Глобализация: тревожные тенденции

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ: ТРЕВОЖНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ

СЛОВО ОБ АВТОРЕ И ЕГО КНИГЕ

На рубеже XXI в. в развитии человеческой цивилизации явственно обозначились тенденции к сближению стран и народов, к возникновению единого экономического и информационного пространства в планетарном масштабе, к интенсивному обмену знаниями и технологиями. Эти тенденции принято объединять термином «глобализация». Мир вступает в новую эру, причем неравномерно и противоречиво. После окончания «холодной войны», распада Советского Союза и биполярной системы международных отношений появилась надежда, что индустриально развитые страны возьмут на себя миссию содействия этим тенденциям в общих интересах человечества. Однако США, претендующие на безусловное лидерство, предложили мировому сообществу свое понимание новых реалий, иногда именуемое «идеологией глобализма». Не считаясь с исторически сложившимся многообразием мира, с традициями и национальными особенностями стран, представляющих иные, не западные цивилизации, они навязывают свои «правила игры» и модели, их финансово-экономический глобализм начинает переходить в военный глобализм прямого использования вооруженного насилия, как это случилось с Югославией и Ираком. Такие методы игнорируют многие альтернативные сценарии будущего человеческого рода, отдавая предпочтение идеологии крайнего индивидуализма, которая выдвигает на первый план в качестве почти единственного мотива развития погоню за прибылью наряду с существенным ограничением роли государства в экономике.

Эти тенденции и методы вызывают тревогу и критику среди ученых, активистов гражданского общества, некоторых лидеров бизнеса, обеспокоенных становлением новой, невидимой всемирной империи под эгидой мировой финансовой олигархии, проникновением власти денег в такие сферы, как наука, образование и культура. Критики считают, что совместимость современного капитализма с демократией стоит под вопросом. Они озабочены тем, что решение долгосрочных проблем, важных для стабильного развития, подменяется стремлением к максимизации прибыли и расточительным потреблением. Следствием указанных процессов являются, по их мнению, нарастающая поляризация мира, раскол человечества на сверхбогатых и крайне бедных, расширяющийся разрыв между «золотым миллиардом» и странами «третьего мира». Глобализм не прокладывает дорогу к единому планетарному сообществу, он скорее готовит распад земной цивилизации.

В самих странах «золотого миллиарда» усиливается массовое протестное движение против этих негативных тенденций, сливающееся с антивоенным движением.

К критикам политики глобализма принадлежит выдающийся американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике за 2001 г. Джозеф Юджин Стиглиц, автор получившей широкое признание во всем мире книги «Globalization and Its Discontents», которую Национальный общественно-научный фонд предлагает российскому читателю под названием «Глобализация: тревожные тенденции».

Дж.Ю. Стиглиц известен в академических кругах своими фундаментальными исследованиями, первопроходческим вкладом в экономическую науку. Он является основателем ее новой отрасли ― «информационной экономики». Разработанные им основополагающие концепции «нежелательного отбора» и «морального риска» существенно изменили ряд теоретических положений, долгое время считавшихся неоспоримыми. Дж.Ю. Стиглиц, используя математические методы, обосновал невозможность достижения общего рыночного равновесия в условиях неполной, неточной и асимметричной информированности рыночных агентов и несовершенной конкуренции. Последователь Дж.М. Кейнса и «нового курса» Ф.Д. Рузвельта, сторонник активной роли государства в экономике, он считает, что современный капитализм может и должен быть усовершенствован.

Три десятилетия научно-педагогической деятельности принесли Дж.Ю. Стиглицу всемирную известность. В 2001 г. он стал лауреатом Нобелевской премии по экономике за исследования рынков с асимметричной информацией. В 1993 г. Дж.Ю. Стиглиц был назначен главой Совета экономических консультантов при президенте США Билле Клинтоне, с 1997 по 2001 г. занимал должность главного экономиста и вице-президента Всемирного банка, что позволило ему близко познакомиться с практической деятельностью Международного валютного фонда (МВФ) и убедиться в том, что в большинстве случаев она контрпродуктивна. В своей книге с теоретических позиций, но в доступной для непрофессионала форме он анализирует деятельность МВФ ― важного международного института, стратегия которого основана на «трех столпах» так называемого Вашингтонского консенсуса: жесткой фискальной экономии, либерализации (уход государства из экономики) и приватизации.

По мнению Дж.Ю.Стиглица, такой подход обусловил цепь провалов, принесших немалые бедствия народам. «Рыночный фундаментализм» как теоретическая основа действий МВФ давно устарел в свете достижений современной экономической науки. Однако Фонд не спешит внести в него какие-либо коррективы. В книге подробно рассматриваются два крупнейших, с точки зрения ученого, провала МВФ: Восточноазиатский кризис и реформы в России. В Восточноазиатском кризисе, согласно Стиглицу, роковую роль сыграла либерализация рынка капиталов, открывшая простор для действий международных финансовых спекулянтов. Профессор Стиглиц подвергает суровой критике российские реформы, особо выделяя массовую коррупцию, разбазаривание природных богатств страны правящей элитой, финансовые махинации с кредитами МВФ, падение жизненного уровня народа. Он критикует Фонд за поверхностный и недальновидный подход, ведущий к нарастанию поляризации общества как внутри стран, так и между бедными и богатыми странами, к социальной и политической нестабильности в целых регионах мира. Его заботой является обеспечение взаимовыгодных экономических отношений между развитыми и развивающимися государствами, обуздание разрушительной деятельности спекулятивного финансового капитала, создание рабочих мест и развитие мелкого и среднего бизнеса.

Касаясь проблем переходной экономики, Дж.Ю.Стиглиц отстаивает идею постепенности и оптимальной последовательности проводимых преобразований. Будучи решительным противником «шоковой терапии», он высоко оценивает опыт структурных реформ в Китайской Народной Республике. Для российских реформ важно не только теоретически, но и практически аргументированное автором сопоставление частной экономической эффективности с потерями, которые несет общество.

Книга Дж.Ю.Стиглица позволит российскому читателю с новых позиций осмыслить ход реформ в России, сделать самостоятельные выводы об оптимальных путях развития страны в условиях глобализирующегося мира, который открывает человечеству новые горизонты, но также таит в себе опасности социально-экономических катаклизмов.

Директор Института сравнительной политологии РАН, президент Национального общественно-научного фонда, доктор политических наук Г.Ю. СЕМИГИН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Моим отцу и матери, научившим меня ответственности и здравому смыслу, и Ане, соединяющей в себе все это и даже большее

В 1993 г. я покинул академическую сферу и перешел на службу в Совет экономических консультантов при президенте Билле Клинтоне. После исследовательской и педагогической деятельности это было мое первое крупное вторжение в сферу подготовки, выработки и, более того, реализации политических решений. В течение почти трех лет ― с 1997 по январь 2000 г. ― я работал во Всемирном банке в должности главного экономиста, а затем первого вице-президента. Более интересное время для участия в выработке политики вряд ли можно было бы выбрать. Я оказался в Белом доме в тот момент, когда Россия начала отход от коммунизма, а во Всемирном банке ― в период финансового кризиса, начавшегося в Восточной Азии в 1997 г. и в конечном счете охватившего весь мир. Меня всегда интересовали проблемы экономического развития, и то, что мне довелось наблюдать, в корне изменило мои взгляды как на глобализацию, так и на развитие. Я написал эту книгу потому, что, пребывая во Всемирном банке, увидел воочию, какое разрушительное воздействие может оказать глобализация на развивающиеся страны, и в особенности на самые бедные из них. Я продолжаю верить в то, что глобализация, т.е. устранение барьеров на пути свободной торговли и более тесная интеграция национальных экономик, может быть доброй силой, и в то, что в ней заложен такой потенциал развития, который способен улучшить жизнь всех жителей Земли, в том числе и тех, кто сейчас беден. Но я также уверен, что для осуществления этой задачи необходимо радикально пересмотреть механизмы управления глобализацией как в сфере международных торговых соглашений, играющих столь важную роль в устранении торговых барьеров, так и в области политики по отношению к развивающимся странам.

Как ученый и педагог, я посвятил много времени исследованию экономических и социальных проблем и размышлению над спорными вопросами, с которыми мне пришлось столкнуться за семь лет моего пребывания в Вашингтоне. Считаю очень важным, чтобы рассмотрение проблем, свободное от идеологических пристрастий, опирающееся на факты, предшествовало принятию решения о выработке оптимального курса действий. К несчастью,- хотя это не было для меня неожиданностью- за время моего пребывания в Белом доме в составе, а затем и в должности председателя Совета экономических консультантов (группы из трех экспертов, назначаемых президентом для консультаций исполнительной ветви власти США по вопросам экономики), а впоследствии во Всемирном банке я убедился, что решения часто принимаются по идеологическим и политическим соображениям. Следствием этого были многие непродуманные действия, которые не решали проблем, а лишь соответствовали интересам или убеждениям тех, кто располагал властью. Французский теоретик Пьер Бурдье писал о необходимости для политиков подходить к своим делам с позиций исследователей и участвовать в научных спорах, опираясь на неопровержимые факты и свидетельства. К сожалению, слишком часто происходит прямо противоположное, когда ученые, участвующие в выработке политических решений, политизируются и начинают подгонять факты и свидетельства под взгляды тех, кто привлек их к этой работе.

