Таинственный двойник

– Да ну! – искренне удивился сынок, поглядывая на дверь.

На улице его уже ждали сверстники, и ему было не до боярской скотины.

От старосты Пантелеймон вернулся весь сияющий.

– Ну, жинка, – вытирая пот со лба, сказал он, усаживаясь за стол. – Староста-то… как поменялся. В избу завел. Дочка, хорошая девчурка… между прочим, одних годков с Андреем…

– Брось, дуралей старый, – жена махнула рукой, – старосте боярского сынка подавай, мошна-то у него не твоя.

– А что, у нас, думаешь, мало?

– Дык это Андрюше сберечь надобно. Ладноть, сказывай: дал травы?

Пантелеймон заерзал на лавке, а сам весь цветет. Видя, что лицо жены начинает краснеть, выпалил:

– Дал, дал. И знаешь где?

Жена пожимает плечами.

– В княжеском логу! – торжественно произнес он.

Лог находился близко от села; травы там всегда вырастали по пояс. На следующее утро с первыми петухами отправились на покос. Андрей шел, спотыкаясь на каждом шагу. Глаза так и слипались. Еще бы! Домой пришел за полночь. Дед Шестак, подпив медку, рассказывал о своих боевых походах в княжеской дружине. И вот они с косами в руках стоят на делянке. Пантюша выбирает место, откуда удобнее начать косить. Сделав несколько шагов, он останавливается:

– Ну, с богом! – он перекрестился и сделал первый прокос.

И засвистели косы, куда только делся сон.

Косил Пантелеймон неторопливо, со стороны казалось, легко. Он чуть приседал, когда пускал косу на резку травы. Медленно переступал ногами. Но шел и шел… Отдыхал, когда начинался новый заход.

А земля пробуждалась к новому дню. С реки потянуло туманом. Воздух наполнялся птичьим пением. Скошенная трава, как бы укоряя косарей, издавала живительный запах. Перепела, испуганно трепеща, все чаще выскакивали из-под кос, оставляя обнаженными свои гнезда. Но смотреть их было некогда. Поднимется солнце, высохнет трава, косить станет трудно. Вот и торопился Пантелюша сделать дел поболее. И когда вместо легкого «жих, жих» появился железный звон «дзых, дзых», Пантелеймон, докосив прогон до конца, выдохнул:

– Все! Жинка, стол накрывай, – сказал, сам пошел к реке.

За ним увязался и Андрей.

– Не устал? – хитровато посматривая на него, спросил отец, скидывая портки.

– Неа, – ответил Андрей, первым бросаясь в холодные, освежающие струи реки.

С реки они шли бодрые, усталость словно смыло. Подойдя к лужайке, где жена разложилась с обедом, Пантелеймон, глядя на обилие еды – куски жареного мяса, пареную репу, сыр, старое желтое сало, кисель в бадейке, – потер руки:

– А-а? – и вопросительно посмотрел на жену.

– Нету, – ответила она, пряча глаза.

– Нуу! – недовольно протянул он, усаживаясь в стороне от супруги.

– Да так уж и быть, – успокоила она его и пошла в кусты, откуда принесла кувшин.

Пантюша ожил.

– Где у тебя…

Она поняла, что он спрашивает кубок.

– Да перед тобой! Что… не видишь?

Пантелеймон взял его и налил медку.

– Ну… – он перекрестился, – с началом!

Выпив, вытер ладонью усы.

– А теперь, – налил в кубок немного медку, – выпей, Андрюша, за твое начало. Молодец, добрым косарем будешь!

Андрюша выпил.

– Держи! – отец подал ему на закуску хороший кусок мяса.

Полюдье полюдьем, но была у боярина Вышаты одна страсть. Любил он смотреть кулачные бои. Но чтобы были они ярче, зажигательней, свирепее, всегда устанавливал награду победителю. Как правило, это был конь с полным комплектом сбруи: седло с потником и чепраком, с подпругами, троком, стременами и уздечкой, нагрудник с пахвой. Да золотые гривни в придачу.

