Коммунизм

Ричард Пайпс

КОММУНИЗМ

«Что более всего вдохновляет в советском режиме, так это его провал. Если бы он преуспел… я бы посчитал, что пределов устрашению и закабалению человека не существует».

Малькольм Маггеридж

Предисловие

Эта книга представляет собой введение в коммунизм и одновременно его некролог. Потому что абсолютно ясно: даже если когда-нибудь возобновятся поиски совершенного социального равенства, идея которого с античных времен двигала борцами за коммунистическую утопию, основой этих поисков уже не будет марксизм-ленинизм. Настолько он исчерпал себя, что даже послесоветские коммунисты в России и других странах подменили его эклектичной социал-демократической платформой, сдобренной национализмом. Поэтому сегодня мы имеем возможность подвести итоги движения, которое доминировало на протяжении большей части двадцатого века, и определить, явился ли его крах следствием чьих-то промахов или результатом ущербности, заложенной в самой его природе.

Слово коммунизм, родившееся в Париже в 1840-е годы, относится к трем связанным между собой, но разным понятиям: идеалу, программе и режиму, призванному воплотить идеал в жизнь{1}.

Идеал полного социального равенства в своей крайней форме (например, в некоторых сочинениях Платона) требует растворения личности в сообществе. Поскольку социальное и экономическое неравенство проистекают главным образом из имущественного неравенства, достижение идеала подразумевает отказ от «моего» и «твоего» — иными словами, от частной собственности. Этот идеал имеет глубокие исторические корни и время от времени возникает в истории западной мысли, начиная с седьмого века до н. э. и вплоть до настоящего времени.

Программа восходит к середине девятнадцатого века и ассоциируется, прежде всего, с именами Карла Маркса и Фридриха Энгельса. В своем Коммунистическом манифесте 1848 года Маркс и Энгельс писали, что «коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: упразднение частной собственности». Энгельс утверждал, что его друг выработал научную теорию, которая доказала неизбежность крушения обществ, основанных на классовых различиях.

Хотя на протяжении человеческой истории предпринимались спорадические попытки осуществить коммунистический идеал, первый решительный шаг в этом направлении с использованием всей мощи государства был сделан в России в период с 1917 по 1991 год. Основатель этого режима, Владимир Ленин, видел в нем эгалитарное общество без частной собственности, рожденное «диктатурой пролетариата», которая призвана уничтожить частную собственность и проложить дорогу в коммунизм.

Мы проследим историю коммунизма именно в этой последовательности и потому, что это логично, и потому, что так он складывался исторически: сначала идея, затем план ее осуществления и, наконец, воплощение в жизнь. Но главное внимание мы уделим именно воплощению, потому что идеал и программа сами по себе относительно безобидны, тогда как всякая попытка их осуществления, особенно если к этому привлекается вся мощь государства, приводит к невообразимым последствиям.

I

Теория и программа коммунизма

Идея бесклассового общества полного равенства изначально возникла в классической Греции. Древней Греции выпало стать первой страной мира, где признавалась частная собственность на землю, а земля считалась товаром, поэтому она первая столкнулась с социальным неравенством, проистекающим из права собственности. Гесиод, современник Гомера (VII век до н. э.), в поэме Труды и дни воспел мифический «Золотой век», когда люди не знали «позорной страсти к наживе», когда было изобилие благ, которыми равно пользовались все, и человечество пребывало в вечном мире. Тема Золотого века снова прозвучала в произведениях римских поэтов Вергилия и Овидия; Овидий писал о временах, когда мир не знал таких понятий, как «пограничные столбы и ограждения».

Самое раннее теоретическое определение этот идеал обрел в произведениях Платона. В Республике, вкладывая эти слова в уста Сократа, Платон утверждал, что распри и войны коренятся в обладании имуществом:

Подобные различия возникают обычно из разногласий по поводу таких слов, как «мое» и «не мое», «его» и «не его»… И разве не наилучшим образом устроено то государство, где наибольшее число людей одинаково и по отношению к одним и тем же вещам пользуется такими словами, как «мое» и «не мое»?

В Законах Платон провидел не только общество, в котором люди владеют сообща всем, в том числе женами и детьми, но и такое, где частное и личное исключены из жизни, а вещи, по природе своей личные, скажем, глаза и руки, становятся общими и до некоторой степени видят, слышат и действуют сообща, и все люди возносят хвалу или обвиняют, испытывают радость или грустят по одним и тем же поводам.

Аристотель, ученик Платона, сомневался, что подобная коммунистическая утопия принесет в общество мир, по той причине, что люди, владеющие вещами совместно, более склонны к ссорам, нежели те, что имеют их в частном владении. Более того, утверждал он, корень общественных разногласий не в материальной собственности, но в жажде обладания ею: «уравнивать надо не собственность, а желания людей».

Существует распространенное, но ложное мнение, что социализм и коммунизм представляют собой всего лишь современную, светскую версию христианства. Но, как отметил Владимир Соловьев, разница в том, что если Иисус призывал своих последователей отказаться от принадлежавшей им собственности, то социалисты и коммунисты хотят лишить собственности других. Более того, Иисус никогда не звал к нищете, он просто говорил, что она облегчает путь к спасению. Широко известное высказывание Св. Павла о деньгах цитируют, как правило, неверно: он не говорил, что «деньги есть корень всякого зла», корень зла он видел лишь в «любви к деньгам» — иными словами, в алчности. Св. Августин риторически вопрошал: «Что, золото это нехорошая вещь?» — и отвечал: «Нет, хорошая. Но злые используют хорошее золото ради зла, а добрые используют хорошее золото для добра».

Отцы церкви и позднее католические богословы придерживались прагматических взглядов на собственность. Согласно Св. Августину, общество без собственности возможно только в раю — в том самом «Золотом веке», который человечество утратило вследствие первородного греха. Учитывая несовершенство человека, собственность моральна, если ею пользуются мудро и в благотворительных целях. Католическая церковь не только не проповедовала бедность, но и отрекалась от тех, кто это делал, а иногда и преследовала их. Основатели протестантства, особенно Кальвин, считали богатство благом и знаком Божьей милости.

