал. Поскольку на обеих работах платили все меньше и меньше, приходилось считать каждый рубль. Филиал занимал один этаж в здании почтенного полярного института с чучелами антарктических птиц в вестибюле и бюстами челюскинцев вдоль парадной лестницы. В этот раз мой поезд пришел слишком рано, и пришлось досыпать в будке вахтера под сенью альбатроса. Когда я проснулся, то увидел, что у меня появился сосед: на соседнем диване прикорнул седой бородатый мужик в куртке с надписью «полярная авиация» на рукаве. Он открыл глаза, подозрительно поглядел на меня и быстрым движением одел темные очки.

— Ты что тут делаешь? — спросил мужик.

— Командировочный.

— Откуда? Я назвал институт.

— Так ты биолог?

— Вроде того.

— А что на диване спишь? Никого тут знакомых нет, что ли?

— Никого.

— Это хорошо!

— Что ж тут хорошего?

— А ты зверей-птиц знаешь? — спросил он, хитро прищурившись.

— Более-менее, а что?

— Чем отличается серый тюлень от гренландского? Я объяснил. Такие вещи знает любой юннат в школьном кружке.

— А со зрением как? — продолжал он допрос.

— Не жалуюсь. В чем дело, гражданин начальник?

— Хочешь на Северный полюс?

— В общем, да, а подробнее можно?

— Нельзя. — В продолжение всей беседы он нервно оглядывался по сторонам. — Там увидишь.

— Ну, а все таки?

— Ладно, слушай, но больше ни о чем не спрашивай. В пятницу летим на Баренцево море, считать тюленей. Нужен учетчик. Питание оплатим, дорогу — нет. Если кому-нибудь ляпнешь, куда и зачем летишь, пеняй на себя. Сейчас дашь мне расписку о неразглашении, и что в случае чего мы не отвечаем. Понял?

— Кто это — мы?

— Все, до свидания. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Сказал же — никаких вопросов. Но тут уже я уцепился за этого типа и вытянул из него описание маршрута. Маршрутик планировался такой, что я полетел бы даже на ранцевом вертолете. Они собирались облететь тюленьи залежки Белого моря, Землю Франца-Иосифа и Новую Землю — самую «закрытую» часть бывшего Союза, «полюс недоступности» Страны Погранзоны. Хотя выглядело все крайне подозрительно, я решил рискнуть и спросил, когда вылет.

— В следующую пятницу вечером, из Пулково.

— Во сколько?

— Там узнаешь.

— Ладно, давай телефон. Он даже подпрыгнул.

— Никакого телефона! Я тебе сам позвоню! Так мы и расстались. Вернувшись в Москву, я забыл про странного мужика, поскольку был уверен, что никогда больше о нем не услышу. В то время дикие идеи и безумные проекты стаями носились в воздухе и исчезали, оставив единицы со сказочными выигрышами, а всех остальных в дураках. Каково же было мое удивление, когда через день он позвонил.