Хотя академическая карьера не подготовила меня ко всему тому, с чем мне пришлось встретиться в Вашингтоне, она по крайней мере подготовила меня профессионально. Перед тем как появиться в Белом доме, я коротал свое время, занимаясь исследованиями и написанием статей в области абстрактной математической экономики (способствуя развитию той отрасли экономической науки, которая с тех пор известна как информационная экономика) и более прикладными областями ― экономикой общественного сектора, проблемами развития, кредитно-денежной политики и т.д. Более четверти века я писал о проблемах банкротства, корпоративного управления, а также открытого доступа к информации (в экономической науке это именуется прозрачностью). Эти проблемы оказались ключевыми, когда в 1997 г. разразился глобальный финансовый кризис. В течение двадцати лет я участвовал также в дискуссиях, где обсуждались проблемы перехода от коммунистической к рыночной экономике. Мой опыт рассмотрения таких переходов начался в 1980 г., когда мне впервые пришлось обсуждать эти проблемы с лидерами Китая, начавшего в то время свое движение к рыночной экономике. Я активно выступил за постепенность в политике, которая была принята китайцами и доказала свои преимущества на протяжении последних двух десятилетий. Я непримиримый противник экстремистских стратегий проведения реформ, таких, как «шоковая терапия», столь позорно провалившаяся в России и некоторых других странах на постсоветском пространстве.

Моя причастность к проблемам развития имеет еще более глубокие корни и датируется 1969-1971 гг., когда я занимался педагогической работой в Кении, ставшей независимой в 1963 г. Часть моих наиболее значимых теоретических работ была инспирирована увиденным там. Понимая всю трудность вызовов, с которыми встретилась Кения, я все же надеялся, что можно что-либо сделать для улучшения жизненных условий миллионов людей этой и других развивающихся стран, существующих в условиях крайней бедности. Экономическая наука может казаться сухим и оторванным от реальности, эзотерическим предметом, на самом же деле хорошая экономическая политика способна изменить положение этих бедняков. Я уверен, что правительства должны (и могут) принять политический курс, который не только поможет этим странам перейти к экономическому росту, но и обеспечит справедливое распределение его результатов. Если взять проблему приватизации (распродажу, например, государственных монополий частным компаниям), то я ― «за», но только в том случае, если она будет способствовать более эффективной работе компаний и снижению цен для потребителей. Решение такой задачи более вероятно в условиях конкурентных рынков, и это одна из причин, по которым я поддерживаю политику создания активной конкурентной среды.

И в Белом доме, и во Всемирном банке мои рекомендации были тесно связаны с прежними, главным образом теоретическими, работами в экономической науке, многие из которых касались причин несовершенства рыночных механизмов, весьма далеких от оптимального функционирования, предписываемого им упрощенными моделями, которые исходят из допущения совершенной конкуренции и совершенной информации[1]. Я привнес в процесс выработки политических решений мои труды в области экономики информации, в частности проблему асимметрии информации ― различия в информированности, например, наемного работника и его работодателя, кредитора и заемщика, страховой компании и застрахованного. Подобные асимметрии пронизывают всю экономику. Эти исследования обеспечивают основы более реалистичных теорий рынков труда и капитала, объясняя, например, существование безработицы, невозможность получения кредитов теми, кто более всего нуждается в них, т.е. существование того, что на языке экономистов называется рационированием кредитов. Стандартные модели, которыми пользовались экономисты на протяжении многих поколений, либо утверждали, что функционирование рыночных механизмов совершенно (некоторые из них даже отрицали существование подлинной безработицы), либо доказывали, что безработица существует лишь в силу завышения заработной платы, предлагая очевидное средство: снижение заработной платы. Информационная экономика с ее более точным анализом рынков труда, капитала и товаров дает возможность конструировать макроэкономические модели, которые позволяют глубже вникать в причины безработицы, объясняют флуктуации, рецессии и депрессии, сопутствующие капитализму со времени его возникновения. На основании этих теорий можно сделать важные выводы для экономической политики, самоочевидные почти для каждого, кто соприкасается с реальным миром,- например, что запредельное повышение процентных ставок ведет к банкротству фирм, перегруженных задолженностью. Я считал эти выводы само собой разумеющимися, но противоречащие им политические предписания часто навязывались Международным валютным фондом (МВФ).

Предписания МВФ, частично основанные на устаревших предпосылках, согласно которым рынки сами по себе обеспечивают эффективные исходы, не признавали допустимость государственного вмешательства в функционирование рынков, отрицали необходимость мер, могущих вызвать рост и обеспечить улучшение положения каждого участника. Предметом многих споров, которые я излагаю в этой книге, является комплекс идей и концепция роли государства, вытекающая из этих идей.

Эти идеи играли важную роль в формировании политических предписаний ― в отношении развития, управления кризисами и переходных периодов. Они составляли суть моих размышлений о реформировании международных институтов, которые, как полагают, предназначены для стимулирования экономического развития, управления кризисами и поддержки экономических преобразований. Блок исследований в области информации заставил меня обратить особое внимание на последствия, к которым приводит отсутствие информации. Весьма рад, что во время глобального финансового кризиса 1997-1998 гг. подчеркивалось значение прозрачности. Но эта радость омрачалась лицемерием таких институтов, как МВФ и министерство финансов США: они акцентировали внимание на отсутствии ее в Восточной Азии, между тем как сами являлись наименее прозрачными институтами, когда-либо встречавшимися мне в общественной жизни. Вот почему в дискуссии о реформах я подчеркиваю необходимость большей прозрачности, улучшения информированности граждан о том, что делают эти институты, и предоставления тем, кого затрагивает их политика, больших возможностей сказать свое слово при ее формировании. Анализ роли информации в деятельности политических институтов естественно вытекает из моих более ранних работ, посвященных роли информации в экономике.

Моя деятельность в Вашингтоне привлекала меня возможностью не только лучше понять то, как функционирует правительство, но и внедрить в жизнь свое видение будущего, сформировавшееся в ходе исследовательской работы. Например, в должности председателя Совета экономических консультантов при Клинтоне я пытался выработать экономическую политику и философию, рассматривавшую взаимоотношения между государством и рынками как взаимодополняющие, основанные на партнерстве и признании того, что если рынки и образуют центр экономики, то все же остается место и для государства, играющего хотя и ограниченную, но важную роль. Я изучил провалы в деятельности как рыночного механизма, так и государства и не был столь наивен, чтобы полагать, что последнее может исцелить все недостатки функционирования рынков. Однако я не был и таким глупцом, чтобы считать, что рынки способны сами решить все социальные проблемы. Неравенство, безработица, загрязнение окружающей среды ― все это проблемы, в решении которых государству принадлежит важная роль. Я выдвинул инициативу «вторичного изобретения государства» ― государства более эффективного и более отзывчивого; мне были ясны те болевые точки, где государство не являлось таковым; я видел, сколь трудным было реформирование; но я понимал и то, что некоторые, пусть скромные, улучшения возможны. С приходом во Всемирный банк я надеялся принести туда сбалансированное видение будущего и свой опыт в решении гораздо более трудных проблем развивающихся стран.

В администрации Клинтона я охотно участвовал в политических дебатах, иногда оказываясь победителем, а иногда — побежденным. Как члену президентского кабинета мне по должности приходилось не только быть свидетелем этих дебатов и наблюдать, как решались спорные вопросы, но и участвовать в их реализации, главным образом в областях, связанных с экономикой. Я знал, что имеют значение не только идеи, но и политические соображения, и одной из моих обязанностей было убеждать других в том, что мои предложения хороши как с экономической, так и с политической стороны. Однако когда я переместился на международную арену, мне стало ясно, что ни те, ни другие соображения не определяют выработку политики, в особенности в Международном валютном фонде. Решения принимались на основе странной смеси идеологии, плохой экономической науки и догм, лишь слегка прикрывавших особые интересы. Когда разразился кризис, МВФ стал предписывать устаревшие, непригодные, хотя и «стандартные» решения, не учитывающие то воздействие, которое они могли оказать на население стран, где предстояло их осуществлять. Очень редко приходилось слышать прогнозы о том, какие последствия будет иметь эта политика с точки зрения обнищания населения. Очень редко случались содержательные дискуссии и давался анализ альтернативных вариантов политики. Всегда рассматривалось одно-единственное предложение. Альтернативных мнений не искали, открытых, откровенных дискуссий не поощряли. Политические предписания руководствовались идеологией, причем предполагалось, что страны должны беспрекословно следовать мнению МВФ.

Такие установки вселяли в меня страх. Дело было не только в том, что они часто вели к плохим результатам; они были антидемократичны. Даже в личной жизни мы не должны следовать идеям, не попытавшись поискать альтернативные варианты. И тем не менее во всем мире страны получали инструкции поступать именно так. Проблемы, с которыми сталкиваются развивающиеся страны, трудны, и к МВФ приходится обращаться в самых худших ситуациях ― в ситуациях кризиса. Но случаи, когда предлагаемые лекарства оказывались неадекватными, были столь же частыми или даже более частыми, чем случаи их успешного применения. Предлагаемая МВФ политика структурной адаптации, призванная помочь стране преодолеть кризис, равно как и более долговременные дисбалансы в экономике, во многих странах вела к голоду и мятежам; но даже если результаты были не столь плачевны, если удавалось несколько ускорить экономический рост, в большинстве случаев плоды этого доставались состоятельным слоям, а те, кто нуждался в реальной помощи, еще больше нищали.

Однако самым удивительным для меня было то, что эта политика не вызывала сомнений у большинства лиц, возглавлявших МВФ и принимавших решения по ключевым вопросам. Она вызывала сомнения в развивающихся странах, но там настолько боялись потерять кредитование МВФ, а вместе с ним и другие источники кредита, что высказывали свои недоумения в крайне осторожной форме, а если решались их высказывать, то делали это только в частных беседах. И в то время когда негативные последствия, часто сопутствовавшие программам Международного валютного фонда, вызывали неудовлетворение, в самом МВФ считали, что это необходимая болезненная часть процедуры, через которую странам нужно пройти на пути к успешной рыночной экономике, и что эти мероприятия на самом деле спасают страны от еще больших неприятностей в долговременной перспективе.