Однако представление о «Золотом веке» никогда не исчезало из сознания европейцев. Ранние мореплаватели пускались в свои путешествия, вдохновляемые не только поисками Эльдорадо и других мифических мест, где золото в изобилии рассыпано под ногами, как пыль, но также и стремлением найти острова, где расположен земной рай, — легенды о них жили в средневековой Европе. И когда они впервые высадились на Американском континенте и увидели обнаженных индейцев, они были убеждены, что поиски увенчались успехом: разве отсутствие чувства стыда не есть признак жизни до грехопадения? Если туземцы и в самом деле жили в раю, это значит, что они ничего не знают о собственности. По возвращении Колумб сообщил, что аборигены «простодушны» и «если их попросить, никогда не отказываются поделиться тем, что имеют; напротив, они приглашают любого воспользоваться этим». Он не был уверен, известна ли им частная собственность, но заметил: «Тем, что имеет один, пользуются все, особенно, это касается пищи».

Первые наивные впечатления вскоре уступили место более реалистичной оценке американских индейцев, успев, однако, породить утопическую литературу, ставшую с тех пор неотъемлемой частью западной мысли{2}. Архетипическая Утопия Томаса Мора, описанная в вышедшей в 1516 году книге под этим названием, по мнению ряда ученых, черпала вдохновение в отчете о путешествии Колумба и других ранних землепроходцев. Далеко не столь благостное место, какое подразумевает современное значение слова «утопия», это было суровое и строго регламентированное сообщество, где все жители одевались одинаково и жили в одинаковых домах, где никто не имел права передвигаться без разрешения и где частные обсуждения общественных дел карались смертной казнью. Деньги были отменены, золото и серебро шли на изготовление ночных горшков. Общей темой последующих утопий, как и у Мора, было как отсутствие личного богатства, так и насилие сообщества над личностью в целом: и в теории, и на практике утопия означает подчинение личности власти, что вынуждает человека делать то, что он не хотел бы делать по собственной воле.

Тут следует отметить, что идеал «Золотого века» при отсутствии собственности является мифом — плодом мечты, а не достоянием памяти, — потому что историки, археологи и антропологи согласны между собой в том, что никогда не было такого места и времени, когда средства производства находились бы в общей собственности. Все живые существа, начиная с самых примитивных и кончая высоко развитыми, для своего выживания должны иметь доступ к пище, и для обеспечения этого доступа должны иметь право собственности на территорию обитания. В течение тысячелетий до того, как люди перешли к оседлому образу жизни для занятия земледелием и жили в основном охотой и собирательством, связанные родством группы утверждали свое исключительное право на территорию, прогоняя или убивая пришельцев. Притязания на собственность обострились после перехода к земледелию примерно десять тысяч лет назад, потому что обработка почвы это тяжкий труд, отнюдь не сразу приносящий плоды.

В древнейших цивилизациях, отстоящих от нашего времени на пять тысячелетий, — в Египте при фараонах и в Месопотамии — пахотная земля принадлежала дворцам и храмам. Древний Израиль это первая страна, в отношении которой мы имеем твердые свидетельства о частной собственности на землю. Господь в Ветхом Завете проклинает всякого, кто позволит себе передвинуть межевые камни («Проклят нарушающий межи ближнего своего», Второзаконие, 21:17), а в нескольких книгах Библии говорится о семьях и отдельных людях, имеющих в частной собственности землю и пастбища. Однако владение землей в древнем Израиле сдерживалось множеством религиозных и клановых ограничений. И лишь в классической Греции пахотная земля с древнейших времен находилась в частной собственности. Иными словами, нет никаких свидетельств, говорящих о том, что в каком-то, пусть самом далеком прошлом, были общества, не знавшие «пограничных столбов и ограждений» и не признававшие «моего» и «твоего».

Важнейшим вкладом в теорию социализма и коммунизма явились концепция природы человека, выдвинутая мыслителями Просвещения. На Западе традиционно считалось, что человеческое существо состоит из тела и души, сотворенных Создателем; люди верили, что душа наполнена идеями и ценностями, заложенными от рождения. Это был консервативный взгляд, поскольку он утверждал неизменность человеческой природы: она такая, какая есть, и такой останется всегда. Иными словами, если человеку свойственно стяжательство, таковым он и останется.

Этому предположению бросил вызов английский философ Джон Локк; в своем «Опыте о постижении человека» (1690) он отрицал существование «врожденных идей». По Локку, ум (или душа) при рождении представляет собой чистый лист бумаги: все идеи и ценности проистекают из чувственного опыта. Эта теория подразумевает, что человеческая природа податлива, а не постоянна, а потому людей можно формировать в той мере, в какой их природная доброта — философы признавали ее как нечто само собой разумеющееся, — способна преодолевать эгоизм. Французский мыслитель восемнадцатого века Клод Адриан Гельвеции сделал подразумеваемое явным, доказывая, что правильное воспитание и законодательство не только дадут возможность, но и вынудят людей достичь полной добродетели. Эта крайне сомнительная психологическая теория стала общим наследием либерализма, социализма и коммунизма, которые в разной степени полагаются на воспитание и/или насилие для достижения своих соответствующих целей. В некоторых отношениях коммунистическое государство, созданное Лениным в России в ноябре 1917 года, было грандиозным экспериментом общественного воспитания, предпринятым по модели Гельвеция с целью формирования совершенно нового типа человека, избавленного от пороков, в том числе и приобретательства.

Именно французские радикальные мыслители восемнадцатого века первыми выдвинули коммунистические программы, призывая к отмене всякого частного богатства на том основании, что оно является причиной всех бед, известных человечеству. Морелли, автор опубликованного в 1775 году важного трактата Le Code de la Nature (Кодекс природы), писал:

Единственный известный мне вселенский порок это алчность; все прочие, как бы их ни называли, суть лишь формы, степени ее… Проанализируйте тщеславие, гордыню, амбиции, лживость, лицемерие, злодейство; исследуйте большинство наших утонченных добродетелей сами, и окажется, что все они растворены в этой коварной и вредоносной стихии, жажде обладания.

Таким образом, в основе каждой социалистической и коммунистической доктрины лежит экономически детерминированная психология.

Вплоть до середины девятнадцатого века идеал равенства оставался устремлением, которое иной раз порождало социальное насилие, но не имело ни теории, ни стратегии. Так, в Англии семнадцатого века Джерард Уинстэнли, лидер радикальной группы, именовавшейся диггерами («копателями»), призывал своих сторонников захватывать общинные земли и превращать их в пашню. Он выдвинул нечто вроде коммунистической доктрины, которая отвергала торговлю землей или ее плодами. Полтора столетия спустя, во время Французской революции французский радикал Франсуа Ноэль Бабеф организовал «Заговор ради равенства», призывавший к обобществлению всей собственности. Но ни тот, ни другой не могли выработать доктрину, способную показать, как будет осуществлена социальная революция, к которой они стремились. Это справедливо и в отношении социалистов-идеалистов, действовавших в начале девятнадцатого века, таких как граф де Сен-Симон и Шарль Фурье, которые надеялись убедить богатых расстаться с частью их собственности.