— Вылет в пятницу в пять утра. Возьми теплую одежду, паек на неделю, бинокль и паспорт. Звучало достаточно серьезно, но я не стал бы рисковать, если бы за день до «дня Х» меня снова не отправили в командировку. Теперь, когда дорогу мне оплатили, оставалось просто заехать на ночь в аэропорт. В четыре утра появился мой знакомый в сопровождении двух молодых людей хиппового вида. Один из них говорил с сильным акцентом, похожим на французкий. Мы погрузились в «Аннушку» и взяли курс на Ладогу. В течение часа самолет кружил над замерзшим озером, высматривая нерп. Ладожская нерпа обычно скрывается в подснежных логовах с выходом под воду через прорубь, но сейчас мартовское солнце уже немного растопило снег, и одного тюленя мы нашли. Я все время вслушивался в разговоры, пытаясь понять, что это за компания. Но за всю экспедицию мне не удалось даже выяснить, как кого зовут. Кем финансируется полет, почему нас пускают в абсолютно закрытые зоны, зачем такая секретность и что предполагается делать с результатами исследований — ничего этого я не узнал тогда и не знаю до сих пор. Больше всего меня смущало, что все трое отлично знали зоологию. То ли ЦРУ завербовало несколько биологов, то ли им удалось закосить под КГБ — никаких правдоподобных гипотез на сей счет у меня нет. И уж вовсе не было предела моему удивлению, когда на дозаправке в Архангельске я познакомился с пилотами. Командиром экипажа был знаменитый летчик с огромным стажем и правом водить самолет практически в любую погоду (на профессиональном жаргоне это называется «большой допуск»). Таких асов на всю Арктику несколько человек, и разные организации готовы платить им зарплату в золотых слитках, лишь бы переманить к себе. Урвать нашего кэпа даже на один рейс могла только очень богатая фирма, каковых среди научных организаций давно не осталось. «Вояки» в 1992 году еще располагали деньгами, но они взяли бы своего человека (у них было два-три настоящих мастера), а не штатского. В течение часа мы крутились над знаменитыми залежками гренландского тюленя в Горле Белого Моря. Этот вид собирается ранней весной в трех местах Арктики, по нескольку сот тысяч в каждом. Естественно, произвести подсчет такого огромного скопления на глаз невозможно, а оборудования для аэросъемки у нас не было, поэтому цель облета осталась для меня загадкой. На одном ледяном поле с сотнями тюленят-бельков мы решили высадиться, и тут оказалось, что посадки будут по методике «прыгающих экспедиций». Делается это так: самолет приземляется на лед, но не останавливается, а только снижает скорость настолько, чтобы можно было соскочить на ходу. Кто-то один спрыгивает, проверяет состояние льда, и, если он достаточно надежный, машина останавливается. Если же лед плохой, «Аннушка» делает второй заход и подбирает «разведчика», снова притормозив до 15-20 километров в час. Это довольно нервный спорт, поскольку всегда могут случиться разные неприятности. Белых с черными головами и «крыльями» на спинах самцов гренландского тюленя нам удалось увидеть только с воздуха, поскольку они располагались на отдельных залежках. Самки при нашем приближении удрали под воду, а очаровательные пушистые бельки остались, и даже давали себя погладить. К сожалению, мы очень торопились, так что на льду провели всего минут пять. Потом мы прошли вдоль восточного берега Кольского полуострова — места очень красивые, но из фауны попался только один обыкновенный тюлень и несколько морских зайцев. Снова заправившись в Иоканге (тоже суперсекретное место — база подводных лодок), мы взяли курс на север. Эта часть Баренцева моря не замерзает благодаря Гольфстриму, и тут зимует кое-кто из птиц, летом гнездящихся в других частях Арктики. С идущего на бреющем полете «АНа» было видно множество чаек (в основном моевок), стайки гаг, кайр, чистиков и буревестников-глупышей. Один раз мы встретили косатку и дважды — семьи белух. В течение всего полета мы сидели по двое у каждого борта, подсчитывая фауну. После того, как я углядел в волнах парочку дельфинов (обычно зимой они не заходят так далеко к северу) шеф проникся ко мне доверием и даже проговорился, что данные учета пойдут во Всемирный Фонд Охраны Тюленей (насколько мне удалось потом выяснить, такой организации не существует). Ближе к вечеру начались льды. На разводьях живности почему-то было гораздо больше, чем в открытом море. Повсюду лежали тюлени — крупные морские зайцы и маленькие кольчатые нерпы. Кайр и больших морских чаек мы тут уже не видели, но бургомистры, моевки, глупыши, чистики и малютки-люрики летали десятками. Пару раз мы встретили даже китов — малых полосатиков. Трижды мы высаживались на лед, чтобы взять пробы снега. Наконец в очередной полынье мелькнула голова моржа, обитателя мелководий, и вскоре мы увидели впереди сверкающий купол острова Виктория. Остров невелик и весь накрыт ледяной шапкой, только с одной стороны осталась узкая полоска галечного пляжа. Там стояла полярная станция, уже закрытая. Теперь станцию занимает колония белых чаек, которые летом живут прямо в домиках. В марте их здесь не было, зато перед самой высадкой на остров мы увидели в разводьях четверку нарвалов — пестрых китов с хвостами в форме якоря. Почему-то в этой группе были только лишенные бивней самки. Нарвал питается в основном полярными каракатицами, которых больше в Канадской Арктике и водах Гренландии, поэтому он очень редок в нашей части Ледовитого Океана. От Виктории одинаково далеко до Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа. Мы взяли курс на ЗФИ и добрались туда уже в сумерках. На таком небольшом отрезке пути насчитали 32 нерпы (притом, что многие из них остались неучтенными в своих подснежных пещерках), зато птиц было гораздо меньше. Разок встретился медведь в сопровождении пары белых чаек, и однажды — компания очень редких в нашей части Арктики тюленей-хохлачей. Могучий самец с хоботом на носу грозно заревел и сделал несколько скачков навстречу самолету, а обе его самки даже не подняли головы. Хохлачи, в отличие от других тюленей, предпочитают поля многолетнего льда с торосами. Эта троица не была исключением, поэтому сесть поблизости нам не удалось. Мы приземлились у полярной станции Нагурская на острове Земля Александры. Как ни странно, для нас здесь нашелся бензин, не говоря уже об ужине и ночлеге. Тут меня ждал приятный сюрприз: я встретил троих ребят из Свердловского турклуба, с которыми когда-то просачивался в Долину Гейзеров. Удивительное совпадение: и на сей раз мы очень пригодились друг другу. Ребята прилетели на ЗФИ, чтобы понырять с аквалангами. Но их единственный фонарик из-за холода стал пропускать воду и вконец испортился. На станции, естественно, были фонарики, но отдавать их никто не собирался. Поэтому бедные уральцы, с таким трудом за огромные деньги добравшиеся в Арктику, могли плавать только в радиусе нескольких метров от полыньи. Естественно, я отдал им свой фонарик. Мы запаяли его в полиэтилен, и он светил целых полтора часа, прежде чем потекли батарейки. Поскольку самолет не мог ждать, мне удалось провести под водой только двадцать минут. Конечно, в этих широтах не так много подводной живности, как дальше к югу, но все же контраст с царством льда и снега на суше поразительный. Под разводьями в столбах света серым туманом висел планктон, со дна поднимались заросли мягких кораллов, губок, гидроидных полипов. Рыб, правда, было на удивление мало. Едва взлетев с Нагурской, мы увидели в полынье пару самцов-нарвалов. На этот раз совсем рядом было ровное ледяное поле, и мы шлепнулись на него, даже не высадив «разведчика». Нарвалы выясняли отношения, медленно и как бы лениво фехтуя высунутыми из воды бивнями. Каждый удар этих витых пик сопровождался громким треском. Насколько я знаю, мне довелось стать вторым человеком, снявшим турнир «единорогов». Почти весь этот день мы посвятили прочесыванию архипелага, изредка присаживаясь за пробами снега или просто в понравившихся местах. То и дело попадались тюлени, моржи и белые медведи, а изредка — белые чайки, самые «северные» из птиц, никогда не гнездящиеся южнее северной границы тундры. На юге и западе архипелага среди ледниковых шапок встречаются обширные пространства свободной ото льда земли — оазисы. Они, естественно, были под снегом, только на прибрежных скалах можно было найти лишайники, осоки и другую растительность. Тут мне снова повезло: удалось раскрыть тайну живущих на архипелаге тундряных куропаток. Этот вид крайне редок на ЗФИ: куропатки обитают только на двух-трех островах из сотни, да и здесь их совсем мало. До сих пор никто не знал, каким образом им удается пережить полярную ночь. Ведь зимой землю покрывает толстый слой утрамбованного ветрами снега, из-под которого не торчит ни одной веточки. Предполагалось даже, что птицы улетают отсюда на менее суровый Шпицберген. Оказалось, что в это время года они переселяются к морю. На скалах, где летом расположены «птичьи базары», благодаря удобрению почвы развивается довольно густая растительность, а ветер сдувает с них снег. Конечно, прокормиться здесь может лишь небольшое число птиц — вот почему они так редки. Куропатки разгуливают по скальным карнизам, как снежные козы, а на ночевку зарываются в снег. Север и восток ЗФИ почти полностью скрыты льдом, и в узких извилистых проливах не попадалось ничего живого. Пообедав и столь же непостижимым образом заправившись на последнем острове Рудольфа, где стоит одноименная станция (через два месяца ее закрыли), мы взяли курс на север и довольно быстро, с одной только «прыгающей» посадкой, добрались до полюса. Поначалу еще встречались тюлени и белухи, но потом пошел паковый (многолетний) лед без разводий, и за последний час лета мы видели только одну нерпу. Мы высадились на полюсе 16 марта, то есть ранним утром. До восхода солнца оставалось шесть дней, но из-за рефракции оно казалось выше, и, встав на крыло самолета, можно было увидеть верхний краюшек. Небо было совершенно ясным и прозрачным, лишь в одном месте светились нежнейшие перистые облачка. Легкий ветерок ласково приглаживал снег. Мы не стали бегать вокруг полюса, изображая «кругосветное путешествие», а только взяли пробу снега и пару минут постояли молча, глядя, как золотая точка солнечного края ползет вдоль горизонта, напоминая о вращении Земли у нас под ногами. Потом мы так же молча забрались в самолет и улетели — естественно, на юг. На обратном пути почти все время тянулись тяжелые льды — вероятно, поэтому мы не видели ничего живого, кроме одной нерпы. Пару раз мы по очереди высаживались, чтобы взять пробы снега. Я привык к периодическим прыжкам на лед и уже не боялся, что самолет улетит, оставив меня на морозе. Когда-то в «прыгающих экспедициях» хорошим результатом считалась одна легкая травма на десять высадок. Но у нас благодаря мастерству пилота на 15 посадок пришлась лишь одна ушибленная коленка (парень, говоривший с акцентом, споткнулся, догоняя самолет). Наконец из сумеречной дымки возникла темная полоса — мыс Желания на Новой Земле. Под скалами берега белый медведь уплетал труп нарвала. Мы слегка задержались над этим местом и едва успели засветло плюхнуться на полосу полярной станции. На станции жили при керосинках из-за нехватки солярки для движка, но нас без звука заправили бензином — просто мистика какая-то! Наутро мы занялись исследованием архипелага. Новая Земля — продолжение Уральского хребта, вместе с которым образует одну из самых длинных горных цепей суши. На мысе Желания ледники спускаются в море, а на берегах — полярная пустыня; между тем Мугоджары — южная оконечность Урала — уходят в пустыни Казахстана. Летом эти засекреченные острова — самое интересное место в Высокой Арктике, не считая Гренландии. Тут есть птичьи базары до миллиона гнезд в каждом, моржовые лежбища и прочие чудеса, в основном сосредоточенные вдоль согреваемого Гольфстримом западного берега. Циклоны тоже приходят сюда с запада, поэтому на западных склонах выпадает больше снега и образуются более мощные ледники. Ледники пропахали в скалах глубокие фьорды, один из которых, сквозной, делит Новую Землю на Северный и Южный острова и называется проливом Маточкин Шар. Летом по нему проходят тысячные стада мигрирующих белух, а зимой он обычно забит льдами, что позволяет оленям переходить с одного острова на другой. Зимой фауна тоже собирается к западному берегу, который во многих местах свободен ото льда. Мы видели моржей и нерп на льдинах, белух и гаг на разводьях, чаек-бургомистров и белых мишек на берегу. На восточном побережье попадались только нерпы и иногда морские зайцы, а один раз — группа редких лаптевских моржей, более мелких. Во время посадки на заснеженный пляж мы обнаружили на берегу морских песочников — единственных куличков, рискующих зимовать в Арктике. Внутренние части Новой Земли в ее северной части покрыты ровным ледниковым куполом. Дальше к югу из него как бы прорастают вершины гор, и постепенно ледниковая шапка рвется на части. За проливом ледники остаются только на гребнях хребтов. Все это очень красиво, даже зимой, когда остров покрыт глубоким снегом. Там, где снег сдуло ветром, проглядывает синяя поверхность льда, черные скалы или серые каменистые россыпи. В одном из этих мест мы встретили стадо северных оленей. Олени новоземельского подвида смешные — маленькие и коротконогие. Самая южная часть Новой Земли — плоская заболоченная тундра под названием Гусиная Земля. Летом тут действительно огромное количество гусей, в том числе редких белощеких казарок, и прочей птицы, но зимой совершенно пусто. Между Новой Землей и материком лежит островок Вайгач, отделенный проливом Югорский Шар. В проливе лед оказался разломанным, а снег с него начисто сдуло ветром, и повсюду виднелись нерпы. Мы опять заметили медведя, но, к сожалению, сесть поблизости было снова негде. Потом лед вдруг кончился, и до самой Амдермы море оставалось совершенно чистым — ледяные поля унесло сильным южным ветром. Полоса в Амдерме идет с востока на запад, так что «южак» оказывается боковым. Наш самолет сел нормально, а прибывший через пять минут пассажирский «борт» из Архангельска буквально чудом удержался на полосе. Пока заправлялись, ветер еще усилился, и даже наш кэп отказался взлетать. Вот так, в самом конце маршрута, когда все приключения вроде бы остались позади, мы вдруг застряли в небольшом поселке на берегу Карского моря. Мы поселились в гостинице и ждали погоды. Я здорово волновался, поскольку мне давно пора было вернуться на обе работы, но ничего не мог поделать. Ни один самый роскошный отель не променяю на маленькую северную гостиницу. Нигде не найти такого домашнего уюта, такой интересной компании, такой вкусной столовой. Три дня пролетели как три часа. Каждое утро кто-нибудь звонил в аэропорт, узнавал прогноз на день, после чего все разбредались по своим делам. Я, в частности, пытался исследовать окрестности поселка. Было солнечно и всего десять градусов мороза, но из-за ветра даже стометровая вылазка превращалась в тяжелое испытание. Ровные полосы струящейся поземки разлиновали белую гладь тундры, в которой, казалось, не осталось ничего живого. Лишь изредка удавалось заметить свежую дырочку в снегу — вентиляционное отверстие норы лемминга. Только под защитой береговых обрывов можно было ходить, не рискуя быть унесенным в море. Но там намело много снега, и приходилось обходить сугробы по припаю — сидящему на отмели морскому льду, а его могло в любой момент оторвать ветром. Вдоль обрыва тянулись старые следы песцов. Возле поселка их за зиму выловили, но несколько белых куропаток, оставшихся зимовать, по-прежнему улетали ночевать на припай, чтобы не попасться песцу в зубы. Несколько пустых подснежных лунок куропаток я нашел у самого края припая, метрах в двухстах от берега. После обеда все обитатели гостиницы собирались в холле, смотрели телевизор и травили байки до ужина. На вторую ночь ветер достиг такой силы, что в четыре утра выдавил стекло в моем номере. Комната мгновенно наполнилась снегом. Поскольку вставить стекло и вычистить снег не было возможности, во всем крыле отключили отопление, чтобы избежать потопа. Пришлось мне ночевать в холле. Самыми колоритными из постояльцев были трое туристов-москвичей, прилетевших в Амдерму со своими велосипедами. Они где-то прочитали, что снег в тундре к концу зимы становится под действием ветра настолько плотным, что по нему можно ходить, как по асфальту, и собирались проехать на обычных спортивных великах через весь Югорский полуостров. По ветру велосипеды катились с такой скоростью, что и вправду не проваливались, но первая же попытка повернуть обратно закончилась плачевно. Ветер поднял беднягу вместе с велосипедом и рюкзаком и швырнул на стену барака. Теперь несчастный лежал с рукой в гипсе в поселковой больнице, а двое его друзей маялись от скуки в гостинице. На третий день им удалось договориться с водителем вездехода, шедшего на юг, чтобы он отвез их километров на тридцать от поселка. Вернуться можно было по ветру. Они предложили мне воспользоваться свободным велосипедом, на что я, конечно, согласился. Но оказалось, что в том месте уже начинаются низкие холмы Пай-Хоя — северной части Полярного Урала. В холмах ветра зимой не такие сильные, и снег был мягким. Потребовался целый час, чтобы вернуться в низменную тундру. Там нас погнало на север, словно осенние листочки, и мы благополучно вернулись в поселок прежде, чем ветер стер след вездехода — наш ориентир. Единственным встреченным живым существом был пушистый белый песец. На четвертый день ветер чуть-чуть ослабел, но для «Аннушки» этого было недостаточно. За время, проведенное нами в Амдерме, над нашей головой со скоростью свыше ста километров в час прокатились огромные массы воздуха. Днем и ночью свистела и шипела поземка, раскачивалось здание гостиницы, волны убегали по черной поверхности моря от края припая. Тут неожиданно выяснилось, что для некоторых военных самолетов погода уже летная, и меня на штурмовике подбросили в Нарьян-Мар, а оттуда в Котлас. Котлас — уже не Крайний Север, и обычно в таких местах на военные самолеты устроиться невозможно. Но тут мне снова повезло. Едва я, с трудом разогнув суставы, выбрался из штурмовика, как увидел, что рядом готовят к вылету бомбардировщик. Оказалось, что летит он в Вятку. Естественно, я был в летной куртке, так что пассажиры — генерал с адьютантом — приняли меня за члена экипажа, а экипаж — за одного из пассажиров. Дальше пришлось ехать поездом через Нижний Новгород, но до Москвы я все же добрался и даже успел купить использованный билет у проводника поезда Ленинград-Москва, чтобы отчитаться за командировку. Поскольку все, с кем я летал, наотрез отказались оставить мне телефон или хотя бы представиться, я был уверен, что никогда больше их не увижу. Попытки навести справки ничего не дали. Никто из знакомых зоологов ничего не слышал о подобных полетах и не узнал по описанию никого из участников. Но в ноябре того же года шеф снова, как призрак, возник из небытия. Он позвонил мне домой и предложил принять участие в аналогичном полете, на сей раз по Восточной Арктике. Теперь я ни минуты не раздумывал и в назначенный срок прибыл в Пулково. На этот раз все выглядело не так эффектно. Лететь пришлось вдвоем, экипаж был молодой и с довольно скромным «допуском», а самолет старый и обшарпанный. До Тикси мы добирались в течение полутора суток через Нарьян-Мар, Сђяху на Ямале, Диксон и Попигай. Заправляли нас со скрипом, но все же заправляли, а в то время бензин был в большом дефиците. Самым интересным, что мы видели в пути, был Попигайский метеоритный кратер — круглая котловина диаметром километров пятьдесят, окруженная кольцевым валом низких гор. Внутри кратера растет странный лес из «танцующих» лиственниц — видимо, из-за какой-то почвенной аномалии. Из Тикси мы вылетели на Новосибирские острова, переночевали на Котельном, а утром покрутились над архипелагом. Конец ноября — не лучшее время для полетов в высоких широтах, где светлое время длится менее двух часов. И даже в эти часы море Лаптевых выглядело куда более безжизненным, чем Западная Арктика. За весь маршрут мы насчитали около сорока тюленей, одну белуху, одного моржа и двух медведей, а на островах встретили лишь пару обских леммингов. Зато неживая природа оказалась очень интересной. Остров Котельный, например, настолько разнообразен по природным условиям, что каждая из трех частей называется, как отдельный остров. На западном «острове» Котельном вокруг высокой центральной сопки тундра усеяна островерхними холмиками-берелђхами, образующимися под действием вечной мерзлоты. Средний «остров» Земля Бунге плоский и покрыт песчаными дюнами, а восточный Фаддеевский — глинистый, со множеством озер. Самый своеобразный из островов, пожалуй, Большой Ляховский. Он состоит из льда с тонкими прослойками почвы. Море каждый год вгрызается в берега на несколько метров, вымывая из них огромное количество костей мамонтов и прочих зверей. К сожалению, зимой из-под снега торчали лишь отдельные кости. К северу от Котельного есть отмель, которая, вероятно, еще недавно была островком, ныне полностью смытым волнами. Может быть, именно ее видели с Котельного первые исследователи, назвавшие теперь исчезнувший остров Землей Санникова. Дальше мы взяли курс на северо-восток, где в океане разбросаны пять маленьких клочков суши — острова Де-Лонга. Два из них плоские, а три — Беннета, Генриетты и Жанетты — вулканы, увенчанные ледяными шапками. До недавнего времени считалось, что вулканы потухшие, но в 1990 году на Беннета произошел небольшой пепловый взрыв. Тут шеф сообщил мне, что в наши задачи входит вывоз людей и оборудования с подлежащей закрытию полярной станции. Мы приземлились на острове Беннета и взяли на борт трех бородатых мужиков с кучей ящиков. Остальной груз планировалось забрать вторым рейсом. Я решил остаться на островке, чтобы познакомиться с ним поближе. Самолет исчез в темноте наступившей ночи, а к моим услугам был последний теплый балок на галечном пляже. Мне удалось славно выспаться за двадцатичасовую ночь, а утром шеф связался со мной по радио и сообщил, что у самолета где-то потекло масло, так что прилетят за мной неизвестно когда. Продуктов на станции осталось на неделю — можно было не волноваться. В балке обнаружилась пара лыж, а светлого времени как раз хватило, чтобы подняться на самый высокий из трех ледяных куполов и спуститься по выводному леднику, обрывавшемуся в море. У края ледникового языка из моря торчали мелкие айсберги. На черной глыбе базальта сидела стайка белых чаек. Полярники говорили, что на дальней стороне есть берлоги медведиц, но туда сходить я не успевал. Вернулся в балок уже при луне, полночи читал книги из маленькой библиотечки, а утром проснулся от гула мотора: за мной все же прилетели. Пока погрузились, был уже полдень, но даже с высоты нашего полета солнца не было видно — оно ушло за горизонт до конца января. Так закончилась моя одиночная зимовка в Ледовитом Океане. Обратно мы летели двое суток: на Таймыре испортилась погода, и пришлось брать южнее. В маленьких северных поселках тайга или тундра начинается прямо от летного поля, так что за время дозаправки и отдыха экипажа я успевал пробежаться по окрестностям. В Нижнеянске встретил белоснежного копытного лемминга, в Эйике — серого кречета. Мы садились еще в Туре, Туруханске, Ханты-Мансийске и Соликамске, но это слишком большие города. Летчики от всей души радовались, что возвращаются домой из холодной, утонувшей во мраке полярной ночи Арктики. Я пользовался их хорошим настроением и при каждом удобном случае просил дать порулить. Насколько же все-таки легче вести самолет, чем машину: ни тебе светофоров, ни знаков, ни встречного транспорта, ни ГАИ. Мне все же не терпелось узнать, кто оплачивает все мероприятие, и я снова спросил об этом шефа.