Несомненно, некоторые болезненные процедуры были необходимы, но, по моим оценкам, уровень бедствий, создаваемых в развивающихся странах в процессе глобализации и развития согласно рекомендациям МВФ и других международных экономических организаций, далеко превышал допустимый. Источником негативной реакции на глобализацию является осознание не только ущерба, который наносит развивающимся странам политика, ведомая идеологией, но и несправедливости, присущие глобальной торговой системе. Сегодня стало очевидным лицемерие развитых стран, которые под предлогом помощи вынуждают развивающиеся страны открыть рынки для своих товаров, при этом оставляя собственные рынки закрытыми. В настоящее время эту лицемерную политику оправдывают только те, чьи узкоэгоистические монопольные интересы связаны с закрытостью рынков развитых стран. Большинству же становится все яснее, что такая политика обогащает богатых и еще глубже опускает бедных в пучину нищеты, вызывая растущее озлобление.

Варварские атаки 11 сентября 2001 г. с огромной силой довели до нашего сознания то, что все мы делим единую планету. Мы представляем собой глобальное сообщество и, как все сообщества, должны следовать определенным правилам, обеспечивающим наше сосуществование. Эти правила должны быть и должны признаваться честными и справедливыми, уделяющими в равной степени внимание как бедным, так и сильным мира сего, отражающими основной смысл порядочности и социальной справедливости. В современном мире они могут быть выработаны в ходе демократического процесса; правила деятельности органов управления и властей должны гарантировать их готовность проявлять заботу и соответственно реагировать на желания и нужды всех, кого затрагивают их политика и принимаемые ими вдали от мест осуществления решения.

* * *

Эта книга основана на моем опыте. В ней нет большого количества примечаний и цитат, что обычно характерно для академической работы. Я попытался описать события, свидетелем которых был, рассказать о том, что слышал. Читатель не найдет здесь ни дымящихся стволов, ни неопровержимых доказательств страшного заговора Уолл-стрита и МВФ с целью установления мирового господства. Я не верю в существование такого заговора. Правда гораздо сложнее. Иногда ее можно уловить в интонациях голоса, на встрече за закрытыми дверями, в меморандуме, подводящем итог дискуссии. Многие из тех, кого я критикую, вероятно, скажут, что это заблуждение; они даже приведут доказательства, опровергающие мою точку зрения на происходящее. Я только предлагаю свою интерпретацию того, что видел.

Я поступил во Всемирный банк с намерением посвятить свою деятельность задачам развития и проблемам стран, пытающихся осуществить переход к рыночной экономике; однако глобальный кризис и дебаты вокруг реформирования международной экономической архитектуры ― системы, которая управляет экономической и финансовой сферами в целях придания глобализации более гуманного, эффективного и справедливого характера,- заняли значительную часть моего времени. Мне довелось посетить десятки стран мира и беседовать со многими государственными чиновниками, министрами финансов, управляющими центральных банков, представителями академических кругов, людьми, занятыми проблемами развития, работниками негосударственных организаций (НГО), банкирами, бизнесменами, студентами, политическими активистами и фермерами. Я посетил исламистских повстанцев на о. Минданао (Филиппины), где длительное время бушует гражданская война; путешествовал пешком по Гималаям, знакомясь с отдаленными школами в Бутане или проблемами ирригации в Непале; наблюдал воздействие схем сельскохозяйственного кредита и программ повышения мобильности женщин в Бангладеш, был свидетелем результатов программ снижения уровня нищеты в деревнях самых бедных горных районов Китая. Я видел, как делается история, и многому научился. В данной книге я попытался рассказать о самом существенном из того, что увидел и чему научился.

Надеюсь, что книга откроет дискуссию, которая не останется за закрытыми дверями государственных и международных организаций и даже в пределах более открытой атмосферы университетов. Все, чьи жизненные интересы будут затронуты решениями о том, как должна проводиться глобализация, имеют право участвовать в дискуссии, а также знать, как подобные дискуссии велись в прошлом. И наконец, эта книга предназначена для распространения большей информации о событиях последнего десятилетия. Расширение информированности, несомненно, приведет к выработке более правильной политики, а следовательно, к лучшим результатам. Если это произойдет, буду рад, что мне удалось внести свой вклад.

ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Нескончаем перечень тех, кому я очень благодарен и без кого эта книга не могла бы появиться. Это президент Соединенных Штатов Билл Клинтон и президент Всемирного банка Джим Вульфенсон, благодаря которым я по лучил возможность служить моей стране и народам развивающихся стран, а также редко выпадающие ученому условия наблюдать процесс принятия решений, определяющих всю нашу жизнь. Я признателен сотням коллег из Всемирного банка не только за их участие в оживленных дискуссиях, которые велись на протяжении нескольких лет по проблемам, рассматриваемым в этой книге, но и за то, что они бок о бок со мной участвовали в работе на местах, помогая организовывать мои многочисленные поездки в развивающиеся страны, в результате чего я получил уникальную возможность увидеть происходящее. Боюсь выделить кого-либо, не умаляя роли других, и все же не могу не назвать тех, с кем довелось сотрудничать наиболее тесно. Это Масуд Ахмед, Люси Альбер, Амар Браттачарья, Франсуа Буржиньон, Жерар Каприо, Аджай Чхиббер, Ури Дадуш, Карл Дальман, Билл Истерли, Джованни Ферри, Корали Жевер, Ноэми Гжижпенч, Мария Ионата, Румин Ислам, Анулам Кханна, Лоренс МакДональд, Нгози Оджонджо-Ивеала, Гилермо Перри, Борис Плескович, Джо Ритцен, Холей Роджерс, Лин Сквайр, Вайнод Томас, Майя Тюдор, Майк Уолтон, Шахид Юсуф и Хасан Заман.

В моем перечне благодарностей и другие работники Всемирного банка: Марта Эйнсуорт, Мирна Александер, Шейда Бади, Стийн Клессенс, Пол Колье, Кемаль Дервиш, Дени де Трай, Шанта Девараян, Исхак Диван, Дэвид Доллар, Марк Дате, Алан Гелб, Изабел Гереро, Черил Грей, Роберт Холцман, Ишрат Хусаин, Грег Ингрем, Менни Хименес, Мэтс Карлссон, Денни Кауфман, Иоаннис Кессидес, Оми Харас, Аарт Крей, Сарвар Латиф, Денни Лейпцигер, Брайан Леви, Иоаннес Линн, Оэй Астра Меесоок, Жан Клод Миллерон, Прадип Митра, Мустафа Набли, Гобинд Нанкани, Джон Неллис, Акбар Номан, Файез Омар, Джон Пейч, Ги Пфефферман, Рей Рист, Кристоф Рюль, Джессика Седдон, Марчело Шеловски, Жан Мишель Северино, Ибрагим Шихата, Серджио Шмуклер, Андре Солимано, Эрик Свенсон, Мэрилу Юи, Тара Вишванат, Дебби Ветцель, Дэвид Уиллер, Роберто Зага.

Я также признателен сотрудникам из других экономических организаций, с которыми обсуждал обозначенные здесь проблемы. Это Рубене Рикуперо из ЮНКТАД (Конференция ООН по торговле и развитию), Марк Меллох Браун из ПРООН[2], Энрике Иглесиас, Нэнси Бердсел, Рикардо Хаусман из Межамериканского банка развития, Жак де Ларозьер, бывший глава Европейского банка реконструкции и развития, и многие другие из региональных организаций ООН и Азиатского и Африканского банков развития. Наряду с моими коллегами из Всемирного банка я наиболее тесно взаимодействовал с представителями МВФ. Хотя, как это будет ясно из дальнейшего изложения, я часто не соглашался с их действиями и намерениями, я многому у них научился. В долгих дискуссиях между нами немаловажным было то, что я стал лучше понимать их умонастроения. Хочу, чтобы меня правильно поняли: несмотря на мое чрезвычайно критическое отношение к МВФ, я высоко ценю упорный труд моих коллег, нелегкие обстоятельства, в которых им приходится работать, и их готовность к более открытым и свободным обсуждениям на личном уровне, чем они могут себе позволить на официальном.

Я также благодарен многим государственным чиновникам в развивающихся странах, в крупных государствах, таких, как Китай и Индия, и малых странах, подобных Уганде и Боливии: от премьер-министров и глав государств, министров финансов, управляющих центральными банками, министров образования и других официальных лиц правительства до чиновников низших уровней, охотно обсуждавших со мной видение будущего своих стран, равно как и проблемы и неудачи. Во время продолжительных встреч они вели со мной доверительные беседы. Иные из них, например Вацлав Клаус, бывший премьер-министр Чешской Республики, обычно не соглашались со многим из того, что я говорил, и тем не менее это общение было для меня поучительным. Другие, как, например, Андрей Илларионов, нынешний главный экономический советник президента России В.В. Путина, и Гжегож В. Колодко, бывший вице-премьер и министр финансов Польши, Мелес Зенави, премьер-министр Эфиопии, или Иовери Музевени, президент Уганды, были в основном согласны с моими мыслями, а может, и с большей частью того, что я говорил. Некоторые сотрудники международных организаций, помогавшие мне, просили не высказывать им публично признательности, и я учел их просьбы.

Хотя дискуссии с государственными чиновниками занимали у меня много времени, я имел возможность встречаться также с многочисленными представителями деловых кругов; не считаясь со временем, они рассказывали мне о проблемах и вызовах, вставших перед ними, и излагали свои взгляды на процессы в этих странах. Здесь трудно выделить кого-либо индивидуально, упомяну все же Говарда Голдена, описавшего свой опыт во многих странах, что было особенно полезным.