Время от времени на Западе возникали добровольные коммунистические общины. Одной из них была Виргинская компания в Джеймстауне (1607), другую, Новую Гармонию Индианы, основал в 1825 году английский филантроп Роберт Оуэн. Все эти попытки рано или поздно заканчивались провалом, главным образом из-за неспособности решить проблему «бездельников», то есть членов коммуны, получавших полную долю урожая, ничего или почти ничего не делая.

Вкладом Карла Маркса и Фридриха Энгельса в социализм была теория, призванная показать, почему царство равенства не только желательно, но достижимо и, более того, неизбежно. Чтобы обосновать это требование, они прибегли к методам, почерпнутым из естественных наук, завоевавших в девятнадцатом веке колоссальный престиж.

Маркс и Энгельс разработали доктрину «научного социализма», которая гласила, что идеал эгалитарного общества без собственности не только может осуществиться, но в силу естественного развития экономики должен осуществиться. Марксистская концепция социальной эволюции возникла под влиянием теории Дарвина, сформулированной в 1859 году в Происхождении видов. Книга Дарвина описывала появление биологических видов как результат естественного отбора, который позволял им приспосабливаться к враждебной среде. Процесс этот отличала динамичность, виды развивались от низших стадий к высшим в соответствии с детерминированными правилами. Эту теорию сразу подхватили исследователи человеческого поведения, создавшие школу «эволюционной социологии», описывающей историю как «поэтапный» прогресс от низших форм к высшим. Влияние Дарвина на Маркса и Энгельса было настолько велико, что Энгельс, выступая на похоронах своего друга, сказал: «Подобно тому, как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории».

Внесение эволюционного мышления в социалистическую теорию ввело в нее понятие неотвратимости. Согласно «научному социализму», человеческие действия могут в некоторой степени замедлить или ускорить социальную эволюцию, но они не в состоянии изменить ее направление, которое зависит от объективных факторов. Так, по причинам, которые будут изложены ниже, капитализм со временем неотвратимо должен будет уступить место социализму. Эмоциональное воздействие этой веры не слишком сильно отличается от религиозной веры в Божью волю, вдохновляя тех, кто твердо уверен, что как бы много препятствий ни было на их пути, окончательная победа будет обеспечена. Теория обладала особой притягательностью для интеллектуалов, обещая внести в спонтанную и беспорядочную жизнь рациональный порядок, толкователями и наставниками которого станут они сами. Маркс выразил это своим знаменитым изречением: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». А кто лучше подготовлен для разумного изменения мира, нежели интеллектуалы?

При всей своей приверженности научному методу, марксизм нарушил его основополагающее требование, а именно непредвзятость и готовность приспосабливать теорию к новым фактам. (По словам Бертрана Рассела, большевизм, отпрыск марксизма, это «религия» с «обычной для нее воинственной непререкаемостью, когда речь идет об объективно спорных проблемах».) Это была жесткая доктрина, не допускавшая иных точек зрения. Маркс не делал секрета из своего отношения к тем, кто с ним не соглашался: критика, написал он однажды, это «не анатомический нож, она — оружие. Ее объект есть ее враг, которого она хочет не опровергнуть, а уничтожить». Поэтому можно утверждать, что марксизм оказался догмой под маской науки.

Приспособление марксизма к научной культуре было лишь одной из его привлекательных черт. Другая имела отношение к происходившим в то время изменениям социальных условий. До промышленной революции основу мировой экономики составляло сельское хозяйство. До той поры от 80 до 90 процентов европейцев и американцев жили на земле или за счет земли: богатые были обязаны своим богатством земле и извлекаемой из нее ренте. Торговля и производство существовали, конечно, с глубокой древности, но играли в экономике второстепенную роль. Земля была главным источником богатства, именно поэтому эгалитарные движения концентрировали свои усилия на отмене частной собственности на землю.

Появление крупного машинного производства изменило это положение. Деньги от промышленности и торговли постепенно заменили доход от ренты в качестве главного источника богатства. Это повлекло за собой появление новой формы бедности, поскольку по мере того, как механизация резко сокращала себестоимость продукции, традиционные формы мелкого ручного производства устаревали, оставляя без работы множество ремесленников.

Индустриализация привела не только к болезненным социальным сдвигам, она фундаментально и постоянно изменяла отношения между работодателями и наемными работниками. Землевладельцы и их арендаторы были соседями и в некотором смысле партнерами. Хотя арендаторы время от времени подвергались массовому изгнанию с земли, как это было в Англии во время Законов об огораживании, в целом сельская жизнь оставалась стабильной, особенно в таких странах, как Соединенные Штаты Америки, где фермеры в подавляющей их части владели землей, которую обрабатывали.

В индустриальных обществах связи между собственником и наемным работником ослаблялись и становились неустойчивыми, потому что первый был волен выгнать рабочих, когда падал спрос. Различия в образе жизни становились все более вопиющими, нувориши похвалялись своими богатствами.

Такое развитие событий порождало растущую враждебность к «капитализму». Социализм, до той поры лишь идеал, находивший особый отклик среди интеллектуалов, начал приобретать в дополнение к своей теоретической базе еще и социальную основу среди определенных сегментов рабочего класса.

Собрание сочинений Маркса и Энгельса составляют десятки томов; один только Капитал занимает тысячу четыреста страниц плотного, насыщенного специальной терминологией текста. Мало кто сумел продраться сквозь эти сложнейшие работы, и тем более трудно объяснить их громадную популярность. Все дело в том, что основные принципы доктрины «научного социализма» могут быть сведены к нескольким относительно простым положениям.

В своей речи на похоронах Маркса Энгельс изложил «закон человеческой истории», открытый, как он сказал, Марксом и состоящий в том, что

люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они поэтому должны быть объяснены, — а не наоборот, как это делалось до сих пор.

Короче говоря, экономика представляет собой базис организованной жизни, все прочее — «надстройка».