— Я же тебе говорил, — ответил он, — это Всемирный Фонд Охраны Тюленей.

— Такой организации нет.

— Да? Извини, перепутал. Это Канадское Общество Защиты Белых Медведей. Нетрудно догадаться, что такого тоже в природе не существует. На военном аэродроме близ Кириллова мы слишком резко ударились о полосу, и из мотора снова закапало масло. Дожидаться окончания ремонта, чтобы лететь в Ленинград, мне было ни к чему. Простившись с шефом, я посмотрел Кирилло-Белозерский монастырь и голоснул попутку до Костромы. Хотя зима здесь только началась, в городе стоял сорокаградусный мороз. За два полета в Арктику я ни разу так не мерз, как за десять часов ожидания поезда в Костроме. По улицам приходилось двигаться перебежками — от подъезда к подъезду. На вокзале было настолько холодно, что народ сдвинул скамейки к батареям и сидел с ними в обнимку. Все же я могу гордиться тем, что за все путешествия по Северу ни разу не простудился. Про учеты тюленей я никогда больше не слышал — таинственное мероприятие так и осталось загадкой. Но до сих пор, когда раздается звонок междугороднего телефона, я каждый раз надеюсь — не мой ли это таинственный знакомый? В Арктике еще столько интересных мест!

Перегон, история одиннадцатая, в которой автор наживается на страданиях японского народа.

…Он развернул на палубе полотнище кроваво-красной ткани без всяких рисунков или надписей.