У меня, как у ученого, был свой особый подход к странам, которые я посещал, наблюдая события и проблемы с объективной точки зрения и не испытывая давления «официальных воззрений». Эта книга во многом обязана глобальному научному сообществу, которое является одним из самых здоровых аспектов глобализации. Я особенно благодарен ученым из Стэнфорда: Ларри Ло (в то время директор Азиатско-Тихоокеанского центра), Маса Аоки (в настоящее время руководитель исследовательского управления министерства внешней торговли и промышленности Японии) и Инью Чань (Yimgui Qian). Они не только показали мне азиатские проблемы «изнутри», но и открыли для меня многие двери. На протяжении ряда лет мои ученые коллеги и бывшие студенты, такие, как Чун Вол Юн (Jungvoll Yun) в Корее, Мринал Датта Чаудхури в Индии, К.С. Джомо в Малайзии, Джастин Линь (Justin Lin) в Китае и Амар Сиамвалла в Таиланде, помогли мне увидеть и понять свои страны.

Напряженные годы работы во Всемирном банке и Совете экономических консультантов сменились периодом исследовательской и педагогической деятельности, временем размышлений. Я глубоко благодарен Брукингскому институту, Стэнфордскому и Колумбийскому университетам, ученым и моим студентам этих учреждений за очень ценные дискуссии по поводу идей, содержащихся в моей книге, а также моим ассистентам Энн Флорини и Тиму Кесслеру, помогавшим мне создавать организацию «Инициатива политического диалога», размещавшуюся сначала в Стэнфордском университете и Фонде мира Карнеги, а теперь в Колумбийском университете (www.gsb.edu/ipd). Данная организация призвана помочь демократической дискуссии информированных участников об альтернативных вариантах политики, к которой я призываю в настоящей книге. В течение этого периода мы получали финансовую поддержку от Фондов Форда, МакАртура и Рокфеллера, от ПРООН и канадского Международного агентства развития.

При написании книги я опирался в основном на собственный опыт, многократно дополненный усилиями моих коллег и многих журналистов. Одной из тем этой книги, которая, как я надеюсь, получила определенный резонанс, является важность открытого доступа к информации: многие проблемы, освещаемые здесь, возникли из-за принятия решений за закрытыми дверями. Я всегда верил, что активная и свободная пресса является главным сдерживающим инструментом, необходимым демократии в борьбе против подобных злоупотреблений. Многие журналисты, с которыми я регулярно встречался, обмениваясь интерпретацией происходивших событий, многому меня научили. Я снова иду на риск выделить несколько имен, когда следовало бы выразить признательность многим. Не могу не отметить Кристиа Фриланд за огромную помощь, оказанную при подготовке главы о России, а также Пола Блустейна и Марка Клиффорда, предоставивших мне ценнейший анализ восточноазиатского опыта.

Экономическая наука ― это наука о выборе. На основе того богатства анализа и информации по сложным и интереснейшим проблемам, которые рассматриваются здесь, можно было бы написать целые тома. К сожалению, главным вызовом при написании этой книги была ограниченность объема. Пришлось опустить некоторые важные, на мой взгляд, идеи и пренебречь частью моего опыта. За свою жизнь я привык к двум формам изложения: серьезным академическим монографиям и коротким популяризаторским выступлениям. Эта работа написана в новом для меня жанре. Она не увидела бы свет, если бы не терпеливые усилия Ани Шиффрин, которая провела со мной многие месяцы во время написания и редактирования, помогая мне в трудном, иногда очень болезненном выборе. Дрейк МакФили, мой издатель на протяжении двадцати лет, ободрял и поддерживал меня все это время. Редактура Сары Стюарт была жесткой. Джим Уэйд без устали работал над последним вариантом рукописи, а Иви Лазовитц оказала существенную помощь на некоторых ключевых стадиях этой работы.

Надя Румани была моей правой рукой. Без нее ничего бы не получилось. Серджио Годой и Моника Фуэнтес прилежно работали, проверяя факты и собирая необходимую статистику. Лиа Брукс много помогла мне на более ранних стадиях. Нини Хор и Рави Сингх, мои ассистенты-исследователи в Стэнфорде, хорошо потрудились над предпоследним вариантом.

Мой труд основывается на большом объеме исследований, как моих собственных, так и написанных в соавторстве, а также на работах других ученых. Общее число их слишком велико, и поэтому невозможно дать ссылку на каждую. Я также многое извлек из бесчисленных дискуссий с учеными во всем мире. Упомяну профессора Роберта Уэйда из Лондонской школы экономики, бывшего сотрудника Всемирного банка, который глубоко проанализировал не только общие проблемы международных экономических институтов, но и некоторые частные проблемы, рассмотренные здесь, в том числе Восточной Азии и Эфиопии. Переход от коммунизма к рыночной экономике привлекал на протяжении последних пятнадцати лет внимание многих ученых-экономистов. Особенно ценным оказался анализ Яноша Корнаи. Должен также упомянуть ведущих исследователей Питера Мюррелла, Яна Свейнара, Маршалла Голдмена и Жерара Ролана. Центральной темой этой книги является проблема открытой дискуссии. Такие дискуссии многому научили меня. Помогло чтение трудов тех, с чьей интерпретацией событий я иногда, а может быть, и часто был не согласен, в особенности Ричарда Лейярда, Джеффри Сакса, Андерса Осланда и Андрея Шлейфера. Были полезны дискуссии со многими учеными из стран с переходной экономикой, в том числе с Олегом Богомоловым и Станиславом Меньшиковым из России.

Стив Льюис, Питер Эйген и Чарльз Харви обеспечили меня информацией из первых рук о Ботсване. Чарльз Харви передал мне подробные комментарии к главе второй. В течение нескольких лет я работал и дискутировал с Ником Стерном (сменившим меня во Всемирном банке после службы в качестве главного экономиста в Европейском банке реконструкции и развития) и другими коллегами, в числе которых Парта Дасгупта, Рави Канбур (он возглавил работу над обозначившим определенную веху докладом Всемирного банка о бедности 2001 г., инициированным в мою бытность в должности главного экономиста Всемирного банка), Ави Браверман (ныне президент университета им. Бен-Гуриона, но ранее длительное время работавший во Всемирном банке). Карл Хофф, Раадж Сах, Дэвид Бивен, Марк Гершович, Дэвид Ньюбери, Джим Миррлис, Амартья Сэн и Дэвид Эллерман, оказавшие особенно сильное влияние на формирование моих мыслей. Я в большом долгу перед Энди Уэйсом за его анализ проблем переходного периода, эмпирические исследования последствий приватизации и его развернутый анализ исследования несовершенства рынка капитала. Моя предыдущая работа во Всемирном банке в сотрудничестве с Мэрилоу Юи, Говардом Пэком, Нэнси Бердселл, Дэнни Лейпцигером и Кевином Мердоком позволила мне вникнуть в проблемы региона Восточной Азии, так что начавшийся здесь кризис не застал меня врасплох. Я особенно признателен Джейсону Фурмену, с которым работал в Белом доме и во Всемирном банке, за проделанную им работу, и прежде всего за работу по Восточной Азии и критике Вашингтонского консенсуса. Благодарю Хола Верьяна за придуманное им название книги. Каждый, кто прочтет это сочинение, ясно увидит в нем влияние идей, связанных с несовершенством информации и рынков, которые, по моему мнению, являются ключевыми для понимания того, как работает любая рыночная экономика, и особенно экономика развивающихся стран. Сотрудничество с Карлом Шапиро, Майклом Ротшильдом, Сэнди Гроссменом, Стивом Сэлопом и Ричардом Эрнотом помогло мне в анализе проблем безработицы, несовершенства рынка капитала, ограниченности конкуренции, а также в уяснении роли ― и ограниченности возможностей ― институтов. В заключение хочу сказать, что во всем здесь присутствует Брюс Гринуолд ― мой соавтор и друг на протяжении более двадцати пяти лет.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧТО ОБЕЩАЛИ ГЛОБАЛЬНЫЕ ИНСТИТУТЫ

Международная бюрократия ― безликий символ современного мирового экономического порядка ― повсюду подвергается атакам. Проходившие некогда гладко и неприметно встречи малоизвестных технократов, обсуждающих мировые проблемы, такие, как обусловленные кредиты или торговые квоты, сегодня превращаются в сцены яростных уличных битв и массовых демонстраций. Акции протеста, сопровождавшие сессию Всемирной торговой организации в Сиэтле в 1999 г., были подобны шоку. С тех пор движение усилилось, а ярость распространилась еще больше. Фактически каждая важная встреча Международного валютного фонда и Всемирной торговой организации сопровождается теперь конфликтами и беспорядками. Смерть участника протестов в Генуе в 2001 г. стала предвестником того, что протесты могут превратиться в войну против глобализации с многочисленными человеческими жертвами.

Мятежи и протесты против политики глобализации и ее осуществления международными организациями отнюдь не новость. На протяжении десятилетий население развивающегося мира протестовало, когда жесткие программы фискальной экономии, навязанные их странам, оказывались слишком суровыми. Но эти протесты, как правило, не были услышаны на Западе. Новое заключается в том, что волна протестов докатилась теперь и до развитых стран.

Обычно такие темы, как займы для структурной адаптации (программы, предназначенные для того, чтобы страны могли перестроиться и преодолеть кризисы) и банановые квоты (ограничения, вводимые некоторыми европейскими странами на импорт бананов из стран, не являвшихся в прошлом их колониями), интересовали лишь немногих. Сегодня даже шестнадцатилетние подростки из пригородов имеют твердые убеждения относительно таких эзотерических договоров, как ГАТТ (Генеральное соглашение по тарифам и торговле) и НАФТА (Североамериканская зона свободной торговли, соглашение, подписанное в 1992 г. между Мексикой, США и Канадой, которое обеспечивает более свободное перемещение товаров, услуг и инвестиций- но не людей ― между этими странами). Протесты вызвали огромный всплеск самокритики со стороны власть имущих. Даже такой консервативный политик, как президент Франции Жак Ширак, выразил озабоченность, что глобализация не улучшает жизнь тех, кто больше всего нуждается в обещанных ею благах{1}. Почти каждому очевидно, что получилось что-то крайне неудачное. Как- то вдруг глобализация стала наиболее злободневной проблемой, обсуждаемой всюду ― от правлений компаний до редакционных статей и школьных классов.