Исходя из этой предпосылки, Маркс и Энгельс создали теорию общественного развития, центральный постулат которой гласит, что собственность на средства производства приводит к появлению социальных «классов». Изначально частной собственности на средства производства не было: землей люди владели сообща. Но с течением времени строй «первобытного коммунизма» уступил место классовой дифференциации, одна группа сумела монополизировать жизненные ресурсы и использовала свою экономическую мощь для эксплуатации и подавления остального населения с помощью политических и правовых институтов, защищавших ее классовые интересы. Эта группа с той же целью использовала также и культуру — религию, этику, литературу и искусства. Эти средства дали возможность правящему классу эксплуатировать остальное население.

Конечно, низшие классы не мирились с эксплуатацией; они сопротивлялись, но пока сохранялась частная собственность, им удавалось добиваться лишь замены одной формы эксплуатации другой. Поэтому, говоря словами Коммунистического манифеста, до сих пор история человеческого общества была историей борьбы классов.

Эти размышления о прошлом послужили лишь прологом к тому, что занимало Маркса более всего, — к анализу современного ему «капиталистического» мира. Он отдал много лет исследованию экономической истории Англии в поисках доказательств, что «капитализм» является последней стадией классового общества и что он должен пасть в результате революции, которую совершат эксплуатируемые промышленные рабочие. Это будет последняя революция, потому что она приведет к созданию бесклассового общества. И это будет конец истории.

Капиталистическая система основана на эксплуатации наемного труда в том смысле, что капиталист присваивает «прибавочную стоимость» производимого рабочим товара. Согласно Энгельсу, понятие «прибавочной стоимости» было вторым великим открытием Маркса, способствовавшим пониманию человеческого общества. Вся стоимость создается трудом. При капиталистической системе, однако, наниматель платит рабочим лишь малую долю того, что они создают, — ровно столько, чтобы они могли выжить. Остальное, или «прибавку», он кладет себе в карман.

С развитием капиталистического производства норма прибыли, извлекаемой капиталистом, и заработная плата рабочих неуклонно снижаются. Это происходит потому, что в условиях жесткой конкуренции капиталист должен тратить большую долю своего капитала на оборудование, сырье и прочее, и меньшую — на оплату труда, являющегося источником его прибыли. Труд дешевеет, заработная плата снижается, и это приводит к падению уровня жизни. Притом входе кризисов, периодически возникающих вследствие перепроизводства, крупные предприятия проглатывают мелкие, и промышленное богатство концентрируется все в меньшем количестве рук. Таким образом, капиталист и рабочий оказываются в одной лодке: первого губят кризисы и утрата имущества в пользу тех, кто еще богаче; второй становится жертвой постоянно растущей «пауперизации». С течением времени эта ситуация неизбежно приводит к революции:

Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем растет и возмущение рабочего класса, который постоянно увеличивается по своей численности, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства. Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют[1].

Реформы капиталистической системы не в состоянии предотвратить такой исход: он неизбежен.

Конечным результатом социалистической революции будет полное освобождение человека. «Свобода» в понимании Маркса и Энгельса не имела ничего общего с либеральными представлениями о гражданских правах и их защите от государства: «Политическая свобода есть мнимая свобода, — писал Энгельс, — худший вид рабства; она лишь видимость свободы и поэтому в действительности — рабство»[2]. Подобно Энгельсу, Маркс отвергал либеральные свободы и гражданские права как обман, поскольку они делают человека рабом материальных благ; подлинная свобода избавит человека от этой кабалы. Что они имели в виду, объяснил марксистский теоретик Дьёрдь Лукач:

«Свобода» ныне живущих людей это свобода индивидуумов, разобщенных фактом собственности, который и опредмечивает, и сам опредмечивается{3}. Это свобода visa-vis других (не менее разобщенных) индивидуумов. Свобода эгоиста, человека, отрезающего себя от других[3].

Поэтому уничтожение собственности служит необходимым условием подлинной свободы. Только после того, как человечество освободится от этой зависимости, оно достигнет полной самореализации. Разделение труда, это проклятие человечества, исчезнет, и люди будут свободно переходить от одного занятия к другому. Маркс мечтал:

В коммунистическом обществе, где никто не ограничен исключительным кругом деятельности… общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра — другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, — как моей душе угодно, — не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком[4].

Теории, созданные Марксом и Энгельсом, составили программу Международного товарищества рабочих, широко известного как Первый Интернационал, который они основали в Лондоне в 1864 году для подготовки трудящихся к приближающемуся кризису капитализма. Организацию с самого начала раздирали споры между социалистами и анархистами. Хотя анархисты имели с социалистами общую цель — бесклассовое общество без государства — и одинаково считали средством ее достижения насильственную революцию, у них были три важных отличия от социалистов. Анархисты видели революционный потенциал не только в промышленном рабочем классе, но и в безземельном крестьянстве и в безработных. Во-вторых, между развалом капитализма и торжеством коммунизма социалисты предусматривали переходный период (иногда называемый «диктатурой пролетариата»), во время которого новый правящий класс использует силу государственного принуждения для изъятия у буржуазии ее капитала и национализации средств производства. Анархисты отвергали любую форму государства, предсказывая, что «пролетарская диктатура» превратится в новый инструмент угнетения, на сей раз управляемый интеллектуалами в их собственных интересах. Наконец, если марксисты полагались на естественный прогресс капиталистической экономики, который и приведет к революции, анархисты звали к «прямым действиям», иными словами — к немедленному штурму существующей системы.

Время доказало правоту анархистов по всем трем пунктам: социальные революции вспыхнули не в индустриально развитых странах, а в аграрных, а «диктатура пролетариата» превратила коммунистическое государство в постоянную диктатуру нерабочих над людьми физического труда и крестьянами. Большевистская революция 1917 года в России явилась результатом прямого штурма правительства в стране, где капитализм находился на ранней стадии развития.

Таким образом, практически все предсказания Маркса оказались ошибочными, что становилось все более очевидным еще при его жизни и стало неоспоримым фактом после его смерти.

Хотя капитализм действительно переживал периодические кризисы, но такого, который привел бы к крушению общества, не было никогда. Отчасти благодаря антитрестовскому законодательству, частично в силу развития техники, открывшего новые возможности для малого предпринимательства, частично благодаря неуклонному росту сектора услуг, опережавшему развитие обрабатывающей промышленности, концентрация производства и капитала не привела к вытеснению из экономики всех, кроме гигантских монополий. Создание акционерных компаний способствовало рассредоточению богатства.