— Но ведь это пиратский флаг! — вскричали матросы…

Дж. Ф. Купер. Красный корсар

Летний сезон в том году как-то сразу не заладился. Сибирь и Дальний Восток теперь были мне не по средствам, большинство южных республик воевало, да к тому же отпуск можно было брать только частями. Хотя я уже работал всего в одной конторе, это было маленькое частное издательство, в котором каждый сотрудник на счету. Наконец в июне удалось смотаться на Чимган, но экспедиция кончилась довольно плачевно. На дороге Коканд-Ташкент попутку, в которой я ехал, остановили лица в камуфляжке, забрали деньги и ценные вещи, сели в эти «Жигули» и укатили, дав по нам на прощание автоматную очередь. Хозяину машины прострелили легкое, другого пассажира убило на месте, а я, к счастью, оказался третьим по ходу очереди и успел упасть на долю секунды раньше. Чудом остановив какой-то грузовик, довез истекающего кровью шофера до милицейского поста на проходившей в двух километрах узбекско-таджикской границе. Естественно, менты не пытались ловить бандитов, но меня чуть не арестовали. Пришлось добираться до Москвы в окровавленной одежде и почти без денег — хорошо, хоть паспорт остался. После этого я целый месяц болтался по городу в отвратительном настроении, не решаясь куда-нибудь выбраться. Но зато несколько моих знакомых, услышав эту жуткую историю, отказались от поездок в Таджикистан, а там буквально через неделю начался самый кровавый раунд гражданской войны. Казалось, лето загублено окончательно. Спас меня интересный человек по имени Миша, с которым я случайно познакомился за год до того в поезде Комсомольск-Совгавань. Миша работал в ЖЭКе, а в свободное время занимался водным туризмом, но необычным. Один из его родственников был большой шишкой в пограничном округе и за бесценок продавал Мише быстроходные катера, конфискованные у японских рыбаков за нарушение границы. Мой знакомый затем перепродавал их за большие деньги разным людям в Сибири и на Дальнем Востоке, причем катер доставлял своим ходом. Так он прошел на моторках всю Лену, Обь, Колыму, Амур и один раз добрался из Совгавани в Южно-Сахалинск. Благодаря столь уникальному блату он даже имел возможность выходить в нейтральные воды. Мы тогда договорились, что Миша сообщит мне, если соберется что-нибудь куда-нибудь перегонять. Теперь он позвонил и предложил принять участие в доставке катера в Игарку. Я занял денег и через несколько дней встретился с ним в Красноярске. Лодка в этот раз была совсем маленькая и, на мой взгляд, ничем не примечательная. Кроме нее, у нас были три японских мотора. В Совгавани Миша засунул «товар» в порожний вагон, а сам поставил деревянную будку на соседней платформе и так за неделю добрался в Красноярск. Какой-то из его бесчисленных знакомых устроил нас бесплатно на военный самолет до Байкита в Эвенкии. Уже в полете выяснилось, что самолет делает промежуточную посадку в Ванаваре, выше по реке, и мы воспользовались ею, чтобы сделать интересную вылазку. В то время цены на местные авиарейсы уже стали совершенно безумными: самолет Ванавара-Тура (час лету) стоил больше, чем Красноярск-Москва. Вертолет был еще дороже, но мы договорились с летчиками, что продадим им мотор со скидкой, а они свозят нас к месту падения Тунгусского метеорита. Затем мы нашли нескольких туристов и продали им свободные места в вертолете. В результате для нас и этот рейс получился бесплатным. Со дня падения прошло уже много десятилетий, так что сам кратер не особенно впечатляет: просто яма в получасе лета от Ванавары. Но на десятки километров вокруг сквозь разреженный полог тайги заметны параллельно уложенные древесные стволы — результат произошедшего при взрыве вывала леса. Ближе к эпицентру они обуглены — тепловое излучение при ударе ледяного ядра кометы о землю вызвало чудовищный лесной пожар. Другая местная достопримечательность не столь известна. К северу от Ванавары в тайге лежат несколько круглых озер с крутыми скальными берегами. Это древние взрывные воронки-маары, своего рода кратеры без вулканов. Из-за большого количества вулканических пород в районе мааров наблюдаются аномалии силы тяжести и магнитного поля. Лет десять назад, во время моды на НЛО, один питерский фанатик-«тарелочник» прослышал про странные озера и аномалии. Естественно, он решил, что речь идет о посадочных площадках пришельцев. Набрав целую команду таких же идиотов, он повел их из Ванавары к «тарелкодрому». Экспедиция была блестяще подготовлена: даже путь в 95 километров по уютной летней тайге оказался непосильным испытанием. Два обглоданных росомахами трупа пастухи-эвенки нашли осенью, про остальных участников никто больше никогда не слышал. Наконец мы спустили лодку на воду и помчались вниз по течению. Подкаменная Тунгуска — очень красивая река, хотя и несколько однообразная. Несмотря на пороги, по ней ходит много всяких плавсредств, поэтому ничего живого, кроме кедровок, на берегах не увидишь. Зато рыбы полно, все больше деликатесы из сиговых: омуль, валек, муксун, нельма и так далее. На следующий день начался Центрально-Сибирский заповедник. Поднявшись на полкилометра в маленький приток, мы пару дней отдыхали среди цветущих полян и мрачных ельников, а потом двинулись дальше и вышли в Енисей. Река неторопливо шествовала к морю среди лесистых холмов. Нам то и дело приходилось обгонять баржи или уворачиваться от «Ракет», а в остальном ничего интересного не происходило. Небольшой участок Среднего Енисея населен кетами — последним уцелевшим народом енисейской языковой группы. Когда-то эти племена — котты, юги, ассаны и прочие — населяли многие районы Южной Сибири, но от них остались только географические названия — такие, как, например, «Тайшет». Их язык вызывает большие споры у лингвистов; по последней из слышанных мною версий, он тибето-бирманского происхождения. К сожалению, даже в Ырваре, наиболее колоритной из виденных нами кетских деревень, они (кеты, а не лингвисты) в большинстве говорят только по-русски и пьянствуют вчерную. За Туруханском началась северная тайга, более разреженная. Как раз в это время комар стал сменяться мошкой, и нам случилось увидеть редкое явление природы — «гнусовый смерч». Роящаяся мошка движется над лесом гудящим черным столбом, на пути которого лучше не оказываться — заедят насмерть в пять минут. Если рой учует человека, он бросается в погоню, словно жуткий кровожадный призрак — хорошо, что мы в этот момент были рядом с лодкой, а мотор сразу завелся. Из Игарки мы прокатились по системе озер в поселок Верхний у подножия одного из отрогов Путораны, после чего вручили лодку и мотор «клиенту». Свою старую «казанку» мужик отдал нам, а мы погрузили ее на «Ракету» и вернулись вверх по течению до Лесосибирска. Оттуда на оставшемся моторе поднялись по небольшой речке до узкого канала под названием Александровский шлюз, который связывает бассейны Енисея и Оби. Им не пользуются со времени постройки Транссиба, так что он совсем зарос. Несколько раз нам, к радости гнуса, приходилось идти волоком. Наконец мы вышли на чистую воду, спустились по Чулыму до села Михайловка, продали лодку и мотор, на «Заре» доплыли до Белого Яра, а оттуда рукой подать до Томска. На Чулыме сохранились последние деревни чулымцев и южных селькупов — еще двух исчезающих народов. Ущерб, нанесенный культурному богатству Сибири русской колонизацией, просто катастрофический, особенно в более благоприятной для жизни южной части. По моим подсчетам, за последние полтора столетия из 62 сибирских языков 27 исчезли полностью, а 23 неизбежно исчезнут в ближайшие годы. Прежде, чем разъехаться по домам, подвели итоги. Миша едва окупил затраты на транспорт и бензин, а моей доли как раз хватило на покрытие дорожных расходов. Но для нас обоих такой «бизнес» был не средством заработать, а просто способом путешествовать. Наш следующий «перегон» состоялся в августе. На этот раз маршрут был куда интереснее. Мише обломился большой двухмоторный глиссер, и решено было доставить его в Магадан. Бригадир артели золотоискателей готов был отвалить за чудо японской техники действительно солидную сумму. Я вылетел в Совгавань и долго в немом восторге ходил вокруг роскошной черной «торпеды» с мощными моторами, сложными навигационными приборами и изящным силуэтом. Чтобы сэкономить время и бензин, мы доставили ее попутной баржей на северный Сахалин, а оттуда своим ходом вернулись к материку, сразу же выйдя в Охотское море. Катер оказался необыкновенно скоростным, устойчивым к качке и легким в управлении. Сменяя друг друга у штурвала, мы стремительно мчались по глади моря, стараясь по возможности не терять из виду берег, вспугивая любопытных тюленей и огромные стаи птиц. Без особых приключений мы добрались до замечательно красивых Шантарских островов, погуляли по ним и за несколько часов дошли до Аянского побережья. Были времена, когда единственной дорогой из Петербурга на Тихий океан был зимник, связывавший Якутск с Охотском. Отсюда расходились корабли на Камчатку, Аляску и Чукотку. Но потом главными портами стали Владивосток, Совгавань и Магадан, а все побережье близ Охотска и Аяна пришло в запустение. Вдоль этого чудесного «Лукоморья» мы шли почти неделю. Поросшие аянской елью и лиственницей холмы вокруг бухт и пляжей сменялись высокими скалами в тех местах, где отроги хребта Джугджур спускались к самому морю. В устьях нерестовых рек нас встречали пришедшие за кетой медведи и лисы. Заходя дальше в тайгу, мы видели соболей и крадущихся сквозь бурелом кабарог, а выше, у края леса — диких северных оленей. Нам удивительно повезло с погодой: ни разу не было густых туманов, из-за которых в этих краях погибло столько кораблей. Избежали мы и другой опасности — зыбучих илов, которые тянутся на многие километры по дну мелких бухт. В отлив илистые отмели обнажаются, и лодка может оказаться очень далеко от моря. Ведь прилив достигает здесь семи метров (а на Шантарах — десяти). Плавание проходило настолько гладко, что мы решили позволить себе небольшую авантюру и сгонять на расположенный в двухстах пятидесяти километрах от берега остров Ионы. Найти затерянный в открытом море клочок суши довольно трудно, но нам очень хотелось проверить навигационное оборудование, да и погода была отличная. Удачно загрузив катер канистрами с бензином в небольшой деревушке, мы вышли на рассвете в залитое солнцем море и взяли курс на юго-восток. Когда мы прошли примерно две трети пути, барометр начал падать, а небо затянули облака. Но до острова теперь было ближе, чем до материка, и мы прикинули, что должны увидеть его прежде, чем погода испортится по-настоящему. Так и получилось. К тому времени, как видимость начала ухудшаться всерьез, остров уже был отчетливо виден на горизонте. Пошел проливной дождь, здорово заштормило, поднялся ветер и стало очень холодно. Скорость сразу упала, и к острову мы подошли, когда высаживаться было уже поздно. Иона напоминает полуразрушенную крепостную башню: со всех сторон — отвесные скалы до трехсот метров высотой, только в одном месте есть маленькая выемка, пригодная для подхода на шлюпке. Но сейчас там бесновался прибой, а мы не могли рисковать катером, поскольку должны были сохранить его в «товарном виде». Островок необитаем, лишь раз в год на него заглядывают с корабля или вертолета люди, чтоб сменить батареи на автоматической метеостанции. Зато весь он представляет собой один колоссальный птичий базар. Несмотря на все больше расходившийся шторм, тысячи птиц каждую секунду срывались со скал, улетая в море за кормом, или возвращались к гнездам. А на скальных обломках, торчащих из воды, расположилось гигантское лежбище сивучей, оглушительный рев которых заглушал и грохот прибоя, и хор птиц. Бесстрашно кувыркаясь в волнах, могучие звери с разгона выпрыгивали на камни и так же лихо кидались вниз головой в пенный котел бурунов. Зачарованные этим сказочным зрелищем, мы обошли вокруг всего острова и успели засветло найти укромное место с подветренной стороны. К этому времени море сплошь покрылось белой пеной, а катер прыгал вверх-вниз, как поплавок, за который дергает окунь. При закрытой кабине он превращался в непотопляемый «пузырь», а закрепленные на дне канистры с бензином служили отличным балластом, не позволяя опрокинуться. Поэтому мы могли штормовать сколько угодно, если бы не близость бесчисленных рифов. Из-за туч и дождя стемнело на два часа раньше, и нам пришлось всю ночь кувыркаться в открытом море, отойдя от острова на безопасное расстояние. Но каждые полчаса приходилось высовываться наружу и вглядываться в темноту: не прибило ли нас опять к скалам? При этом какая-нибудь волна обязательно успевала дать по морде или влить ведро воды внутрь катера. Едва начало светать, мы пошли по компасу на северо-запад. Шторм достиг такой силы, что мы едва ползли, и до материка добрались глубокой ночью. Когда впереди проступила сквозь мрак белая полоса прибоя, мы заглушили было мотор, чтобы не высаживаться в темноте: разбивать лодку о камни ужасно не хотелось. Но было поздно: ветер и волны тащили нас к берегу. Единственное, что мы успели предпринять, это пройти немного в сторону, высматривая просвет в прибое. Нам здорово повезло: там была песчаная коса, за которой в море впадала речушка. Войдя в устье реки, мы остановились на спокойном месте, я спрыгнул в воду с канатом и привязал его к валявшемуся на гальке здоровенному бревну. К утру ветер стих, но раскачавшееся море успокоилось только на второй день. Дожидаясь, когда отгуляет зыбь, мы сидели в устье реки, питаясь икрой и малиной. Бензина как раз хватило, чтобы дойти до следующего села. Остальной путь мы прошли без приключений, если не считать наматывания на винт обрывка сети при посещении тюленьих залежек на островах Магаданского заповедника. Вручение лодки покупателю сопровождалось грандиозной пьянкой, после которой мы снова отправились по домам. Моя доля прибыли и в этот раз едва покрыла расходы на самолет, но Мишка заработал неплохо. Больше мы, к сожалению, никогда не встречались. Насколько я знаю, на следующее лето Миша перегнал целую рыболовную шхуну-кавасаки из Южно-Курильска во Владивосток. В это время я был в Китае и не смог принять участия в предприятии, а он заработал столько, что собирался перегнать еще одну шхуну в Таллинн через Индийский и Атлантический океаны. Но тут его замечательного родственника перевели на другую работу, и грандиозный проект не удалось реализовать. Впрочем, Миша — парень непростой, и я уверен, что он не успокоится. Надеюсь, мы еще когда-нибудь выйдем с ним в море, неважно, в какое — ведь неинтересных морей не бывает.