* * *

Почему глобализация ― сила, принесшая много полезного, оказалась в центре острой полемики? Открытие рынков для международной торговли помогло многим странам осуществить гораздо более быстрый экономический рост, чем это могло бы быть в ином случае. Международная торговля способствует экономическому развитию тогда, когда экспорт страны влияет на ее экономический рост. Стимулируемый экспортом рост был центральным пунктом промышленной политики, обогатившей значительную часть Азии и существенно улучшившей жизнь миллионов. Благодаря глобализации увеличилась продолжительность жизни у многих народов мира, повысился их жизненный уровень. На Западе низкооплачиваемую работу в корпорации «Найк» считают эксплуатацией, но для огромного большинства населения развивающихся стран возможность трудиться на ее предприятиях представляется гораздо лучшей судьбой, чем жизнь в деревне и выращивание риса.

Глобализация уменьшила чувство изоляции, которое остро ощущалось в развивающихся странах, и открыла многим из них доступ к знаниям в таком масштабе, который на порядок выше возможностей даже самых богатых жителей любой страны сто лет назад. Само антиглобалистское протестное движение является результатом того, что мир стал взаимосвязанным. Связи между активистами движения в различных частях мира, осуществляемые, в частности, через Интернет, создали давление общественности, которое привело к международному договору о запрещении использования противопехотных мин, несмотря на сопротивление могущественных государств. Подписанный 121 страной в 1997 г., он снижает вероятность для детей и других невинных жертв получить увечье от этого опасного оружия. Хорошо организованное общественное давление вынудило международное сообщество списать долги части беднейших стран. Даже некоторые негативные стороны глобализации имеют нередко и положительные последствия. Открытие молочного рынка Ямайки для импорта из США в 1992 г., возможно, нанесло удар по местным фермерам ― производителям молочных продуктов, в то же время оно означало, что дети бедноты смогли получать более дешевое молоко. Новые иностранные фирмы могут причинить ущерб покровительствуемым государственным предприятиям, но они являются проводниками новых технологий, открывают новые рынки и способствуют возникновению новых отраслей.

Иностранная помощь ― еще один аспект глобализированного мира ― при всех ее недостатках принесла пользу миллионам. Однако механизмы ее осуществления оставались почти незамеченными: повстанцы на Филиппинах, сложившие оружие, были обеспечены рабочими местами по проекту, финансируемому Всемирным банком; ирригационные проекты удвоили доходы крестьян, получивших воду; образовательные проекты принесли грамотность в сельские местности; в некоторых странах проекты борьбы со СПИДом помогли сдержать распространение этого смертельного заболевания.

Те, кто демонизирует глобализацию, слишком часто упускают из виду ее полезные результаты. Однако сторонники глобализации отличаются еще большей предвзятостью. Для них глобализация (которая обычно ассоциируется с торжествующим капитализмом американского типа) и есть прогресс, развивающиеся страны должны принять его, если они хотят эффективного роста и преодоления бедности. Однако большому числу стран глобализация не принесла обещанных экономических выгод.

Растущий разрыв между имущими и неимущими оставляет все больше людей «третьего мира» в жестокой бедности, живущими менее чем на один доллар в день. Несмотря на повторные обещания, данные в течение последнего десятилетия XX в., число людей, живущих в бедности, возросло почти на 100 млн.{2} И это произошло в то время, когда общемировой доход возрастал в среднем на 2,5 процента в год.

В Африке огромные надежды, появившиеся после достижения независимости, по большому счету не оправдались. Континент все больше погружается в нищету, падает душевой доход, снижается жизненный уровень. Завоеванное с таким трудом на протяжении последних десятилетий увеличение ожидаемой продолжительности жизни сменяется обратной тенденцией. Хотя главной причиной этого является прорыв волны СПИДа, бедность также играет роль убийцы. Даже те страны, которые отказались от африканского социализма, пытались сформировать честные правительства, сбалансировать бюджеты и сдержать инфляцию, обнаружили, что просто не могут привлечь иностранных инвесторов, а без этих инвестиций они не в состоянии обеспечить устойчивый рост.

Если глобализация не преуспела в сокращении бедности, то еще менее она преуспела в обеспечении стабильности. Кризисы в Азии и Латинской Америке угрожали экономике и стабильности всех развивающихся стран. Есть опасения, что финансовые неурядицы распространяются по всему миру, что коллапс валют возникающих рыночных экономик может привести к падению и других валют. В течение 1997-1998 гг. казалось, что Азиатский кризис представляет угрозу для мировой экономики в целом.

Глобализация и переход к рыночной экономике не дали обещанных результатов в России, как и в большинстве других стран, переходящих от коммунизма к рынку. Запад внушил этим странам, что новая экономическая система должна принести им беспрецедентное процветание. Вместо этого она принесла беспрецедентную бедность: во многих отношениях для большинства населения рыночная экономика оказалась даже хуже, чем это предсказывали их коммунистические лидеры. Больший контраст, чем переход к рынку в России, организованный международными экономическими институтами, и переход к рынку в Китае, программа которого была разработана собственными силами, трудно себе представить. Если в 1990 г. внутренний валовой продукт Китая (ВВП) составлял 60 процентов от российского, то к концу XX в. соотношение стало обратным. В то время как в России произошел беспрецедентный рост бедности, Китай пережил ее беспрецедентное сокращение.

Критики глобализации обвиняют страны Запада в лицемерии, и они в этом правы. Западные страны подтолкнули бедные страны к ликвидации торговых барьеров, сохранив при этом свои собственные, препятствуя экспорту сельскохозяйственной продукции развивающихся стран и тем самым лишая их столь необходимого экспортного дохода. Соединенные Штаты, разумеется, были основным объектом обвинений, и это я весьма остро ощущал. Будучи председателем Совета экономических консультантов, я боролся изо всех сил против этого лицемерия, не только наносившего ущерб развивающимся странам, но и увеличивавшего расходы американцев и как потребителей, вынуждая их покупать по более высоким ценам, и как налогоплательщиков, финансировавших многомиллиардные долларовые субсидии американскому сельскому хозяйству. Моя борьба была, как правило, безрезультатной: особые торговые и финансовые интересы брали верх, а перейдя во Всемирный банк, я слишком ясно увидел последствия этого для развивающихся стран.

Запад так продвигал программу глобализации, чтобы обеспечить себе непропорционально большую долю выгод за счет развивающихся стран. Несправедливым было то, что более развитые промышленные страны отказывались открыть свои рынки для товаров развивающихся стран, например сохраняя свои квоты на множество товаров ― от текстиля до сахара,- и настаивали в то же время на том, чтобы те открыли свои рынки для товаров из более богатых стран; несправедливым было то, что развитые промышленные страны продолжали субсидировать свое сельское хозяйство, затрудняя развивающимся странам конкуренцию и настаивая при этом на том, чтобы развивающиеся страны ликвидировали свои субсидии производству промышленных товаров. Если посмотреть на «условия торговли» ― цены, которые развитые и менее развитые страны получают за свою продукцию, ― после последнего (восьмого) торгового соглашения 1995 г., то оказывается, что чистый эффект заключался в снижении цен для ряда беднейших стран относительно того, что они вынуждены были платить за свой импорт[3]. В результате положение ряда беднейших стран фактически ухудшилось.

Западные банки сильно выиграли от ослабления контроля над рынками капитала в Латинской Америке и Азии, но эти регионы пострадали, когда приток в эти страны спекулятивных «горячих денег» (деньги, которые приходят в страну внезапно, как и покидают ее, зачастую представляя собой не что иное, как пари, заключаемое на то, предстоит ли ревальвация или девальвация) неожиданно сменялся их оттоком. Резко возросший отток оставил после себя обрушившиеся валюты и ослабленные банковские системы. Уругвайский раунд укрепил также защиту интеллектуальной собственности. Американские и другие западные фармацевтические компании теперь могли предотвращать «кражу» компаниями Индии и Бразилии своей интеллектуальной собственности. Но фармацевтические компании этих развивающихся стран производили жизненно необходимые медикаменты для граждан своих стран, доступные по цене, составляющей лишь малую долю от той, по которой аналогичные лекарства продаются западными фармацевтическими компаниями.

Таковы лицо и изнанка решений, принятых на Уругвайском раунде. Западные компании получили возможность увеличить прибыли. Их защитники говорили, что это стимулирует расширение инновационной деятельности; но прирост прибылей от продаж в развивающихся странах был невелик, поскольку лишь немногие могли позволить себе приобретение лекарств, и поэтому стимулирующее воздействие оказалось в лучшем случае незначительным. С другой стороны, тысячи людей были обречены на смерть, ибо ни государство, ни частные лица не могли более оплачивать требуемую теперь высокую цену. Применительно к СПИДу возмущение международной общественности было настолько сильным, что компании пришлось отступить и согласиться в конечном счете понизить цены и продавать средства против СПИДа по ценам осени 2001 г. Но стоящие за этим проблемы ― а именно тот факт, что режим интеллектуальной собственности, установленный Уругвайским раундом, не был сбалансированным и отражал преимущественно интересы и планы производителей, ущемляя интересы потребителей как в развивающихся, так и в развитых странах,- сохранились.