Что касается трудящихся, то они не стали жертвами пауперизации. Еще когда Маркс трудился над Капиталом, появились данные о росте заработной платы в Англии — Маркс предпочел оставить их без внимания. Еще более важным было появление государственных программ социальной помощи. Промышленные демократии, встревоженные успехами организаций трудящихся и избранием их представителей в парламенты, провели социальные законы о страховании от безработицы и от заболеваний, а также о других льготах, что препятствовало погружению рабочего класса в нищету. Первой страной, ставшей на этот путь, была Германия, где социал-демократическая партия была особенно сильна и могла, казалось, рассчитывать на большинство в парламенте. По мере того, как примеру Германии следовали другие европейские страны, у рабочих появилась заинтересованность в сохранении статус-кво и они оставались глухи к призывам социалистов к революции: их поведение противоречило утверждению Коммунистического Манифеста, будто «у пролетариата нет отечества». Трудящиеся перестали быть пролетариатом в изначальном смысле этого слова, то есть классом, обязанным лишь плодить детей (пролов) для государства. Соответственно они предпочитали профсоюзную деятельность, принимая капиталистический порядок и направляя свои усилия на получение для себя большей доли в капиталистической прибыли. Так они становились частью системы, которую, по мнению Маркса, должны были уничтожить.

По всем этим причинам ни в одной из развитых капиталистических стран взрыва не случилось: такие революции в течение столетия после смерти Маркса произошли, как и предсказывали анархисты, в странах так называемого третьего мира с их зачаточной капиталистической экономикой, массами безземельного или скудно наделенного землей крестьянства, с их тираническими режимами.

Изъяны марксистской доктрины не имели бы большого значения, останься она лишь чисто теоретическим построением. Но поскольку это была еще и программа действий, то едва ее предсказания оказались ложными — а это стало очевидно вскоре после смерти Маркса в 1883 году, — сначала социалисты, а затем и коммунисты, даже заявляя о своей верности учению, принялись подвергать марксистскую теорию пересмотрам. В западных демократиях эти ревизии как правило смягчали марксистский революционный пыл и сдвигали социализм поближе к либерализму. Результатом явилась социальная демократия. В Восточной Европе и странах третьего мира, напротив, ревизии, как правило, выпячивали в марксизме элементы насилия. Так возник коммунизм. Марксизм в его чистом, неизмененном виде в качестве политической платформы не был принят нигде, поскольку он расходился с действительностью.

Первый Интернационал распался в 1876 году, но возродился в 1889-м, после смерти Маркса. Получивший известность как Второй Интернационал, он объединил социалистические партии разных стран (без анархистов, которых он исключил), но главным его оплотом была Германская социал-демократическая партия. Революционный в своих лозунгах, эволюционный на практике, Второй Интернационал доминировал в политике социалистов до начала Первой мировой войны. Его официальная платформа, так называемая Эрфуртская программа, принятая в 1891 году, провозглашала, что интересы «буржуазного» государства и рабочего класса несовместимы, а поэтому рабочие ничем не обязаны своей стране: они лояльны лишь по отношению к своему классу. Программа подтвердила международное единство трудящихся и неотвратимость революции, которая сокрушит капитализм и буржуазию во всем мире.

Не все социалисты приняли эту радикальную доктрину. Во всех странах Европы раздавались голоса о том, что, рассуждая реалистически, улучшить положение рабочего класса можно скорее политическими и экономическими реформами, чем насильственной революцией. Французский социалист Жан Жорес предсказывал:

Пролетариат придет к власти не посредством неожиданной вспышки политической агитации, а с помощью методической и легальной организации собственных сил в условиях демократии и всеобщего избирательного права. Наше общество будет постепенно двигаться к коммунизму не в результате краха капиталистической буржуазии, а путем постепенного и неуклонного усиления пролетариата.

Главным сторонником этого курса было Фабианское общество в Англии, среди членов которого были такие литературные светила, как Джордж Бернард Шоу и Герберт Уэллс. Программа общества требовала «убедить» страну освободиться от капитализма посредством национализации промышленности; как и домарксистские социалисты, фабианцы взывали к совести нации.

Наиболее дерзкую атаку на принципы и программу марксизма предпринял Эдуард Бернштейн, светило немецкой социал-демократии и основатель социалистического «реформизма». Бернштейн многие годы провел в Англии, где вступил в контакт с фабианцами. В конце 1890-х годов он призвал социал-демократов приспособить свою теорию, а также программу к тому факту, что капитализм вовсе не собирается рушиться, а трудящиеся вовсе не погружаются в нищету. Он по-прежнему верил в социализм, но, подобно Жоресу, ждал его как следствия мирного политического и экономического развития в рамках капитализма. Он предвидел нечто вроде конвергенции капитализма и социализма, причем последний должен был вырасти из первого.

Германская социал-демократическая партия, крупнейшая и наиболее влиятельная в Европе, отвергла ревизионистские теории Бернштейна и продолжала держаться революционной Эрфуртской программы. Практически, однако, она делала именно то, что отстаивал Бернштейн, — все внимание уделяла профсоюзному движению и парламентским выборам. (От марксизма эта партия формально отказалась только в 1959 году.)

Так европейский социализм в пору своего расцвета, за четверть века до первой мировой войны фактически, если и не всегда теоретически, отступил от насильственной революции и встал на путь мирных реформ. Но он упорно держался веры в международную солидарность трудящихся. Второй Интернационал исходил из того, что рабочие всех стран — братья, и что их высший долг состоит в предотвращении войн, которые стремится развязать капитализм. Эта тема часто поднималась на дискуссиях во время конгрессов Интернационала. Выдвигались разные предложения, направленные на предотвращение войны, а также о действиях в том случае, если она все-таки вспыхнет. Принятая на Штутгартском конгрессе 1907 года резолюция (в составлении которой участвовали В. Ленин и Л. Мартов), призывала в случае войны «поднять массы и тем самым ускорить падение власти капиталистов» — иными словами, превратить войну между странами в гражданскую войну между классами. На очередном конгрессе, состоявшемся в 1910 году, делегаты единодушно одобрили резолюцию, требовавшую от парламентариев-социалистов голосовать против военных кредитов.

Увы, социалисты и их Интернационал оказались бессильны предотвратить разразившуюся летом 1914 года общеевропейскую войну. Разговоры о всеобщей забастовке ни к чему не привели. Но что еще хуже, и немецкие социал-демократы, и французские социалисты вопреки своим торжественным клятвам проголосовали за военные кредиты, тем самым окончательно дискредитировав саму идею международной солидарности рабочих. Национальная лояльность оказалась выше классовой, и этот факт не прошел мимо честолюбивых демагогов типа Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера, пришедших к власти после войны на платформах, сливших воедино социализм и национализм.