Березина, история двенадцатая, в которой автор заглядывает в собственную молодость.

Мы давно назывемся взрослыми И не платим мальчишеству дань, И за кладом на сказочном острове Не стремимся мы в дальнюю даль. Ни в пустыню, ни к полюсу холода, Ни на катере, к этакой матери…

А. Галич. Старательский вальсок

С каждым месяцем путешествовать за границу становилось все проще, а по бывшему Союзу — все сложнее. Самые интересные места теперь настолько труднодоступны, что как бы вообще не существуют. Про них помнят лишь специалисты и местные жители (там, где есть хоть какое-нибудь население). А через несколько десяков лет о многих из них не будет знать никто. Уже сейчас немного найдется людей, которые смогут сказать, что такое хребет ТорреПорреИз, вулкан-остров Ширинки, эксплозивное поле Хыйхойхэйхай, котловина иройландуз или Ороктуктукский Трещинный Лабиринт. Я тоже махнул рукой на развалившийся СССР и переключился на «забугорье». К тому времени мое издательство потихоньку перестало существовать, так и не выпустив в свет перевод «Книги Джунглей» Киплинга, над которым я работал полгода. Гонорар, однако, мне выплатили, что позволило покататься автостопом по Европе и Израилю. Там я немного подработал и стал готовиться к экспедиции в Китай. Выяснилось, что даже с пользующимся всеобщим презрением и ненавистью российским паспортом путешествовать по другим странам дешевле, легче и безопасней, чем по нашей (а в тропики, как я теперь знаю, еще и интереснее). И все же я часто скучаю по утраченной империи, особенно по самым диким уголкам. Ведь ни в одной другой стране мира не осталось таких огромных безлюдных территорий, которые не были бы опошлены и испорчены индустрией массового туризма. Как здорово было бродить по нетронутым горам, лесам и тундрам, каким я тогда был молодым и как ярко воспринимал все новое! Но в мае 1992 года мне удалось ненадолго вернуться в прошлое, навестив одно из самых сказочных мест Союза. Газеты сообщили об извержении вулкана Шивелуч на Камчатке. Конечно, извержения — самое эффектное, что можно увидеть на нашей планете, но истратить триста долларов, отложенных на Китай, я не мог и с отчаянием думал, что редкий шанс упущен. И тут мне снова явилась моя ангелица-хранительница по имени Халявушка. Подруге одной знакомой удалось выйти замуж за француза Николя. Прежде, чем увезти жену в Париж, Коля хотел посмотреть Россию, однако боялся отправиться в неизведанные просторы без надежного проводника из местных. Я предложил ему слетать на Камчатку при условии, что он оплатит мне дорогу. Коля согласился, но меня смущали два обстоятельства. Во-первых, он был слишком «городским» человеком, совершенно не подготовленным к приключениям, без которых поездка на Дальний Восток не обходится никогда. Во-вторых, для иностранцев билеты на самолет стоили втрое дороже — таких денег у парижского студента просто не было. Пришлось пойти на авантюру. Один мой друг чуть-чуть напоминал Колю внешне, и я, взяв его паспорт, по нему провел француза в самолет. Это было довольно рискованно — парень знал по-русски всего несколько слов, так что при паспортном контроле его легко могли отловить. Но не отловили. Еще в Домодедово я высмотрел в толпе пассажиров мужика достаточно «полевого» вида (хотя и в пиджаке) и не ошибся — он оказался бывшим сотрудником Института Вулканологии, геологом-любителем и вообще «нашим» человеком. Так что проблема жилья в Петропавловске тоже отпала. Мы благополучно долетели до Камчатки, полюбовавшись в пути на заснеженную Путорану, знакомый до боли поселок Хандыга и Колымский тракт, а дальше начались трудности. За два года ситуация на полуострове снова резко изменилась. По Институту ходили с потерянным видом сотрудники: об извержении стало известно неделю назад, но никому из них так и не удалось добраться даже в Ключи, не говоря уже про Шивелуч. Вертолет теперь стоил так дорого, что им никто не мог пользоваться, и в Халактырском аэропорту царило запустение. Билеты на самолет до Ключей оказались раскуплены на месяц вперед, теплоход «Петропавловск» больше не курсировал по причине нерентабельности. Есть автомобильная дорога, но на ней в одном месте отсутствовал мост, а в каком состоянии лед на реке, никто не знал. Из-за дороговизны бензина попуток на трассе почти не было, автобус же ходил только до Мильково — это примерно треть пути. Нам ничего не оставалось, как доехать туда и пытаться поймать что-нибудь дальше. В долине Камчатки еще лежали пятна талого снега, на лиственницах только-только набухали почки. В первый день мы напрасно простояли на обочине до вечера, и только утром смогли голоснуть грузовик. Но он довез нас лишь до развилки на Атласово. Мы надрали бересты, развели костерок и стали ждать, собирая с мохового ковра перезимовавшую клюкву. Грустная ястребиная сова глядела на нас с верхушки ели (это как раз самый центр полуострова, и здесь, в более теплом микроклимате, на небольшой территории растет ель). Наконец на дороге появился «газик». Внутри сидело пять человек, все абсолютно пьяные. Рядом с дедком-водилой стояла канистра самогона, к которой он то и дело прикладывался. Но пришлось втиснуться внутрь — другого шанса могло не быть. Вскоре мы встретили грузовик из Козыревска. Шофер сообщил, что извержение давно кончилось — оно свелось к паре пепловых взрывов. Ледоход на Камчатке еще не начался, но лед был в таком состоянии, что переезд закрыли, а паром начнет ходить только летом. «Газик» шел в Эссо, и мы решили отправиться туда: во-первых, красивое место, во-вторых, есть горячие источники, а в-третьих, оно населено в основном коренными жителями — ительменами (камчадалами) и эвенками. К тому же ребята из краеведческого музея недавно восстановили башню старого русского острога. Машина свернула с трассы и пошла к перевалу через Срединный хребет. Но тут дед, окончательно напившись, не удержал руль, и мы оказались в кювете. Нам снова повезло: никто всерьез не пострадал, а всего через час проходивший грузовик вытащил нас на дорогу. Сын старика не пустил его больше за руль и попытался вести «газик» сам. Но он привык к «Жигулям» и вскоре перепутал скорости. Не успели мы проехать и двадцати километров от места первой аварии, как машина оказалась сломанной окончательно. Ребята были в отчаянии: «газик» был основой их благосостояния, поскольку они зарабатывали на жизнь торговлей, доставляя на нем в Эссо разные товары из города. Но делать нечего: пришлось нам всем идти последние 15 километров пешком. В Эссо мы отдохнули пару дней и решили вернуться в Петропавловск. Уже установилась довольно теплая погода, так что мы пошли по дороге, дожидаясь, когда нас кто-нибудь подберет. Ущелье Эссо окружено высокими, покрытыми густой лиственничной тайгой горами и очень красиво. Случайный трактор подбросил нас почти до развилки и высадил на вершине холма, с которого открылся вид на долину Камчатки, заснеженные вершины Восточно-Камчатского хребта, гигантский белый купол Толбачика и на Ключевские вулканы далеко к северу. Даже отсюда они казались чем-то неестественно громадным, особенно идеально правильный конус Ключевской, словно отлитый из льда, с дымящейся верхушкой. На развилке нас подобрал грузовик и в несколько часов довез до города. Пару дней мы слонялись по Петрику, пытаясь взять обратные билеты на самолет, но сумели пробиться только на подозрительный рейс с пятью посадками. До вылета оставалось три дня, и мы решили попробовать съездить на Мутновский — все равно никуда больше из Петропавловска выбраться было невозможно из-за тотального транспортного паралича. От последнего поселка, куда ходит автобус, до Мутновки примерно 60 километров. Мы пошли пешком, надеясь в случае отсутствия попутки переночевать в какой-нибудь из стоящих поблизости охотничьих избушек. Дорога шла вдоль узкой долины, покрытой самым красивым из камчатских лесов

— парковым редколесьем из «танцующей» каменной березы. С погодой повезло необыкновенно: за всю поездку мы ни разу не видели даже маленького облачка. Слева сиял красавчик Вилючик — симметричная двуглавая пирамида, которая летом окрашена в великолепное сочетание угольно-черного, белого и малахитово-зеленого, а сейчас была розовато-золотистой в ярких солнечных лучах. Точно по оси симметрии вулкана проходил вертикальный каньон с большим замерзшим водопадом. На юго-востоке Камчатки выпадает очень много снега, до 20 метров, поэтому весна здесь только начиналась. К полудню мы дошли до засыпанной снегом избушки, рядом с которой дымился обложенный плоскими камнями бассейн — горячий источник. Ниже по склону в зарослях тальника журчала шустрая речка. Я стал растапливать печку, чтобы к моменту, когда мы закончим принимать ванну, вскипятить чайку, а Коля, взяв чайник, пошел за водой. Когда он спустился к ручью, в кустах поднялась мрачная фигура только что вышедшего из берлоги медведя. Тощий облезлый зверь выглядел жутковато, но Николя, к счастью, совсем плохо видел без очков. Он поставил на снег чайник и вежливо сказал:

— Извините, мы заняли ваша избушка… Медведь наклонил голову и поднял одно ухо.