Однако не только в области либерализации торговли, но и во всех других аспектах глобализации, когда, казалось бы, руководствовались благими намерениями, часто получался негативный побочный эффект. Когда проекты как в области сельского хозяйства, так и в области инфраструктуры, рекомендованные Западом, разработанные с помощью западных советников и финансируемые Всемирным банком или другими международными организациями, проваливались, то бремя возврата кредитов тем не менее ложилось на бедные слои населения развивающихся стран, если, конечно, не было в той или иной форме соглашений о списании долгов.

Польза от глобализации очень часто была гораздо меньше, чем утверждали ее защитники, а ее цена гораздо выше, поскольку разрушалась среда обитания, в политические процессы проникала коррупция, и, кроме того, быстрые перемены не давали странам времени для культурной адаптации. Кризисы, за которыми следовала массовая безработица, влекли за собой более долговременные проблемы распада социальных структур ― от актов насилия в Латинской Америке до этнических конфликтов в других частях света, например в Индонезии.

Эти проблемы вряд ли новы, однако растущая волна возмущения против политики, движущей глобализацию, существенно меняет обстановку. Целые десятилетия возмущение африканской бедноты, равно как развивающихся стран в других частях света, оставалось по большей части не услышанным на Западе. Те, кто работал в развивающихся странах, сознавали, что есть что-то порочное в политике глобализации, особенно когда видели, что финансовые кризисы становятся обычным явлением, а число бедных возрастает. Но у них не было никаких средств воздействия, дабы изменить правила или оказать влияние на международные финансовые институты, которые эти правила предписывали. Люди, ценившие демократизм в выработке решений, понимали, что «обусловленность» ― условия, навязываемые иностранными заимодателями в качестве платы за их помощь,- подрывала национальный суверенитет. Но пока не сформировалось протестное движение, было мало надежды на изменения и на то, что жалобы будут услышаны. Одни протестующие прибегли к экстремистским действиям; другие предложили повысить протекционистские барьеры развивающихся стран. Однако, несмотря на внутренние проблемы движения, именно члены профсоюзов, студенты и защитники окружающей среды ― простые граждане, маршируя по улицам Праги, Сиэтла, Вашингтона и Генуи, поставили в повестку дня вопрос о необходимости реформы в развитом мире.

Участники акций протеста видели глобализацию совсем в ином свете, чем министр финансов США или министры финансов и торговли большинства развитых промышленных стран. Огромная разница в точках зрения могла породить сомнение, говорят ли протестующие и лица, разрабатывающие политику, об одних и тех же явлениях? Располагают ли они одними и теми же данными? Не проистекает ли столь затуманенное видение власть имущих из особых и частных интересов?

Какова же суть феномена глобализации, являющегося одновременно предметом и нападок, и похвал? В своей именно глубинной основе более тесная интеграция стран и народов принесла огромное сокращение расходов на транспорт и связь, слом искусственных барьеров на пути потоков товаров, услуг, капиталов, знаний и (в меньшей мере) передвижения людей через границы. Глобализация сопровождалась созданием новых институтов, которые присоединились к существующим, чтобы работать в наднациональных рамках. В области международного гражданского общества новые группы, подобные Юбилейному движению[4], требующему снижения бремени долгов для беднейших стран, присоединились к уже давно существующим организациям, таким, как Красный Крест. Глобализация мощно проталкивается транснациональными корпорациями, которые перемещают через границы не только капиталы и товары, но и технологии. Глобализация обновила также внимание к давно созданным межгосударственным институтам: ООН, занятой поддержанием мира, Международной организации труда (МОТ), учрежденной в 1919 г. и проводящей сегодня свои программы под лозунгом «За достойный труд», и Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), озабоченной улучшением условий сохранения здоровья в развивающихся странах.

Многие, возможно даже большинство, из аспектов глобализации приветствуются повсеместно. Никто не хочет видеть, как его ребенок умирает, в то время когда знания и медикаменты доступны в других местах мира. Полемику вызывает экономический аспект глобализации в его узком смысле, а также международные институты, которые создали правила, узаконивающие или навязывающие такие меры, как либерализация рынков капитала (отмена правил и регулирования во многих развивающихся странах, разработанных для стабилизации потоков «коротких денег» как из страны, так и в страну).

Для понимания ошибочности действий важно рассмотреть три главных института, управляющие глобализацией: МВФ, Всемирный банк и ВТО. В дополнение к ним есть множество других организаций, также играющих свою роль в международной экономической системе ― ряд региональных банков, более мелких и младших по возрасту братьев Всемирного банка, большое число институтов ООН, таких, как Программа развития ООН (ПРООН) или Конференция ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД). Точки зрения этих организаций зачастую сильно отличаются от позиций МВФ и Всемирного банка. Например, МОТ обеспокоена тем, что МВФ уделяет слишком мало внимания правам рабочих, в то время как Азиатский банк развития требует «соревновательного плюрализма», в условиях которого развивающиеся страны могли бы располагать альтернативными вариантами стратегий развития, включая «азиатскую модель». В этой модели государство, опираясь на рынки, играет активную роль в их создании, формировании и управлении ими, в том числе продвигая новые технологии. В ней фирмы возлагают на себя значительную долю ответственности за социальное благосостояние своих работников. Азиатский банк развития рассматривает эту модель как принципиально отличную от «американской модели», проталкиваемой базирующимися в Вашингтоне институтами.

В данной книге я фокусирую внимание преимущественно на МВФ и Всемирном банке потому, что они были в центре принятия решений по главным экономическим проблемам последних двух десятилетий, включая финансовые кризисы и переход бывших коммунистических стран к рыночной экономике. МВФ и Всемирный банк возникли во время Второй мировой войны в результате Конференции ООН по кредитно-денежным проблемам в Бреттон-Вудсе (Нью-Нью-Гемпширв июле 1944 г. как часть концентрированных усилий по финансированию восстановления разрушенной войной Европы, по предохранению мира от экономических депрессий в будущем. Полное название Всемирного банка звучит как Международный банк реконструкции и развития, что отражает его первоначальную миссию; последнее слово в названии- «развитие» ― было добавлено почти что задним числом. В то время большинство стран в развивающемся мире все еще оставались колониями, и ответственность за те слабые усилия по развитию, которые могли бы или стали бы предприниматься, возлагались на их европейских хозяев.

Предполагалось, что более трудную задачу по обеспечению глобальной экономической стабильности будет решать МВФ. Те, кто собрались в Бреттон-Вудсе, все время имели в виду глобальную депрессию 1930-х годов. Почти три четверти века назад капитализм оказался перед лицом самого жестокого кризиса за все свое существование вплоть до нашего времени. Великая депрессия, охватившая весь мир, привела к беспрецедентному росту безработицы. В низшей точке кризиса четверть американских рабочих не имели работы. Английский экономист Джон Мейнард Кейнс, который был ключевым участником Конференции в Бреттон-Вудсе, предложил простое объяснение и соответственно простой набор предписаний: экономические спады объясняются недостаточным совокупным спросом, который государство может стимулировать своей политикой. В случаях, когда кредитно-денежная политика оказывается неэффективной, государство может прибегнуть к фискальной политике, увеличивая расходы или снижая налоги. Хотя модели, лежавшие в основе анализа Кейнса, впоследствии были подвергнуты критике и усовершенствованы, что привело к более глубокому пониманию того, почему рыночные силы не могут быстро вернуть экономику на уровень полной занятости, основные выводы Кейнса остаются в силе.

Международному валютному фонду было поручено предотвращение новой глобальной депрессии. Предполагалось, что это будет осуществляться путем организации международного давления на страны, которые не вносят должного вклада в поддержание глобального совокупного спроса и допускают скатывание своих экономик в спад. При необходимости он должен был также предоставлять ликвидные средства в виде кредитов странам, которые, столкнувшись с понижательной экономической конъюнктурой, оказывались не в состоянии стимулировать совокупный спрос из своих собственных ресурсов.

Первоначальная концепция МВФ основывалась на признании того, что рыночный механизм часто не срабатывает, что может вести к массовой безработице, и что он не может сам по себе обеспечить финансовые фонды, необходимые странам для восстановления экономики. МВФ опирался на принцип, согласно которому экономическая стабильность требует коллективных действий на глобальном уровне, подобно тому как Объединенные Нации опирались на принцип необходимости коллективных действий на глобальном уровне для поддержания политической стабильности. МВФ считается общественным институтом, учрежденным на деньги налогоплательщиков всего мира. Очень важно не забывать это, потому что МВФ не отчитывается непосредственно ни перед теми гражданами, которые его финансируют, ни перед теми, чью жизнь затрагивает его деятельность. Вместо этого он отчитывается перед министерствами финансов и центральными банками государств всего мира. Они осуществляют свой контроль посредством сложной процедуры голосования, в основе которой лежит преимущественно соотношение экономической мощи стран, сложившееся в конце Второй мировой войны. С тех пор были внесены незначительные изменения, но командуют парадом основные развитые страны, причем только одна страна ― Соединенные Штаты ― обладает фактическим правом вето. (В этом смысле Фонд аналогичен ООН, где ставший историческим анахронизмом принцип определяет тех, кто имеет право вето, а именно победители во Второй мировой войне,- но там по крайней мере его делят пять стран.)

Со временем МВФ претерпел значительные изменения. Основанный на признании, что рыночный механизм часто функционирует неудовлетворительно, он стал теперь с идеологическим жаром отстаивать верховенство рынка. Придерживаясь при создании принципа необходимости международного давления на страны, с тем чтобы вынудить их проводить более экспансионистскую экономическую политику ― такую, как увеличение расходов, снижение налогов или снижение процентных ставок в целях стимулирования экономики,- сегодня МВФ, как правило, предоставляет фонды только тогда, когда страны соглашаются проводить политику сокращения бюджетных дефицитов, повышения налогов или процентных ставок, что ведет к сжатию экономики. Кейнс перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что случилось с его детищем.