Неспособность Второго Интернационала выполнить свои антивоенные обещания предопределила его судьбу. Социалистические партии пережили войну, но во все большей степени они отождествлялись со своими странами.

Дело социалистического интернационализма переместилось из Западной Европы сначала в Россию, а затем и в другие, далекие от Запада, страны.

II

Ленинизм

Начиная с 1709 года, когда Петр Великий разбил шведов под Полтавой и положил конец их гегемонии в Балтийском регионе, Россия считалась и сама себя считала великой державой и как таковая требовала себе место в европейском сообществе.

Это требование было оправдано, но лишь до некоторой степени. Санкт-Петербург, столица России, построенный по образцу Амстердама, действительно был западным городом, и русская элита, говорившая по-французски, чувствовала себя на Западе, как дома. Русская литература, музыка, искусство и наука, появившиеся в девятнадцатом и начале двадцатого века, находились на уровне европейской культуры и в некоторых отношениях шли даже впереди, и это усиливало общее впечатление.

Но высокая культура была достоянием лишь узкого слоя российского общества — знати, интеллигенции и высшей бюрократии. Целых три четверти населения империи составляли крестьяне, которые в подавляющем большинстве жили в своем собственном мире, никак не затронутом западной цивилизацией. У них не было общего языка с образованными людьми, на которых они смотрели как на иностранцев. Большинство крестьян России не были фермерами, обрабатывающими собственные земельные наделы; они были членами сельских общин, владевших землей сообща и периодически перераспределявших ее в соответствии с изменением размеров каждой крестьянской семьи. В представлении крестьян, земля была не товаром, а источником существования, и право на нее имели лишь те, кто ее обрабатывал.

Крестьян отличал консерватизм, преданность монархии и православной церкви. В одном, и только в одном, отношении они представляли собой горючий материал для революции, а именно: они страдали от нехватки земли. Русские крестьяне не были угнетенным сельским пролетариатом: в 1916 году им принадлежало 89,1 процента пахотной земли в европейской части России[1]. Но их численность росла быстрее, чем количество, находившейся у них в пользовании земли: надел, кормивший в середине девятнадцатого века два рта, пятьдесят лет спустя должен был кормить три. Традиционные методы экстенсивного землепользования сочетались с трудными климатическими условиями и давали низкие урожаи. Крестьяне твердо верили, что царь, которого они считали законным хозяином всей земли, в один прекрасный день отберет ее у помещиков и обладавших ею крестьян и распределит между общинами. Однако если он этого не сделает — а в начале 1900-х годов стали возникать подозрения, что не сделает, — они были готовы захватить ее силой. Другие факторы тоже препятствовали превращению России в страну Запада. Большую часть своей истории власть в ней выступала в крайней форме самодержавия, при которой царь обладал не только неограниченной законодательной, судебной и исполнительной властью, но в буквальном смысле слова владел страной и мог по своему усмотрению распоряжаться ее человеческими и материальными ресурсами — это был режим, который немецкий социолог Макс Вебер назвал «вотчинным». Управление обширной империей было поручено бюрократии, которая, наряду с армией и полицией, поддерживала порядок, никак не отчитываясь перед народом. До 1905 года, когда гражданские беспорядки вынудили царя одарить своих подданных конституцией и гражданскими правами, русских могли арестовывать и ссылать без суда просто за размышления об изменении существующего положения вещей.

Частная собственность на землю пришла в Россию — исключительно для дворянства — только в конце восемнадцатого века; до того времени вся земля принадлежала короне. В отличие от этого, на Западе основная часть земли со времен Средневековья находилась в частных руках. Правовые институты, обычно развивающиеся рука об руку с правами собственности, тоже появились с запозданием: первые своды законов появились в 1830-х годах, а первые действенные суды — в 1860-х. До того времени громадное большинство русских, пребывавших в крепостной зависимости от государства или дворянства, не имело ни юридических прав, ни прав собственности. Первые представительные институты, ограничивавшие власть трона, возникли в 1906 году, на века позднее европейских парламентов. Гражданское законодательство отсутствовало. Историческое наследие означало, что большинство русских, а также завоеванные ими народы никак не могли полагаться на свое правительство. Они подчинялись, потому что у них не было иного выбора; их идеалом становилась анархия. Сжимая страну прочной хваткой, цари, в стремлении сохранять за ней статус великой мировой державы, предпринимали шаги, неизбежно подрывавшие их власть. Распространяя знания и критическое мышление, российские университеты создавали прослойку граждан, для которых подавление свободы слова было непереносимым. Александр Герцен так выразил дилемму, стоявшую перед его поколением:

Нам дают солидное образование, в нас поселяют желания, стремления, страдания современного мира, а потом кричат: «Оставайтесь рабами, немыми и бездеятельными, иначе вам — смерть».

Эта противоречивая политика способствовала появлению интеллигенции, определяющим качеством которой стала оппозиция всему существующему социальному и политическому порядку и убежденность в том, что, действуя подобным образом, она говорит от имени бессловесного народа. Питательной средой для революционеров — от «проповедников» ненасильственных мер до крайних террористов — стали не заводы и фабрики России, а университеты.

Была у царей и еще одна политическая линия, подрывавшая их собственную власть, — они поощряли развитие капитализма. В ходе Крымской войны 1854-55 годов Россия на собственной территории потерпела поражение от западных промышленных демократий. Это унижение засвидетельствовало тот факт, что ни одна страна в современном мире не может претендовать на статус великой державы, если она не располагает развитой промышленностью и транспортом. Поражение побудило царей способствовать развитию того и другого с помощью внутреннего и иностранного капитала. Как следствие стали возникать центры принятия решений, независимые от правительства и его бюрократии.

В результате рост образования и индустриализация, потребные для удовлетворения глобальных амбиций России, подрывали власть царизма над страной.

Эти обстоятельства помогают понять, почему коммунистическая революция, которой, по Марксу, следовало произойти на промышленно развитом Западе, на самом деле случилась на аграрном Востоке. В России не было наличествовавших на Западе факторов сдерживания социальной революции: уважения закона и прав собственности, наряду с чувством верности государству, защищающему свободу и социальные институты. Русская радикальная интеллигенция, проникнутая утопическим идеализмом, с одной стороны, и крестьянство, устремленное к захвату частных земельных владений, с другой, создавали состояние постоянной напряженности, готовое разрешиться взрывом в любой момент, когда центральное правительство окажется в трудном положении.