Поглядеть или поучаствовать народ прибывал со всей округи. Не чурались зрелища и бояре. Многие даже принимали участие. Им важна была слава. Сила была в цене. Бой начинался двумя группами. С одной стороны – бояре да дружинники, с другой – простой люд: смерды да рабы. Если выигрывал раб, получал свободу. Было за что драться. Бои проходили на площади перед боярскими хоромами. Боярин заставил ее выровнить, засыпать все бугорки. Местный еврей Хелал, державший корчму, в этот день зарабатывал столько, что ему можно было полгода не работать вообще. Хелалова бражка давала себя знать. Народ подогревался, ярость удваивалась. Для боярина и его гостей сооружали высокий помост. Видимость была отличная.

До убиения не доходило, но крови проливалось много. Количество участников с обеих сторон должно было быть равным. Мужики бились крепко. Но более тренированные дружинники да бояре чаще одерживали победу. А победителем считался тот, кто заставлял соперников бежать с поля боя. В честь победителя выкатывалась бочка браги и выставлялся на вертеле зажаренный бык.

Но самым интересным, самым захватывающим зрелищем была битва двух богатырей. Их выделяли с каждой стороны. Победитель обязан был обратиться к толпе и узнать: не хочет ли кто-нибудь оспорить его победу? Если находился смельчак, бой продолжался до победы. Потом целый год только и говорили о победителе. До очередного боя. Как бы дразня бойцов, двое слуг держали на виду под уздцы горячего сидельного коня. У многих горел глаз на такой дар. Да что делать, если колени дрожали.

Андрея, по мере его роста, все сильнее захватывали такие бои. После взрослых, когда пустела площадь, появлялись ватаги ребят, которые устраивали свои побоища. Как правило, побеждал тот, у кого был крепкий вожак. Постепенно образовались две группы: нижняя – в основном дети смердов, и верхняя, чьи родители были в услужении боярина.

Победа, как правило, доставалась верхней группе, пока не появился Андрей. И как-то незаметно он стал вожаком нижней группы. Однажды, когда нижние побежали, он остался один… Домой еле приплелся. Мать была в ужасе. Все лицо превратилось в сплошной синяк. Но и ругать было жалко. Она не знала мальчишек, которые бы не участвовали в таких драках. Вернувшийся с поля отец, увидев разукрашенного сына, только сказал:

– Ничего, до свадьбы заживет. А вот даже этому делу поучиться надобно. Слышал я, в Подлипке живет один аланец, большой мастак. Выздоравливай, сынок, бери барана и к нему.

Выздоровления ждать не стал. На ночь, как научила мать, обвязал лицо тряпкой, смоченной мочой, а утром, взвалив барана на плечи, отправился в село. Было оно верст за двадцать.

Аланец оказался на месте. Звали его Кука. Увидев разукрашенную физиономию паренька, все понял. Обошел его кругом.

– Чэво дэржишь…

Андрей снял с плеч барана и поставил его на землю, придерживая за длинную шерсть.

– Ганы, – и он показал головой на сарай.

Когда Андрей вернулся, аланец неожиданно его ударил. Андрей качнулся, но остался стоять на ногах. Аланец цокнул языком.

– Харош баэц будэшь!

Так началась его школа. Кроме кулачного боя он научил его метать ножи, топоры, стрелять из лука. За отдельного барана показал приемы владения мечом и саблей.

– Всо тэбэ прэгодытся, – подытожил он.

И дружески ударил его по плечу. Это означало конец учебе.

…В этом году боярин приехал средь лета. Один. Хмурый. Но кто у хозяина спросит, что с ним случилось? Видя, что печаль гложет Вышату, староста решил его развеселить: втайне подготовить ребячий бой. Даже награду установил от себя. До коня он не дотягивал, а бараном пожертвовать мог. Тихонько собрали помост. Притащили боярское кресло. Когда все было готово, староста пошел к Вышате. Тот сидел в одрине и слушал, как птица пела свои песни.