Наиболее драматичные изменения произошли в этих институтах в 1980-е годы, в эру, когда Рональд Рейган в Соединенных Штатах, а Маргарет Тэтчер в Соединенном Королевстве проповедовали идеологию свободного рынка. МВФ и Всемирный банк стали новыми миссионерскими институтами, через которые эти идеи проталкивались в сопротивляющиеся, но испытывающие острую нужду в кредитах и грантах бедные страны. Министерства финансов бедных стран были готовы принять новую веру, если это требовалось для получения фондов, невзирая на то, что подавляющее большинство государственных чиновников и, более того, население этих стран чаще всего продолжали сомневаться в необходимости предлагаемых мер. В начале 1980-х годов в исследовательском департаменте Всемирного банка, определявшем идеологию и направление политики Банка, была проведена чистка команды Холлиса Ченери, одного из наиболее выдающихся в Америке специалистов по экономическому развитию, профессора Гарвардского университета. Ченери внес фундаментальный вклад в изучение экономического развития и в другие области экономической науки, являлся доверенным лицом и советником Макнамары, ставшего президентом Всемирного банка в 1968 г. Под впечатлением от бедности, которую он видел во всех странах «третьего мира», Макнамара переориентировал усилия Банка на ликвидацию бедности, и Ченери собрал группу первоклассных экономистов со всего мира для совместной работы. Нов 1981 г. произошла смена караула, и пост президента занял Уильям Клаузен, а новым главным экономистом стала Энн Крюгер, специалист по международной торговле, более всего известная своими исследованиями проблемы «охоты за рентой», т.е. использования тарифов и других протекционистских мер особыми группами интересов для повышения своего дохода за счет других. Если Ченери и его команда концентрировали внимание на том, почему рыночный механизм оказался несостоятельным в развивающихся странах и что может сделать государство для его улучшения и снижения бедности, то Крюгер считала, что само государство создает проблемы. По ее мнению, решение проблем развивающихся стран должны были дать свободные рынки. В атмосфере новой идеологической лихорадки многие первоклассные экономисты, приглашенные Ченери, покинули Банк.

Хотя миссии обоих институтов оставались различными, именно с этого времени началось тесное переплетение их деятельности. В 1980-х годах Банк вышел за пределы кредитов под проекты (такие, как дороги и плотины) и стал оказывать широкомасштабную поддержку в форме кредитов для структурной адаптации, но делал это только тогда, когда получал одобрение МВФ ― и вместе с одобрением на страну налагались условия Фонда. Предполагалось, что Международный валютный фонд сосредоточится на кризисах; но развивающиеся страны постоянно нуждались в помощи, и, таким образом, МВФ стал неотъемлемой частью жизни большинства развивающихся стран.

Падение Берлинской стены открыло для МВФ новую арену деятельности: управление переходом к рыночной экономике в бывшем Советском Союзе и европейских странах коммунистического блока. Совсем недавно, когда кризисы стали масштабнее и даже объемистые сундуки МВФ, по-видимому, оказались недостаточными, Всемирный банк был приглашен для того, чтобы предоставлять десятки миллиардов чрезвычайной поддержки, но строго на положении младшего партнера, действующего в рамках программ, диктуемых МВФ. В принципе существовало разделение труда. Предполагалось, что работа МВФ со страной ограничится проблемами ее макроэкономики, дефицитом государственного бюджета, кредитно-денежной политикой, инфляцией, торговым дефицитом, иностранными заимствованиями; а Всемирный банк предположительно брал на себя структурные проблемы: порядок расходования денег правительством страны, ее финансовые институты, рынки труда, торговую политику. Но МВФ занял достаточно имперскую позицию в отношении разделения обязанностей: поскольку почти все структурные проблемы могли затронуть общее функционирование экономики и, следовательно, государственный бюджет или торговый дефицит, МВФ считал, что почти все это попадает в сферу его компетенции. Он часто выражал недовольство Всемирным банком, где даже в годы, когда идеология свободного рынка верховодила во всем, часто возникала полемика по вопросам о том, какая политика наилучшим образом соответствует условиям данной страны. Но МВФ, имея на все свои ответы (в основном одинаковые для любой страны), не признавал необходимости этих дискуссий и, в то время как Всемирный банк обсуждал, что надо сделать, считал себя вправе заполнить вакуум и обеспечить решения.

Оба института могли бы предложить странам альтернативные варианты ответов на вопросы, возникавшие в связи с процессом развития и переходом к рынку, и если бы они это делали, то могли бы укрепить демократический процесс. Но оба они были ведомы коллективной волей «большой семерки» ― G-7 (правительств семи главных развитых промышленных стран)[5], главным образом их министров финансов, и зачастую менее всего стремились к демократическим дебатам по альтернативным стратегиям.

Спустя полвека после основания МВФ стало ясно, что его миссия обернулась провалом. То, что намечалось, не было реализовано ― предоставление финансовых фондов странам, стоящим перед лицом спада, с целью оказания помощи в восстановлении экономик до уровня полной занятости. Вопреки тому, что наше понимание экономических процессов за последние пятьдесят лет заметно углубилось, и несмотря на усилия МВФ в последнюю четверть века, кризисы в нашем мире участились и (за исключением Великой депрессии) стали глубже. По некоторым оценкам, почти сто стран испытали кризисы. Но что еще хуже, многие политические мероприятия МВФ, в частности преждевременная либерализация движения капитала, внесли свой вклад в усиление глобальной нестабильности. И если в стране начинался кризис, то фонды и программы МВФ не только не способствовали стабилизации положения, но во многих случаях фактически ухудшали состояние дел, особенно для бедных. МВФ не справился со своей первоначальной миссией поддержания глобальной стабильности; не достиг он успехов и в руководстве переходом стран от коммунизма к рыночной экономике.

Бреттон-Вудское соглашение призвало также к созданию третьего международного экономического института ― Всемирной торговой организации для управления международными торговыми отношениями, задачи, аналогичной управлению МВФ международными финансовыми отношениями. Торговая политика «разорения соседа», осуществляя которую страны поднимали тарифы для поддержки своей экономики за счет соседей, была осуждена как способствующая распространению и углублению депрессии. От международной организации требовалось не только препятствовать возобновлению такой политики, но и стимулировать свободный поток товаров и услуг. Хотя Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) успешно справилось с задачей снижения тарифов, очень трудным оказалось принятие окончательного акта о создании такой организации; и не ранее чем в 1995 г., через полвека после войны и почти две трети столетия после Великой депрессии, появилась наконец Всемирная торговая организация. Но ВТО существенно отличается от двух других организаций. Она не устанавливает правила сама; скорее она представляет собой форум, где проходят торговые переговоры; она обеспечивает проведение достигнутых соглашений в жизнь.

Идеи и намерения, стоявшие за созданием международных институтов, были когда-то хорошими, но с годами они эволюционировали и стали в конечном счете совсем иными. Кейнсианская ориентация МВФ, утверждавшая, что рынку свойственны провалы и что роль государства в создании рабочих мест велика, была вытеснена иконой свободного рынка образца 1980-х годов, частью нового Вашингтонского консенсуса ― консенсуса между МВФ, Всемирным банком и министерством финансов США относительно «правильной» политики для развивающихся стран,- что обозначило в корне отличающийся подход к экономическому развитию и стабилизации.

Многие идеи, включенные в консенсус, получили развитие в ответ на проблемы Латинской Америки, где правительства выпустили госбюджеты из-под контроля, в то время как безответственная кредитно-денежная политика привела к бурной инфляции. Быстрый рост в некоторых странах региона в десятилетия непосредственно после Второй мировой войны не получил устойчивого характера якобы в результате излишнего государственного вмешательства в экономику. Эти идеи были развиты применительно к латиноамериканским странам и, как будет показано в дальнейшем изложении, впоследствии сочтены применимыми к любой стране мира. Либерализацию капиталов протолкнули, несмотря на недоказанность того, что она подстегивает экономику. И в других случаях экономическая политика, оформленная в виде Вашингтонского консенсуса и внедренная в развивающиеся страны, оказалась неадекватной для находящихся на ранних стадиях развития или ранних стадиях перехода.

Рассмотрим лишь некоторые примеры. Большинство развитых стран, в том числе Соединенные Штаты и Япония, построили свою экономику благодаря мудрой и селективной защите ряда своих отраслей, которая осуществлялась до тех пор, пока они достаточно не усилились для конкуренции с иностранными компаниями. Хотя сплошной протекционизм часто не срабатывал в странах, пытавшихся его применять, однако не срабатывала и скоропалительная либерализация. Принуждение развивающейся страны открыть себя для импортной продукции, которая станет конкурировать с производствами некоторых ее отраслей, отраслей, опасно уязвимых со стороны гораздо более сильных аналогичных отраслей в других странах, могло иметь катастрофические как социальные, так и экономические последствия. Крестьяне-бедняки в развивающихся странах были не в состоянии конкурировать с высокосубсидируемыми товарами из Европы и Америки. Рабочие места систематически уничтожались, прежде чем отечественные аграрный и промышленный сектора могли укрепиться и начать создавать новые. Более того, предписание МВФ о том, чтобы развивающиеся страны придерживались жесткой кредитно-денежной политики, вело к процентным ставкам, при которых создание рабочих мест было невозможным даже при всех прочих благоприятных условиях. И поскольку либерализация торговли происходила до того, как создавались страховочные сетки социальной безопасности, тех, кто потерял работу, обрекали на нищету. Либерализация, таким образом, не сопровождалась обещанным ростом, а усугубляла неблагополучие. Даже те, кто сохранил рабочие места, находился под стрессом постоянного чувства неуверенности в будущем.