Ни один из экономических императивов, выделенных Марксом и Энгельсом, не играл здесь никакой роли.

Условия, которые подвели Россию к революционному взрыву, определили и форму возникшего здесь коммунистического режима. Оказалось, что социализм, введенный в стране, не знавшей традиций, которые могли бы содействовать достижению намеченного Марксом идеала полнокровной человеческой жизни, очень быстро и совершенно спонтанно принял худшие черты похороненного царского режима. Социалистические лозунги, которые на Западе постоянно размывались и постепенно стали неотличимыми от либеральных, в России и других не западных странах были переосмыслены в привычных представлениях о неограниченной государственной власти над гражданами и их достоянием. Так родился советский тоталитаризм, взошедший из марксистских семян, посеянных на вотчинной почве царизма.

Революционное движение возникло в России в 1870-е годы под влиянием западных социалистических и анархических учений, нашедших себе последователей в основном в среде университетского студенчества. Молодые люди шли в деревню, рассчитывая на теплый прием со стороны крестьян, но их ждало разочарование. Оказалось, что крестьяне не столько испытывают неприязнь к своим более богатым соседям или «кулакам», сколько сами мечтают стать такими же. Они верили в царя, убежденные, что он передаст им землю в частное владение.

Разуверившись в возможностях движения, большая часть молодежи его покинула. Но маленькая группа, объединившаяся в партию «Народная воля», сосредоточила усилия на преодолении благоговейного страха, с которым народ относился к царю, и с этой целью начала кампанию убийств высших правительственных чиновников. «Народная воля» подняла первую в истории волну политического террора. В марте 1881 года народовольцам удалось покушение на Александра II, монарха, двадцатью годами ранее освободившего русских крепостных. Убийство не достигло цели. Скорее оно имело обратное следствие: вместо того, чтобы поднять народ против режима, оно вызвало широкое общественное недовольство, дискредитировав на какое-то время революционные методы.

Социал-демократия пришла в Россию в 1890-е годы. Своей привлекательностью она была обязана тому факту, что в это десятилетие Россия переживала настолько стремительную индустриализацию, что стало вероятным появление в ней полноценной капиталистической экономики со всеми сопутствующими социальными последствиями, описанными в Капитале Маркса. Социал-демократические молодежные кружки, как грибы после дождя появившиеся в это время в российских университетах, отвергли терроризм как бесперспективную тактику, обусловленную ожиданием эволюции экономики. Со временем, верили члены этих кружков, Россия испытает все противоречия, свойственные капитализму, и разрешится революцией.

Российская социал-демократическая рабочая партия была основана на нелегальном съезде — быстро разогнанном полицией — в 1898 году. Ее манифест, написанный Петром Струве, гласил, что Россия добьется свободы усилиями не робкой буржуазии, а промышленного рабочего класса. Освобождение от самодержавия, в свою очередь, проложит путь социализму. Эта посылка содержала намек на то, чему суждено было стать главным постулатом российской социал-демократии: мысль о двух стадиях революции; первая была призвана свергнуть царское самодержавие и создать в России демократический «буржуазный» режим, вторая — свергнуть этот режим и начать движение к социализму. Эта стратегия воспроизводила установки Маркса и Энгельса, призывавших к тактическому союзу с либералами против феодальных режимов.

Российская социал-демократическая рабочая партия формально организовалась в 1903 году на Лондонском съезде. Там же движение сразу раскололось на две фракции, одну во главе с Мартовым, получившую название «меньшевиков», и другую во главе с Лениным, окрестившую себя «большевиками». Несмотря на попытки примирения, эти фракции так никогда и не объединились из-за бескомпромиссной враждебности Ленина к любым социалистам, противившимся его руководству. Поскольку слово "коммунизм" стало в основном ассоциироваться с Лениным и его партией, необходимо здесь задержаться и пристальнее присмотреться к этому человеку, который в двадцатом веке оказал на политику, пожалуй, большее влияние, чем любой другой общественный деятель.

Владимир Ильич Ульянов-Ленин родился в 1870 году в Симбирске в семье консервативного и ревностно православного школьного инспектора, которому солидное положение в чиновничьей иерархии принесло звание потомственного дворянина. На закате имперской России не было ничего необычного в том, что дети таких высокопоставленных чиновников, движимые, очевидно, из чувства вины за свои привилегии, становились радикалами. В 1887 году старший брат Ленина, Александр, был казнен за участие в заговоре с целью убийства царя Александра III. Сестры Ленина тоже не избежали неприятностей и побывали в тюрьме. Однако сам Ленин в школьные годы не проявлял интереса к политике: выделявшийся своими способностями ученик, он плавно переходил из класса в класс, отмечаемый золотыми медалями за успехи в учебе и примерное поведение.

Неприятности начались у него в 1887 году с поступлением в Казанский университет. Своим участием в незначительных студенческих волнениях, направленных против университетских порядков, он привлек к себе внимание полиции. Опознанный как брат казненного террориста, он был исключен из студентов и, несмотря на неоднократные просьбы матери, в университете восстановлен не был. Следующие три года Ленин провел в вынужденном безделье, постепенно озлобляясь по отношению к режиму, столь сурово его наказавшему за малосущественное нарушение университетских правил, чем навсегда поломал ему карьеру. Его озлобление обратилось не только против царского режима, но также и против «буржуазии», которая подвергла остракизму семью за преступление казненного брата. Это превратило его в фанатичного революционера, преисполнившегося решимости до основания разрушить существующий социальный и политический строй. Таким образом, источником революционной страсти Ленина было не сочувствие бедным. В самом деле, когда в 1891-92 годах волжский регион был охвачен голодом, он, единственный из местных интеллигентов, высказывался против оказания гуманитарной помощи голодающим крестьянам на том основании, что голод играл прогрессивную роль, потому что разрушал старую крестьянскую экономику и мостил дорогу социализму. Не подогревался его революционный пыл и видением более справедливого будущего. Двигали им гнев и жажда мщения. Струве, сотрудничавший с ним в 1890-е годы, много лет спустя писал, что главной чертой Ленина как личности была ненависть. И этой предрасположенности молодого русского провинциала суждено было оказать огромное влияние на политическую жизнь двадцатого века, для которой главным импульсом стали неприязнь и вражда к чужим — будь то другим классам общества или другим национальным или этническим группам.