Староста, загадочно улыбаясь, предложил боярину пойти на площадь.

– Че там у тебя – грубо спросил тот.

– Дык, хочу спросить, может нам… тово… еще…

– Ладно, пошли, – сказал боярин, набрасывая на плечи легкое корзно.

Еще подходя к воротам, он услышал какой-то шум и вопросительно посмотрел на старосту. Тот только загадочно улыбнулся, опуская голову. Ворота распахнулись, и Вышата увидел массу народа и две стоявших друг против друга группы молодых парней. Впервые за несколько дней улыбка осветила его лицо.

Толпа громко приветствовала появление боярина. Боярин помахал им руками. Важно воссев в кресло, он махнул головой. Битва началась. Все понимали, что присутствие боярина обострит борьбу. Каждому захочется отличиться. Так и вышло. Битва захватила его. Она шла с переменным успехом. Верхние хотели доказать свою силу, нижние в желании не отставали. И все же нижние стали побеждать. Отличался Андрей. Боярин невольно залюбовался этим бойцом. После последнего раза, когда он видел этого парня, тот сильно подрос, раздался в плечах. Ему не было равных. «Хороший может быть дружинник», – подумал боярин. Когда он побеждал, девчонки ревели от счастья. А если он, тряхнув своими черно-русыми кудрями, глянет карими, с искринкой, глазами, пропадает совсем девка.

Вот он схватился с каким-то детиной. А, это сын сокольничего. Они долго ходят друг перед другом. Вдруг сын сокольничего бьет. Андрей уворачивается, а в ответ наносит такой удар, что тот отлетает на несколько шагов, валится на землю и долго не может подняться. После этого от одного вида Андрея верхние бойцы просто разбежались.

Боярин позвал старосту и что-то сказал ему на ухо. Тот засеменил к воротам и вскоре возвратился и подал ему кисет с деньгой. Боярин поманил к себе Андрея.

– Молодец! Держи, – и подал кисет.

Андрей поблагодарил и отошел к своим. Вышата любовался парнем. «Эх, мне бы такого сына», – вздохнул он. Было чем любоваться. Высок, плечист. Талия, как у юной девы. Сила так и исходит от него. И почему-то Вышате на ум пришло воспоминание. Это когда Андрей спас Настеньку, и они сидели на берегу в обнимку. «Эх, был бы он боярином!» Этот бой будто снял тяжесть с его души. Через двое суток он умчался в Киев, чтобы опять появиться глубокой осенью.

ГЛАВА 2

Князь Даниил Романович возвращался от Батыя с двойственным чувством. А виной его появления в ставке хана был Ростислав Михайлович, сын черниговского князя, который спал и видел подчинить себе Галицкое княжество. Убедив венгерского короля и польских князей в якобы полной его, Даниила, неспособности отстоять свои земли, он уговорил их дать ему войско. Те послушались, дали, и Ростислав вторгся в Галицкое княжество и осадил Ярославль. Даниил был взбешен. Когда Русь изнывает от татарского насилия, этот Ольгович, вместо того чтобы крепить союз русских князей, затевает междоусобные войны. Ему пришлось быстро собрать дружину, выступить с братом Васильком против Ростислава. Они разбили Ольговича. Вспоминая этот момент, он не удержался от улыбки. Как переменчивы порой судьбы! И как иногда мелкое событие влияет на большие, если не великие, дела. То сражение с Ростиславом на реке Сане могло кончиться для него и трагически.

Не рассчитав сил, идя на помощь брату, он повел атаку на дружину Ростиславову и… оказался у него в плену. Воин, который сторожил князя, узнал в нем человека, который когда-то не пожалел денег для спасения его жены, и помог ему бежать.

Даниилу вновь пришлось собрать дружину. На этот раз объединенными усилиями они одолели Ростислава. Эта победа укрепила положение галицкого князя. Но это напугало татар. Батый прислал посла с грозным словом: «Дай Галич!»