Контроль за движением капиталов является еще одним примером. Европейские страны не разрешали свободный переток капиталов вплоть до 70-х годов. Кто-то может сказать, что нечестно настаивать на том, чтобы развивающиеся страны с едва функционирующей банковской системой рисковали, открывая свои рынки. Но если оставить в стороне рассуждения о честности и справедливости, это является плохой экономической политикой: приток «горячих денег» в страну и уход из нее, что так часто следует за либерализацией рынка капиталов, оставляет за собой опустошение. Маленькие развивающиеся страны подобны мелким суденышкам. Ускоренная либерализация рынка капиталов по образцу, проталкиваемому МВФ, была равносильна тому, что отправить их в путешествие по бурному морю прежде, чем будут залатаны дырявые корпуса; прежде, чем капитаны пройдут подготовку; прежде, чем спасательные жилеты будут взяты на борт. Даже при самых благоприятных обстоятельствах высока вероятность того, что они перевернутся, получив удар высокой волны в борт.

Применение ошибочных экономических теорий не было бы такой проблемой, если бы в результате ухода с арены сначала колониализма, а потом и коммунизма МВФ и Всемирный банк не получили возможность расширить сферу своей компетенции. Сегодня эти институты вошли в число доминирующих игроков мировой экономики. Страны, не только ищущие их помощи, но и стремящиеся получить «ярлык одобрения», чтобы иметь лучший доступ на международные рынки капитала, вынуждены следовать их экономическим предписаниям: предписаниям, которые отражают свободно-рыночную идеологию и теорию этих институтов.

Результатом для множества людей явилась бедность, а для многих стран ― социальный и политический хаос. МВФ допускал ошибки во всех областях, в которые был вовлечен: в развитии, управлении кризисами и в странах с переходными экономиками.

Программы структурной адаптации не приносили устойчивого роста даже тем, кто, подобно Боливии, строго придерживался ограничений МВФ; во многих странах излишняя фискальная экономия душила рост. Успешные экономические программы требуют крайней аккуратности в соблюдении последовательности ― порядка, в котором реформы осуществляются,- и темпа. Если, например, рынки открываются для конкуренции слишком быстро, опережая создание сильных финансовых институтов, то старые рабочие места уничтожаются быстрее, чем создаются новые. Во многих странах ошибки в последовательности и темпе привели к росту безработицы и нищеты{3}.

После Азиатского кризиса 1997 г. политика МВФ усугубила кризисы в Индонезии и Таиланде. Рыночные реформы в Латинской Америке имели ограниченный успех ― неоднократно приводившийся пример Чили,- но большей части континента предстоит наверстать потерянное для роста десятилетие, последовавшее за так называемым успешным выкупом МВФ долгов в 1980-х годах. Во многих странах и сегодня существуют высокие уровни застойной безработицы; так, в Аргентине ее уровень выражается двузначной цифрой и сохраняется с 1995 г., несмотря на то что темп инфляции удалось сбить. Крах в Аргентине в 2001 г. ― один из самых недавних в серии провалов последних лет. С учетом высокого уровня безработицы, который сохраняется уже семь лет, удивительно не то, что граждане в конце концов восстали, а то, что они терпеливо и долго переносили бедствия. Даже в тех странах, где наблюдался рост, хотя и в ограниченных масштабах, плоды его достались богатым, и прежде всего очень богатым ― верхним 10 процентам, ― при сохранении высокого уровня бедности, а во многих случаях доходы тех, кто находится в самом низу, еще и упали.

За всеми проблемами МВФ и других международных институтов стоит проблема управления: кто решает, что надо делать. Доминирующая роль в этих институтах принадлежит не просто богатейшим промышленным странам, а их коммерческим и финансовым кругам, и политика этих институтов, естественно, отражает это. Подбор руководящего состава этих институтов символизирует проблемы, которыми они занимаются, что зачастую способствует нарушению их функций. В то время как почти вся деятельность МВФ и Всемирного банка сосредоточена сегодня на развивающихся странах (по крайней мере вся их кредитная деятельность), их руководство состоит из представителей развитых стран (по традиции и молчаливому соглашению главой МВФ всегда является европеец, а Всемирного банка ― американец). Их выбирают за закрытыми дверями, и еще не было случая, чтобы от такого главы требовался опыт работы в развивающемся мире. Институты не являются представительными с точки зрения наций, которым они служат.

Возникает также проблема, кто говорит от имени страны. В МВФ это министры финансов и управляющие центральными банками. В ВТО это министры торговли. Каждый из этих министров тесно связан с определенными группировками внутри своей страны. Министры торговли отражают интересы делового сообщества ― как экспортеров, которые хотят видеть открытие новых рынков для своей продукции, так и товаропроизводителей, которые конкурируют с новыми импортными поступлениями. Эти группировки, разумеется, хотят в меру своих сил оставить как можно больше барьеров на пути торговли и сохранить любые субсидии, которые они смогли убедить Конгресс (или свой парламент) им предоставить. То обстоятельство, что торговые барьеры поднимают потребительские цены, волнует их гораздо меньше, чем их прибыли, а проблемы среды обитания и труда волнуют их еще меньше, да и то как препятствия, которые должны быть преодолены. Министры финансов и управляющие центральными банками обычно тесно связаны с финансовым сообществом: они приходят из финансовых фирм и после пребывания на государственной службе уходят туда же. Роберт Рубин, занимавший пост министра финансов большую часть периода, который описан в книге, пришел из инвестиционного банка «Голдмен Сакс» и вернулся на фирму «Ситигруп», контролирующую крупнейший коммерческий банк «Ситибэнк». Второе лицо в МВФ в течение этого периода, Стэнли Фишер, отправился из МВФ сразу же в «Ситигруп». Эти люди видят мир глазами финансового сообщества. И вполне естественно, что решения любого института отражают планы и интересы тех, кто их принимает; неудивительно, что ― и к этому мы будем постоянно возвращаться в последующих главах ― политика международных экономических институтов слишком часто бывает тесно связана с коммерческими и финансовыми интересами определенных кругов в развитых промышленных странах.

Для крестьян в развивающихся странах, работающих на выплату долгов своих стран Международному валютному фонду, или для бизнесменов, несущих урон от более высокого налога на добавленную стоимость, установленного по требованию МВФ, нынешняя система является налогообложением без представительства[6]. Разочарование международной системой глобализации под эгидой МВФ нарастает по мере того, как бедным в Индонезии, Марокко или Папуа ― Новой Гвинее снижают субсидии на топливо и питание; как население Таиланда наблюдает распространение СПИДа в результате сокращения расходов на здравоохранение под давлением МВФ; как семьи во многих развивающихся странах вынуждены платить за обучение своих детей в соответствии с так называемой программой возмещения издержек, которая лишь приводит к необходимости сделать болезненный выбор ― отказаться от посещения своими дочерьми школы.

Лишенные всяких альтернатив, возможности выразить свою озабоченность, люди восстают, чтобы добиться перемен. Улицы- это, конечно, не то место, где обсуждаются альтернативные решения проблем и формируется политика или вырабатываются компромиссы. Но протесты заставили государственных чиновников и экономистов во всем мире искать альтернативы политике Вашингтонского консенсуса, которая рассматривалась как единственный и истинный путь к росту и развитию. Все более ясно становится не только рядовым гражданам, но и разработчикам политики и в развивающихся, и в развитых странах, что глобализация, как она проводится сейчас, не выполнила обещаний, которые раздавали ее сторонники, или того, что она могла и должна была сделать. В некоторых случаях не состоялся даже экономический рост, а, если он имел место, чистым эффектом политики, предложенной Вашингтонским консенсусом, слишком часто оказывалась выгода ничтожной кучки за счет огромного большинства; богатых за счет бедных. Во многих случаях коммерческие интересы и ценности отодвигали на задний план заботу о среде обитания, демократии, правах человека и социальной справедливости.

Глобализация сама по себе не является ни хорошей, ни плохой. В ней заложена огромная сила делать добро, и для стран Восточной Азии, принявших глобализацию на своих собственных условиях и придавших ей свой собственный темп, она принесла огромную пользу, несмотря на откат во время кризиса 1997 г. Но для большей части мира она не принесла сопоставимой пользы, а для многих обернулась катастрофой.

Опыт Соединенных Штатов в XIX в. представляет собой хорошую параллель сегодняшней глобализации, и этот контраст помогает высветить прошлые успехи и нынешние провалы. В то время как снижались транспортные издержки, расширялись местные рынки, формировалась новая национальная экономика, появились общенациональные компании, занимавшиеся бизнесом в масштабах всей страны. Но рынки не были брошены на произвол судьбы, не развивались как попало; государство играло жизненно важную роль в формировании курса развития экономики. Правительство США получило широкие возможности для экономической деятельности, когда суды дали расширительную интерпретацию положению конституции, позволившему федеральному правительству осуществлять регулирование торговли между штатами. Федеральное правительство начало регулировать финансовую систему, определять минимальную заработную плату и условия труда, а в конце концов учредило системы страхования от безработицы и социального страхования, чтобы разрешить проблемы, созданные рыночной системой. Федеральное правительство способствовало развитию некоторых отраслей (например, проложенная в 1842 г. федеральным правительством первая телеграфная линия между Балтимором и Вашингтоном) и поощряло другие, такие, как сельское хозяйство, не только помогая учреждать университеты, с тем чтобы они вели исследования, но и обеспечивая развитие служб, обучающих фермеров новым технологиям. Федеральное правительство не ограничивалось центральной ролью в стимулировании роста американской экономики. Даже если оно и не прибегало к активным методам политики перераспределения доходов, оно по меньшей мере имело программы, выгоды от которых распределялись между очень многими: широкое распространение образования и усовершенствование методов повышения производительности в сельском хозяйстве, раздача земельных участков[7] позволили обеспечить минимальные возможности для всех американцев.