В 1891 году власти, наконец, смилостивились и разрешили Ленину экстерном сдать экзамены на адвокатское звание, что он и сделал, после чего перебрался в Санкт-Петербург. Здесь он занялся мелкой адвокатской практикой, служившей прикрытием революционной деятельности. Местные социал-демократы сочли новичка не столько марксистом, сколько последователем народовольцев, сторонником террора, сгоравшим от нетерпения начать революцию, не дожидаясь созревания капитализма. Общение с теоретически более подкованными социалистами обратило его — по крайней мере, на время — к идее о двух этапах в развитии революции. Дисциплинированный, энергичный, целиком отдавшийся делу социализма, он быстро достиг видного положения в подпольном социал-демократическом движении.

Ленина арестовали в 1896 году за призывы рабочих к забастовке и сослали в Сибирь. Там он прожил три года в относительном комфорте в арендованном крестьянском доме с невестой, Надеждой Крупской, переписывался с друзьями, писал и занимался переводами. В годы его пребывания в ссылке (1897–1900) в Германии распространился ревизионизм и оттуда проник в Россию. Ревизионистская антиреволюционная программа повергла Ленина в ужас, в его глазах она была предательством учения, сделавшего его социалистом. Еще более его огорчал тот факт, что нарождавшееся рабочее движение в России, с которым он лично был едва знаком, более склонялось к мирной профсоюзной деятельности, чем к сокрушению капитализма. Такое развитие событий привело Ленина к глубокому внутреннему кризису. Он вышел из него убежденный, что если не сумеет повернуть социал-демократов на путь революции, ему придется порвать с движением и основать собственную партию.

Вернувшись из ссылки, Ленин тотчас отправился в Германию, где вместе с Мартовым основал газету «Искра» для пропаганды ортодоксального, антиревизионистского марксизма. Однако его собственное понимание марксизма было совсем не ортодоксальным. В 1902 году он выпустил книгу Что делать? в которой сформулировал основную доктрину того течения, которому в будущем суждено было стать большевизмом. Он недвусмысленно отверг центральный тезис марксизма о том, что рабочий класс с течением времени поднимется на бунт: предоставленный самому себе, утверждал он, рабочий класс не выйдет за рамки тред-юнионизма. Революционный пыл должен быть привнесен извне, партией крепко сплоченных профессиональных революционеров. Хотя Ленин прямо этого вывода не сделал, такими революционерами по необходимости могут быть только интеллектуалы, поскольку у рабочих нет ни времени, ни теоретической подготовки для выполнения этой задачи{4}. И в самом деле, в руководство ленинской партии за все время входил только один рабочий, и тот оказался полицейским шпионом.

В 1903 году Ленин прибыл на съезд социал-демократов полностью готовый к расколу партии и к разрыву со сторонниками склонного к примиренчеству большинства. Формальной причиной раскола явилось требование Ленина, чтобы членом партии мог быть лишь тот, кто не только поддерживает ее программу, но и всецело посвящает себя революционной деятельности. Партия, организованная по военному образцу, со строгой системой подчинения должна руководить рабочим движением, а не плестись у него в хвосте. Добившись временного большинства на съезде, Ленин присвоил своей фракции наименование «большевики», то есть представляющие большинство, а его оппоненты, руководимые Мартовым, должны были смириться с ярлыком «меньшевики».

Следующие десять лет в истории Российской социал-демократической рабочей партии заполнены интригами и вздорными пререканиями. Ленин называл своих меньшевистских соперников «ренегатами», «ликвидаторами» и прочими оскорбительными именами. Для создания партии профессиональных революционеров ему нужны были деньги, и он добывал их, прибегая к недостойным методам, в том числе к ограблениям банков и присвоению чужих наследств.

В предвоенные годы Ленин выдвинул две новых теории. Согласно одной, России не нужна «буржуазная» революция, поскольку страну уже сводят судороги капитализма, а посему она готова к социалистической революции. Вторая теория гласила, что в борьбе за изменение существующего порядка вещей социалисты могут вступать во временные союзы с любыми группами, которые, исходя из собственных интересов, противостоят этому порядку, особенно с крестьянством и национальными меньшинствами.

Для марксистов крестьянство было «мелкобуржуазным» классом и в таковом качестве являлось врагом индустриального рабочего класса. Однако Ленин отдавал себе отчет в том, что крестьяне мечтают обзавестись собственной землей, и был готов развязать революцию в деревне, уверенный, что, захватив власть, сумеет поставить крестьянство на место посредством национализации земли. Что касается национальных меньшинств, то он, как и другие социалисты, презирал национализм во всех его проявлениях. Но он считал, что националистические устремления поляков, финнов и других этнических групп будут способствовать свержению режима. Поэтому он обещал всем национальностям, находившимся под русским правлением, право на самоопределение, включая право на создание суверенного государства. На вопросы своих сторонников, почему он хочет «балканизировать» Россию, отвечал, что экономические узы, связывающие Российскую империю, столь сильны, что никакой сепаратизм невозможен, и что даже если одна или больше приграничных территорий в этом преуспеют, их всегда можно будет силой вернуть в общее лоно на том основании, что «пролетарское самоопределение» стоит выше «национального самоопределения».

Почти все время с 1900 по 1917 год Ленин провел за границей. В Германии, Австрии, Италии и Швейцарии он стремился расколоть Второй Интернационал, как до этого расколол Российскую социал-демократическую рабочую партию, но большого успеха не добился. Он поддерживал контакты со своими сторонниками в России и посвящал много времени писанию злобных статей против оппонентов. Кроме ближайших учеников — которых, когда они заблуждались, он стремился переубедить — всякого не согласного с его политикой он называл предателем рабочего класса.

За весь этот долгий период он посетил Россию только один раз во время революции 1905 года. Большевики воспользовались политическими свободами, предоставленными царизмом на волне революции, чтобы открыто создать свою организацию. Ни одна из социал-демократических фракций не пользовалась массовой поддержкой: в 1907 году общее количество членов в них поднялось до 84 000; со временем, когда революционная волна пошла на убыль, это число начало таять и в 1910 году оно остановилось на 10 000 в стране со 150-миллионным населением. Большевиков поддерживали главным образом великороссы, тогда как к меньшевикам тянулась более высокая доля национальных меньшинств (например, евреев и грузин). И у тех, и у других рабочих было немного, подавляющее большинство составляли интеллектуалы.

Затем пришла Великая война. Российские социал-демократы, как большевики, так и меньшевики, были единственными социалистами, за исключением сербов, кто голосовал против военных кредитов. Большевистские депутаты парламента за свою оппозицию были арестованы и отправлены в ссылку. Их партийная организация была практически уничтожена.