— Ничего, что мы занимали ваша избушка? — еще вежливей спросил Коля. Тут медведь рявкнул и бросился бежать. Николя одел очки, вскрикнул «О, медведь!» и побежал в другую сторону. Я так смеялся, что бедный парень, кажется, здорово на меня обиделся. Но купание в окруженном сугробами горячем бассейне среди залитых солнцем гор и чудесных «танцующих» лесов кому угодно вернуло бы хорошее настроение. Мы весело стрескали обед, не ведая, какие приключения ждут нас впереди. Вечером мы взобрались на «Плато стихийных бедствий». До Мутновки оставалось километров двадцать, и мы уже примирились с тем, что придется идти часть ночи. Но тут внизу появилась ползущая по дороге точка, и вскоре мы голоснули грузовик. Лучше бы мы пошли пешком. В кабине сидели четверо пьяных мужиков, и пришлось ехать в кузове в компании прыгающих бочек. У нас еще была свежа в памяти недавняя авария, а машина выписывала по сугробам такие зигзаги, что только глубина колеи не позволяла ей опрокинуться. Если бы это случилось, достать нас из-под провалившегося в глубокий снег грузовика все равно бы не успели. Бедный Коля, для которого эта поездка вообще была суровым испытанием, просто позеленел, да и мне было здорово не по себе. Стало темнеть, и нам казалось, что мы едем по какой-то другой планете — таким холодным и диким выглядел под звездным небом пейзаж из утонувших в снегу вулканов. К тому же резко похолодало. Наконец из-за поворота показались огни и белые струи пара. Мы приехали. За те пять лет, что я не был в Мутновке, строительство не продвинулось ни на шаг. Все те же обогреваемые горячей водой из-под земли балки, ревущие столбы пара над разведочными скважинами. Вот только входить в домики приходилось через третий этаж — столько навалило за зиму снега. Туристов еще не было, и встретили нас более дружески. Утром мы пошли к кратеру Мутновки. Поначалу идти было просто здорово — снег покрывал такой прочный наст, что по нему можно было шагать, как по асфальту, и даже скользить на подошвах ботинок, будто на лыжах. Но незадолго до перевала на другой склон вулкана поднимающееся солнце стало растапливать наст, и вскоре мы начали увязать в снегу. Тут бедный Николя совсем сник. Его трудно винить — внезапный перелет из относительно цивилизованной и уже зеленеющей Москвы в дикую горную лесотундру, заваленную снегом, кого угодно привел бы в шоковое состояние. Естественно, он успел натереть ноги и слегка простудиться, а шестичасовой подъем на перевал окончательно его доконал. С большим трудом мне удалось дотащить его до начала узкого каньона, ведущего к кратеру. Оставалось пройти всего метров двести, хотя и по очень глубокому снегу. Но тут, как нарочно, с одной из стен сорвалась маленькая лавинка и шлепнулась на дно в облаке снеговой пыли. Николя посмотрел на узкую дымящуюся теснину, казавшуюся воротами в ад, и решительно сказал:

— Березина! Дальше я не пойду. Я уже знал, что часто употребляемое Колей слово «Березина» соответствует нашему «хуже некуда» или, более точно, «полный п…ц». Имя белорусской реки, на которой были безжалостно перебиты 30000 больных тифом солдат из отступавшей армии Наполеона, прочно засело в исторической памяти французского народа. Забавно, что лично у меня оно ассоциировалось прежде всего с Березинским заповедником. В конце концов я оставил его отдыхать и любоваться видами, а сам быстренько сбегал до выхода в кратер. Он и летом-то выглядит совершенно фантастически, а зимой и вовсе не поддается описанию, хотя зайти дальше не удалось: времени не было, да и в горячий источник можно провалиться сквозь снеговую крышу. Обратный путь прошел легче — почти все время вниз. Чтобы Коле не было обидно, я повел его через фумарольное поле — выставку разноцветных грязевых ванн, свистящих сольфатар и булькающих луж. В итоге он снова воспрял духом, но заявил, что весь следующий день намерен провести в койке. Это оказалось очень кстати. Из очередной вылазки вернулся мой старый знакомый, технолог Никита, большой любитель природы, знаток Камчатки вообще и района Мутновки в частности. Он предложил мне такой маршрутик, что я оставил Николя восстанавливать силы в койке и горячей речке, а сам еще до полуночи укатил с Никитой на юг. Пластиковые лыжи позволяли буквально лететь по насту, так что рассвет застал нас очень далеко от Мутновки. Отсюда до самых Курил нет ни одного постоянного населенного пункта, кроме трех поселков и биостанции в долине Озерной да заставы на мысе Лопатка. Мы шли по бескрайнему гористому плато, за которым на западе и юге виднелись залитые лунным светом вулканы. К востоку долины ручьев обрывались в бездонные ущелья, по каждому из которых можно спуститься к вершине фьорда. Наконец перед нами открылась небольшая округлая котловина с березовой рощей, в центре которой дымилось горячее озеро. Из озера вытекала речка, через глубокий овраг уходившая в один из каньонов. Метрах в двухстах ниже по течению стояла маленькая избушка — приют егерей, которые раз в год летом обходят территорию заказника. Раздевшись в избушке, мы пошли вверх по руслу реки. Узкий овраг, окруженный вертикальными снеговыми стенами, был весь заполнен паром, и мороз сюда не проникал. Наконец мы плюхнулись в озеро и блаженно разлеглись на мягком дне. И через полчаса начался спектакль. В котловину собирались на ток каменные глухари. Когда совсем рассвело, вокруг нас ходили по снегу не менее сорока угольно-черных в белых пятнах птиц с алыми бровями. Серые глухарки расселись на березах, делая вид, что не интересуются происходящим. Самцы вышагивали взад-вперед, опустив крылья, распустив веером хвост, запрокинув голову и громко щелкая. За год до этого Никита приводил на озеро своего приятеля. Когда они вернулись к избушке, то увидели рядом медведя. Естественно, у них не было ни оружия, ни даже одежды. Ребята не растерялись: один сел другому на спину, и в таком «более высоком» виде они побежали на зверя. Увидев жуткое восьмилапое чудище, орущее в два голоса, мишка тут же испарился. Вообще камчатский бурый медведь считается наименее опасным подвидом, но бывает всякое. В 1990 году вышедший из берлоги медведь, вломившись в теплицу на окраине поселка Большерецк, убил и слегка обглодал работавшего там человека. Когда медведя застрелили, оказалось, что он не был ни ранен, ни особо истощен зимовкой. Все же такие случаи крайне редки. Вот кунаширский медведь человека ест тоже редко, но нападает почему-то довольно часто. Мы в тот день медведей не видели, хотя следов было полно. Обратно в Мутновку по размякшему снегу добежали к ночи, по пути встретив только лису. Камчатская лисица-огневка такая яркая, что кажется стелющимся по снегу языком красного пламени. Пришли мы вовремя: был банный день. Николя, напарившись в бане и наевшись блинов, мирно спал. Утром он снова был в прекрасном настроении. Погода по-прежнему стояла солнечная, и казалось, ничего вокруг не изменилось, вот только выходить надо было уже со второго этажа — так сильно осел снег за пару дней. Обратно мы ехали на гусеничном вездеходе — очень удобно, потому что можно спускаться со склонов поперек серпантина. Еще день в Петропавловске — и мы улетели домой. Этот перелет стоил нам немало нервных клеток: ведь в каждом из пяти пунктов посадки надо было снова проходить паспортный контроль. Денег у нас практически не осталось, так что если бы нас поймали с чужим паспортом, дело было бы плохо. Бедный Коля под конец совершенно обалдел и запутался в географии: все пять аэропортов были построены по одному проекту, так что казалось, что мы часами летаем по кругу. Но всему на свете приходит конец. Я был уверен, что Николя никогда больше не пересечет нашу границу, и вообще у него навсегда останется устойчивый страх перед путешествиями. Но задатки у парня были неплохие, и, как выяснилось, эта короткая вылазка все же сделала из него человека: на следующее лето он повез на Камчатку целую съемочную группу. Правда, когда они должны были проезжать Москву на обратном пути, меня в городе не было, и я не знаю, остался ли кто-нибудь в живых.

Отморозки,

история последняя, в которой на автора находит полное затмение.

Жидовскую банду Ельцина-Чубайса-Черномырдина — под суд!