Собрал он свою дружину думу думать. Многие выразили желание сразиться с татарами. Да не послушал он их совета. Города после нашествия Батыя не были еще отстроены, да и сил для открытой борьбы не хватало. И порешил князь:

– Не отдам пол-отчизны моей, лучше поеду сам к Батыю.

На память пришло, как впервые увидел татар в Переяславле, в стольном городе прадеда своего Мономаха. Напугался он тогда, что должен будет исполнить их варварские обряды: ходить около куста, кланяться солнцу, луне, земле, дьяволу, умершим и попавшим в ад ханским предкам.

Но, к счастью, Батый не потребовал от него исполнения суеверных обрядов. Когда он при входе в вежу поклонился по их обычаю, Батый встретил его со словами:

– Данило! Зачем так долго не приходил? Хорошо, что теперь пришел. Пьешь ли черное молоко, кобылий кумыс?

Рассмеялся князь, вспомнив, как ему ответил:

– До сих пор не пил, но если велишь, буду!

– Ты уже наш, татарин, – рассмеялся Батый.

Выпил он кумыса, ничего, с кислинкой, на сыворотку похож. Хорошо летом, в жару, холодного попить.

Потом пошел к ханше поклониться. Понравилось все это Батыю. Вечером прислал ему вина и велел сказать: «Не привык пить молоко, пей вино». Чувствовал он, что принимают его с честью, но… зла честь татарская. Прожил он там аж двадцать пять дней, но добился своего: хан оставил за ним все его земли.

Узнать удалось и другое: не все хорошо в Золотой Орде. Побаливал хан. Но особенно боялся он Октая, наследника Чингисхана.

– И у них тоже… – усмехнулся Даниил.

Гордился он тем, что не пожалел времени и со своим дворецким, пустив обоз двигаться обычным путем, налегке заскочили поклониться великой козельской земле. Где-то здесь сложил голову знаменитый воевода. Колышется трава, уже не степная. Не пахнет полынью, чабрецом. Здесь другой запах. Аромат от пестрого многоцветья. Щебет непуганых птиц. А впереди… чернота. Торчат, как забытая стража, закопченные трубы средь головешек. Казалось бы, все замерло на века. Да нет! Раздается чей-то голос:

– Чево тебе надобно, служивый?

Глянул: старуха сгорбленная. Спрыгнул Даниил с коня, подошел и упал перед ней на колени.

– Дозволь, матушка, поклониться тебе, а в твоем лице всему козельскому народу, который, не пожалев живота своего, дал достойный отпор поганым.

И он трижды склонил перед ней голову.

– Вставай, – сказала она, – вижу, ты доблестный воин, коль не побоялся прийти на эту землю. А она живет, не вымерла. Пойдем, – и она повела его за руку.

Она подвела его к церкви. Сразу видно, рубленая наспех, но с куполочком, над которым стоит крест.

Зашел внутрь. Пахнет свежерубленным лесом. На стене икона Пресвятой Богородицы. Пока одна, зато с лампадой. Помолился князь, отвел душу.

– А где батюшка? – спросил он у старухи.

– Уехал, – отвечает она печальным голосом, – будет через месяц.

– Людей-то тут много? – продолжает допрос князь.

– Вертаются, – как-то неопределенно ответила она.

– А где они?

– Дак, кто за дровами, кто на охоте.

Они вышли наружу.

– Не вижу жилья, – проговорил князь.

– Да вон оно, – старуха махнула рукой.

Князь пригляделся. И впрямь: из земли одни трубы торчат.

– Боится народ избы высокие ставить, – тяжело вздохнул Даниил. – Ну, мать, впитала в меня эта земля еще большую любовь к русской земле. Вынослива она. И мы вынесем. Будет здесь град. Век люди ему будут поклоняться. Прощевай, матушка. На, – он протянул кисет, туго набитый деньгой, – раздашь людям. Ну, мать, будь здрава, а я возьму горсть земли на память.

Он отрезал от рубахи кусок полотна и бережно завернул землю.

– Кстати, матушка, а ты не знаешь, где был дом воеводы?