Надпись на заборе в г. Новосибирск

Так получилось, что только в мае 1996 года я снова рискнул прокатиться по стране после нескольких путешествий за границу. Правда, всего один день: вылетел в Калмыкию, посмотрел отђл сайгаков и вернулся. Мне показалось, что ситуация потихоньку нормализуется. Транспорт плохой и дорогой, с билетами по-прежнему проблемы, но все же что-то ездит. Попутки ловятся, хотя и с трудом (в данном случае все шофера боялись «кавказцев», кроме чеченцев и дагестанцев, которые меня и подвозили). Развал промышленности и сельского хозяйства оказался спасительным глотком кислорода для полузадушенных биоценозов, и экологическая обстановка заметно улучшилась — например, еще недавно редкие виды чаек и журавлей теперь довольно обычны. В других отношениях тоже стало веселее. Вот, например, плакаты, установленные на улицах Элисты. Их два, стоят они по очереди. На первом — фото Кирсана Илюмжинова в обнимку с патриархом и подпись: «Единая Калмыкия в единой России». На втором — Кирсан в обнимку с далай-ламой и подпись: «Ом мани падме хум». А кооперативные туалеты в виде буддистских дацанов, а смешные для москвича цены в магазинах… в общем, полно интересного. Глядишь, лет через сорок можно будет нормально путешествовать. Однако лично для меня эта страничка жизни, скорее всего, перевернута навсегда. Устав от проблем с получением виз при поездках за границу, я решил эмигрировать в США — кроме всего прочего, это единственный способ спокойно посмотреть Северную Америку. И очень уж осточертела многолетняя необходимость перебиваться случайными заработками, не имея возможности жить основной специальностью — зоологией, которая, как и почти любая наука, у нас не профессия, а в лучшем случае хобби. Последней каплей стал доступ в Интернет, который я получил на своей очередной работе. Только тут я обнаружил, что именно в Интернете проходит большая часть современной научной жизни. А поскольку в наших НИИ это редкая роскошь, попытки отечественной науки притворяться живой бессмысленны — пора признаться самим себе, что ее больше не существует. Впрочем, как раз моя последняя работа в одной российско-американской фирме оказалась на редкость приятной: симпатичные сотрудники, нескучные обязанности (я оформлял страницы фирмы в Интернете). А главное, возможность путешествовать по компьютерным сетям, общаясь с научными организациями и просто интересными людьми по всему миру. Время, о котором идет речь, запомнится астрономам появлением двух необыкновенно красивых комет. Первая из них, названная по имени японца-первооткрывателя Хиякутаке, пролетела мимо нас в марте 1996 года и отличалась удивительным, почти во все небо, хвостом — правда, таким прозрачным, что ближе ста километров от города его почти не было видно. Осенью того же года стало ясно, что другая комета, открытая американцами Хэйлом и Боппом, будет самой яркой за последние столетия. По мере того, как сорокакилометровый «грязный снежок» преодолевал один миллион километров за другим на пути к Солнцу, вокруг него рос странный ажиотаж. Позже это, как известно, закончилось массовым самоубийством членов американской секты, считавших, что под видом кометы за ними прилетел НЛО из лучших миров. Я решил воспользоваться редким (прошлый раз эта комета появлялась четыре тысячи лет тому назад) случаем для того, чтобы добыть денег на прощальное путешествие по стране. Разослал по выходящим в Интернете астрономическим журналам сообщение, что набираю группу туристов для поездки на БАМ — там, под холодной сенью Сибирского антициклона, будут идеальные условия для наблюдения кометы и подвернувшегося кстати солнечного затмения. Весна приближалась. По ночам я иногда выбирался за МКАД на тещиной «Оке», заезжал на заброшенное кладбище и смотрел в бинокль на комету, которая из туманного пятнышка постепенно превращалась в звездочку с размытым желтым хвостиком. К середине февраля выяснилось, что почти все «любители затмений» (есть такая категория, наряду с «любителями торнадо», «любителями наблюдений за птицами» и другими интересными чудаками) испугались сибирских морозов и поедут в Монголию — там затмение тоже будет видно, хотя и хуже. Только четверо туристов, двое из Канады и двое из Гонконга, рискнули составить мне компанию, и еще примерно сто (из более чем тысячи) решили добираться в Тынду или Читу сами. В последний день зимы, едва успев забежать в ГУМ за слайдовой пленкой, я повалился на боковую полку поезда Москва-Нерюнгри. «Клиенты» должны были присоединиться ко мне в Красноярске, поскольку летели в Сибирь через Пекин. Вагон был заполнен до отказа. К моему приятному удивлению, там ехали даже две группы туристов. А ведь зимний маршрут в горах Восточной Сибири — серьезное мероприятие, требующие долгой работы над снаряжением и солидной физической подготовки. Эти ребята, казалось, по волшебству перенеслись сюда из 70-х годов: те же лица, те же шутки, те же байки, и, конечно, те же песни под гитару — теперь, увы, казавшиеся мне немножко детскими. До Урала, как водится, смотреть было не на что — не считая фантастической распродажи хрусталя на перроне какой-то станции близ Гусь-Хрустального. Когда начались березняки Барабинской низменности, я принялся просматривать придорожные столбы — в этих местах зимой на них часто можно увидеть сов, в том числе роскошного, почти белого западносибирского филина. Снег, мороз и корейская лапша в стаканчиках на станциях, объявления пьяного проводника вроде «Станция Наливайская — стоянка поезда сто грамм», веселые истории грузинских золотоискателей, ехавших по соседству: «Снял я как-то пацанку, привел домой, а она с ног до головы в наколках. — Ты почему синяя? — спрашиваю. — Только из зоны, — отвечает. Ох, и накинулась она на меня — изголодалась, бедняжечка…» Настоящая Сибирь начинается с Красноярска. Подсевшие в вагон «клиенты» с восторгом глядели на седую от инея черневую тайгу, незамерзший почему-то Енисей, а по ночам — на комету, которая стала такой яркой, что ее было отлично видно в окно вагона. Трое из них были молодые ребята, рискнувшие ради этой вылазки всеми сбережениями и ужасно волновавшиеся, что в момент затмения будет плохая погода. Пока за окном сверкало солнце, но каждое облачко заставляло их заметно нервничать. Четвертый, канадец лет сорока, притворялся невозмутимым, но, конечно, тоже беспокоился. Хотя я по два раза объяснял им, что нужно брать с собой, они довольно легкомысленно отнеслись к подбору одежды, а мыла не взял ни один: «— Мы думали, что раз едем на поезде, то в душевой вагона обязательно будет мыло». Мой кусочек мыла они полностью истратили в первые дни, пытаясь отмыться от вагонной грязи, и больше умываться было нечем — тем лучше, после мыла кожа легче обмораживается. Когда свернули с Транссиба на БАМ, погода все же испортилась. Целый день мы тащились сквозь непроглядную метель. На маленькой станции в отрогах Байкальского хребта, где мы решили сделать первую остановку, снег лежал вровень с крышами домов, а телеграфные столбы превратились в причудливые грибы с двухметровыми шляпками. После безуспешной попытки погулять по утонувшей в сугробах пихтовой тайге мы забились в электричку и проехали оставшиеся семьдесят километров до Байкала, где, как выяснилось наутро, было солнечно и снега меньше, чем в Москве. Переночевали в по-застойному уютной вокзальной гостиничке Северобайкальска, наняли мужика с «Нивой» и покатили по льду к противоположному берегу озера, чтобы посмотреть на нетронутую баргузинскую тайгу. Машина резво мчалась на восток мимо синих торосов и кругленьких толстушек-нерп, суматошно нырявших в лунки при нашем приближении. Но едва мы добрались до засыпанного валунами берега, как, оглянувшись, увидели словно молочные ручейки, стекавшие со склонов гор на оставленном нами западном берегу. Начиналась сарма — знаменитый стоковый ветер, аналог новороссийской боры. Пришлось снова втискиваться в «Ниву» и мчаться обратно. Северную оконечность озера на глазах затянуло белым туманом, а перед самым поселком нас все-таки накрыло: машина даже остановилась на миг, когда воздушная волна ударила в ветровое стекло. Странная штука: если стоишь на льду, не видишь вытянутой руки из-за поземки, но стоит взобраться на торос — и над головой снова светит солнце, а берега озера видно на много миль вокруг. Остаток дня пришлось провести под защитой высокого берегового обрыва, на котором расположен Северобайкальск. В городе живут неплохо: ассортимент в магазинах не хуже, чем в Москве, а цены ниже. Обед в вокзальной столовой (оленина по-строгановски, оладьи с клюквой, уха из омуля и чай с баданом) обошелся в два доллара с носа. По улицам по-пластунски ползали прижатые ветром птицы — воробьи да вороны. Но под обрывом было совсем тихо, в кронах сосен пели серые снегири, потрескивал лед озера, и постепенно розовели горы под нежными лучиками заходящего солнышка. В следующем поезде компанию нам составили мент в штатском («сопровождающий вагона»), молодой майор и врачиха из поликлиники Нового Уояна. Мент, увидев иностранцев, закричал: «Сейчас я вам омуля достану, ребята!» — и, побежав к начальнику поезда, связался со своими коллегами на следующей станции. К нашему приезду они конфисковали у местных торговцев пару килограммов копченого омуля и притащили к вагону. После этого мент быстро выпил бутылку водки и больше не просыпался. Майор между тем принялся жаловаться на тяготы службы — я еле успевал переводить и отвечать на изумленные вопросы «клиентов».

— У меня что ни день, то солдаты бегут. Вчера опять один удрал. Но ловить его нельзя.

— Почему?

— Он уже третий раз бежал. Если поймаем, надо уголовное дело заводить. Посадят, а к нам все равно не вернется. Пусть лучше бежит… В Таксимо служивые сошли, и настал черед женщины-врача жаловаться на жизнь.

— Мужиков-то не осталось, — говорила она. — Либо поубивали друг друга, либо замерзли по пьянке. Во многих местах по три бабы на каждого. Вот и приходится с алкашами жить. Сифилис повальный, дети поголовно дебилы, да и взрослые от водки одурели… Бабы все битые-перебитые, то и дело в больницу попадают, а бросить мужика-изверга не могут: других-то нет. Тогда я думал, что она преувеличивает. Но оказалось, что на большинстве бамовских станций (за редким исключением, вроде Северобайкальска), жизнь и вправду мрачная. Словно в американских фильмах ужасов, где зомби или упыри захватывают ни в чем не повинный городок, здешние поселки буквально оккупированы невменяемыми от пьянства алкоголиками, и последние оставшиеся нормальные люди — врачи, учителя, геологи — живут словно в осаде, боятся выйти из дома после пяти вечера и вынуждены отправлять детей порой к дальним родственникам — лишь бы не отдавать в местную школу. Особенно тяжело на станциях вроде Уояна и Хани, где закрыли единственный источник рабочих мест — железнодорожное депо. Раньше местные жители пробавлялись охотой и рыбной ловлей, но теперь рыбы стало намного меньше, а зверь ближе полусотни километров от дороги вообще перевелся. Летом 1990 года прямо с поезда удавалось заметить то соболя, то зайца, то изюбря, а теперь даже следов на снегу было очень мало — за сотни километров пути пара заячих, один соболиный и ни одного лисьего — хотя лис тут всегда было полно. Кабарга, снежный баран, дикий северный олень и медведь вообще исчезли вдоль трассы. «А медведей у нас полно, — говорят местные охотники, — вот в 95-м, помню, в горах убили одного…» Собственно, зверям и жить-то негде: вся хорошая тайга либо выгорела, либо вырублена, осталось только похожее на лесотундру заболоченное редколесье. Зимой, когда на лиственницах нет хвои, оно выглядит особенно уныло. Только горы все так же прекрасны, особенно возле недостроенного Северомуйского тоннеля — мы попали туда как раз на рассвете. В рифтовых долинах, укрытых в глубине Станового нагорья, зимой почти все время очень холодно и солнечно. Мы пересекли Витим и сошли перед тоннелем, ведущим из Муйско-Куандинской котловины в Чарскую. Здесь было тихо и морозно, над синей наледью клубился пар, покрытые густым инеем деревья на берегах резко выделялись на темном фоне тайги. Меж кустиками ив бродили куропатки, выглядевшие голубыми среди сугробов. Таинственные каньоны уходили вглубь хребтов, а вершины гор казались призрачными — их окутывал легкий туман из сдуваемого ветром снега. Пушистые синички — гаички весело пересвистывались среди молчаливых лесов. Мы долго шли вдоль дороги, надеясь увидеть еще кого-нибудь, пока нас не привлекли истошные вопли кедровок — мы поспешили на звук и вспугнули бело-серого ястреба, как раз расклевывавшего одну из крикуний. Добрались до тоннеля и прошли под хребтом на другую сторону — но там был такой ветер, что пришлось торчать на станции. Кроме нас, тут околачивались туристы, только что спустившиеся с гор — жутко обмороженные, c переломанными лыжами, но очень довольные. Только за час до прихода поезда я обнаружил, что в трех минутах ходьбы от тоннеля ветер, дующий из-за гор, резко стихает, и успел еще немного погулять по тайге — познакомиться с полевками, в изобилии населявшими мусорные свалки вдоль дороги. Вернуться на станцию против ветра оказалось нелегкой задачей — еле успел. Дальше поезд идет по отрогам самого высокого в Забайкалье хребта Кодар. Слева сверкают скалистые пики, слева расстилается плоская чаша в золотистой лиственничной поросли — Чарская долина. Здесь мы первый и последний раз за весь маршрут видели крупного зверя: далеко внизу, провожая взглядом поезд, стоял на берегу реки задумчивый лось. Судя по его безмятежному поведению, он был не местный — наверное, просто пересекал котловину, кочуя из одних диких мест в другие. Очередную остановку решили сделать на станции Хани — единственной, принадлежащей Якутии, и самой заброшенной из всех. Трехкомнатная квартира стоит здесь около пятисот долларов. Станция втиснута на дно узкого каньона, постоянно продувается зверскими ветрами, да к тому же тут не оказалось гостиницы, а к креслам в зале ожидания за время моего отсутствия какая-то сволочь приделала подлокотники. Хорошо, что до рассвета оставалось недолго. Как раз успели посмотреть комету — теперь было видно, что у нее два хвоста, желтый пылевой и синий газовый. Рассвет в Хани, «волчьем ущелье», был красивый, но пейзажи там унылые, и «клиенты» совсем скисли — пришлось ловить товарняк до Тынды. Полз он так медленно, что лишь к вечеру мы наконец добрались в город и завалились в гостиницу. Местные такси потешили мое самолюбие, поскольку в большинстве оказались марки «Ока». Из достпримечательностей в Тынде имелись клуб любителей собак и кошек «Элита», бичовский кабак «Дюймовочка», ночной клуб «Стройка века» и корейское гетто. Мы договорились с местным турклубом и перебрались в избушку, стоявшую на вершине скалистой сопки над рекой Гилюй, восточнее города. В этом тихом уголке мы наконец отдохнули от поездов, ветра и мороза

— здесь было всего тридцать градусов, а к вечеру «тропическое» солнце нагревало воздух почти до нуля. Вдоль поросшей рябиной поймы реки потихоньку тянулись на север стаи чечеток. В зарослях кедрового стланика, который по вечерам, чувствуя оттепель, приподнимался из снега, жили шустрые горностаи и пушистые зайчики. Гуляя по тайге, едва не получили коллективный инфаркт, вспугнув из лунок стайку каменных глухарей. Особенно здорово было ночью — кругом пересвистывались ястребиные совы, а где-то внизу выли волки. Мы несколько запутались, высчитывая, насколько отличается местное время от Гринвича, но знали, что затмение будет утром. Поскольку днем из Тынды уходил последний на этой неделе самолет в Комсомольск, решили потихонечку идти в сторону города и посмотреть «спектакль» по дороге. Главное было не дойти слишком быстро. «Клиентам» особенно хотелось увидеть комету в момент затмения — вроде бы раньше это никому никогда не удавалось. А в городах с их фонарями и смогом кометы видно очень плохо. На всякий случай мы вышли до рассвета и медленно побрели по тропе, то и дело оглядываясь на восходящее солнце. До аэропорта оставалось километров десять, когда на краюшке солнца наконец-то появилась долгожданная выемка. Погода была словно на заказ — двадцать градусов мороза, темно-синее, как высоко в горах, небо, ни ветерка. Через час от солнца остался только узенький серп. Начало стремительно темнеть, серп «втянул рожки», превратился в «фасолинку», в искру — и погас. Никогда прежде не видел солнечного затмения и совершенно не ожидал, что это настолько фантастическое зрелище. Вместо солнца на усыпанном звездами небе висел черный круг в золотистом ободке, а от него во все стороны расходились прозрачные голубые лучи короны, причудливо изогнутые по симметричным линиям магнитного поля. Все вместе удивительно напоминало знаменитые изображения Солнца в виде крылатого скарабея на древнеегипетских фресках (позже выяснилось, что такая ассоциация возникала не только у меня). Это чудо длилось три минуты — необычайно долго, в Монголии многочисленные приезжие любители могли рассчитывать только на пятьдесят секунд. Я стоял, наслаждаясь картиной и вслушиваясь в доносившийся издалека волчий вой. Белая сова бесшумно, словно призрак, пронеслась над нами, испуганно пискнула синичка в лесу… Между тем мои спутники развернули лихорадочную деятельность: фотографировали солнце разными камерами, глядели на него в маленький телескопчик (по-моему, без него или в обычный бинокль вид куда лучше), высматривали комету. Ее и вправду было видно, но плохо — затмение проходит узкой полосой, поэтому небо с двух сторон подсвечивал зловещий красноватый отблеск с горизонта. Наконец у края черного диска сверкнула яркая искра, радостно заорали у реки голубые сороки, и все пошло в обратном порядке. Только в самолете выяснилось, что двое из четырех «клиентов» обморозились. У самого молодого, из Гонконга, пострадали нос и щеки, чему он был несказанно рад. «Расскажу всем, что обморозился в Сибири — девчонки просто отпадут…» Молодой канадец обморозился в том месте, которое соприкасалось с металлической молнией в ширинке, и был мрачен как туча — ведь ему похвастаться будет куда трудней, да и ходить больно. По расписанию самолет должен был делать посадку в Эвороне, но оказалось, что тамошнюю полосу приспособили под автодром для обучения вождению — пришлось лететь прямо в Комсомольск. Оттуда я свозил ребят на горное озеро Амут — пожалуй, самый красивый уголок Приамурья. Тут, в царстве густых пихтовых чащ, весна уже шла полным ходом. Черные петушки-дикуши с тихим гудением зависали над полянками (так у них проходит токование), журчали в кустах стайки амурских свиристелей, а в лиственничниках вовсю распевали кукши — они начинают насиживать кладки, когда еще стоят морозы. Следы кабарог, изюбрей и колонков тянулись по мягким сугробам, скрывающим бурелом. В Хабаровске мы расстались. «Клиенты» улетели в Пекин, а я — в Приморье. Лица у жителей края были такие же мрачные, как на БАМе, но поражало обилие иномарок на улицах поселков и коммунистическое изобилие на прилавках. До конца отпуска осталось несколько дней, так что я успел погулять по Уссурийскому заповеднику (где снега было по уши) и Кедровой Пади (где он лежал только в горах). Прощальное свидание с любимыми уголками порадовало: таежные поселки заметно опустели, и живности в лесах стало намного больше. Хотя со времени последнего снегопада не прошло и недели, снег был истоптан следами во всех направлениях. Вот глубокая траншея, пробитая шедшим за стадом кабанов тигром, вот «квадратик» на месте приземления белки, удиравшей от куницы-харзы, вот длинные прыжки пятнистых оленей, шарахнувшихся от вспугнутого ими же зайца — единственная книга, которую никогда не надоест читать. По ночам чудесные встречи выпадали мне при свете молодой луны и ставшей почти родной кометы: леопард, интеллигентно пробирающийся через сугробы, пара длиннохвостых неясытей, перекликающихся в кроне старого кедра, «танцы» летяг в ветвях. Днем солнце зажигало среди леса красные фонарики — гроздья ягод лимонника, на снег выползали крошечные морозостойкие насекомые — ледничники, к вытаявшим трупам косуль слетались огромные, жутковатого вида птицы — грифы и орланы. Я словно попал в совершенно незнакомую страну. Вот бы остаться здесь до мая, когда прилетят японские журавли, расцветут дикие абрикосы, и каждый день будет приносить больше интересных событий, чем все газеты за год… В Москве весна, казалось, не начнется никогда. Только веточки рододендрона, привезенные из Северобайкальска и поставленные в воду, покрылись было бутонами — но первые цветки быстро завяли в духоте квартиры. Ничего, еще насмотримся — май мы решили провести в Непале, а там из них целые леса. Интернет позабавил известием, что в день затмения в Монголии был снежный буран и никто ничего не видел — в результате мое сообщение об одновременном наблюдении кометы и солнечной короны попало в доклад НАСА. А в почтовом ящике ждала открытка из ОВИРа, извещающая, что готов мой паспорт для постоянного выезда.

Послесловие к третьему самизданию

Оно и не беда, что прилгнувши! Известно, не прилгнувши не говорится никакая речь!

Н.В. Гоголь. Ревизор

Первое самиздание этой книги тиражом два экземпляра вышло в свет весной 1991 года и содержало семь историй; второе появилось в 1995 году вдвое большим тиражом, и в нем были все истории, кроме последней. С тех пор их прочло довольно много людей, а неопределенное число пиратских ксерокопий и дискет ходит по Москве по сей день. Я надеялся, что основным вопросом читателей будет «как добраться в…» Вместо этого меня постоянно спрашивали, в какой степени все это правда. Причем наибольшие сомнения в подлинности вызывали как раз те эпизоды, которые изложены с протокольной точностью. Эти рассказы, конечно, литературное произведение, но они документальны в том смысле, что все, что здесь описано, происходило на самом деле. Некоторые мелкие события слегка «подрежиссированы» или перенесены во времени с целью сделать повествование более компактным; кое-какие места слегка утрированы — например, описание военных сборов. Но все же вышеизложенные истории куда достоверней, чем кажется большинству читателей, да и мне самому — потому что сейчас мне тоже порой удивительно, что это было со мной. Надеюсь, мне еще удастся когда-нибудь навестить отдаленные уголки России, которая, даже после того, как я облазил ее вдоль и поперек, не утратила для меня некоторой загадочности. Все-таки страна у нас хорошая, только народ сволочной, природа скучная и климат отвратительный. Тем, кто пока живет здесь, могу посоветовать одно: НЕ ТЕРЯЙТЕ ВРЕМЯ.