Убийства мальчиков-посыльных

— А кто такой этот господин Волковед? Будьте так любезны, скажите, пожалуйста, — прошипел я. — Хотя и так ясно, что этот тип собой представляет.

— Ей-богу, поверьте: то, что он собой представляет, так же трудно выговорить, как и его имя, — ответил мсье Жакоб. — По правде говоря, он — специалист по волкам, этому делу он посвятил многие годы. А сейчас он спекулирует на бирже, чтобы заработать на жизнь. Ничем не примечательный, заурядный, но крайне учтивый человек. Ну, прошу вас, не сердитесь на меня.

Я смотрел на него с такой ненавистью, что на лбу у мсье Жакоба выступили капельки пота.

— Ладно, мсье Жакоб, — наконец выговорил я. — Мне не хочется сердиться на вас из-за какой-то биографии. Но если вы устроите так, чтобы нужные мне книги попадали ко мне, буду вам признателен. Я же недавно вернулся из дальней поездки…

Мсье Жакоб просто весь извивался от страданий, которые причиняло ему сознание собственной вины. В глазах старика горело пламенное желание чем-нибудь утешить меня и тем самым обязательно завоевать мое сердце, и он сокрушенно вздохнул:

— Ах, сударь… Не знаю, как сказать вам… Но вы не заметили у нас в городе ничего странного?

— Как же не заметить, мсье Жакоб, — ответил я. — В городе все как-то загадочно молчат. Словно в рот воды набрали.

— Убийства мальчиков-посыльных, — прошептал он с таинственным видом. — Мальчишек убивают одного за другим. Никто ничего не может понять.

— Убийства посыльных? — изумленно переспросил я, да так громко, что мне на голову неожиданно с верхней полки свалилась книга. Когда я наклонился, чтобы поднять ее и положить на прилавок, то мои глаза волей-неволей задержались на ее названии: «Волки и особенности их брачных повадок в неблагоприятных экологических условиях».

Грустно было слышать, что в нашем городе — городе, где от силы совершалось два-три преступления в год, произошла серия жестоких убийств, к тому же убийств мальчиков-посыльных. Конечно же, старик Жакоб, заговорив о том, о чем все молчали, пытался добиться моего расположения или хотя бы смягчить мой гнев. Чуть не заикаясь от растерянности, я пробормотал: «Господи, мсье Жакоб, вы хоть понимаете, что вы говорите?»

— Понимаю, сударь, — ответил он. И вдруг ни с того ни с сего подмигнул: — Я во что бы то ни стало рассказал бы вам об этом. Если уж кто и может разобраться в том, что происходит, так это вы. Вы и родом из этого города, и, в то же время, чужой здесь. Вы родились здесь, но, когда вам что-то не по душе, вы стараетесь развеяться в чужих краях. Поверьте, вы — наша единственная надежда.

— Ваша надежда? — мой голос звенел от возмущения. — Вы еще и с кем-то это обсудили? В этом городе принято замалчивать все плохое, не так ли, мсье Жакоб? Чувствуется, что молчать в этом городе умеют.

— На этот раз все совершенно иначе, — сказал Жакоб. — На этот раз положение серьезное. Нам приходится говорить об этом, даже если нам этого и не хочется. Молчать дальше невозможно. Чем дольше мы молчим, тем более вопиющие преступления совершаются.

В глазах его заблестели слезы, голос задрожал, и он проговорил:

— Мальчиков убивают одного за другим.

И он заплакал навзрыд. Я впервые в жизни видел, чтобы в этом городе кто-нибудь плакал.

Если в моем черством сердце и есть капелька нежности, то эта нежность принадлежит старикам. Игра света их душ, вновь ставших детскими, напоминает мне самые прекрасные и редкие раковины на свете, разбросанные в песках мудрости. Так что, когда я увидел, что Жакоб плачет, у меня задрожали руки и ноги и отнялся язык.

Со слезами на глазах я проговорил:

— Умоляю вас, мсье Жакоб, перестаньте, — говорить удавалось с трудом, голос дрожал: — Прошу вас, успокойтесь.

Пройдоха Жакоб! Он явно пролил столько слез, лишь для того, чтобы довести меня до такого состояния и выудить из меня эти слова. Обтерев слезы тыльной стороной руки, он почти весело, с победным видом спросил:

— Так значит, вы нам поможете, да?

— Мсье Жакоб, — выдавил из себя я. — Вы знаете, что я — отшельник. Вы знаете, чем мне нужно пожертвовать, чтобы справиться с таким делом — да что там справиться, просто взяться за него?

— Как мне не знать? — не растерялся Жакоб. — Но, прошу вас, скажите, кому, кроме вас, по плечу подобное? Вы умный, подозрительный, недоверчивый; вы одиноки, а поэтому свободны. Вам пришлось немало потрудиться, чтобы научиться видеть всё насквозь, вы немало страдали.

— Прошу вас, мсье Жакоб… — произнеся, потирая лоб. — Позвольте, я пойду.

Мое лицо раскраснелось от напряжения, я был на грани обморока. Этот Жакоб самого дьявола проведет; ему еще все и благодарны, будто он делает что-то хорошее.

— Как вам угодно, сударь, — сказал он. — Я с самого начала знал, что вы согласитесь.

— Я подумаю, мсье Жакоб, — только и смог сказать я. — Не хочу сейчас ничего отвечать, но подумаю. Да, и, пожалуйста, заверните для меня эту книгу. Кто знает, может быть, однажды я сделаю подарок господину Волковеду…

Сжимая книгу «Волки и особенности их брачных повадок в неблагоприятных экологических условиях», завернутую в блестящую ярко-зеленую, как голова селезня, бумагу, я в задумчивости вернулся домой.

* * *

Когда я ложился той ночью спать, мне хотелось заснуть как можно крепче, а проснуться в бамбуковой хижине где-нибудь на берегу океана, подальше и от Жакоба, и от убитых мальчиков-посыльных, и от этого города. Но я всю ночь не сомкнул глаз, а мозг мой лихорадочно работал, как часы с лопнувшей пружиной завода. В голове с космической скоростью проносились сумасшедшие мысли, а я, отдаваясь этому вихрю, между сном и явью смотрел на эти видения, как на какой-то фильм ужасов. Когда я, наконец, заснул, обессилев от лихорадочной работы мозга, первые лучи солнца уже скользили по тяжелым бархатным шторам моего окна.

Если бы я проспал до вечера, я бы, наверное, успел хоть немного прийти в себя, избавиться от плохого настроения и дурного самочувствия; однако я проснулся около обеда от звука матушкиных шагов. Хотя мама была весьма миниатюрной, двигалась она быстро и резко, и ей удавалось устраивать такой грохот, будто по дому проносились полчища Мамая. А когда она не носилась по дому как сумасшедшая, она воспитывала Ванга Ю, ругала его за все, что бы он ни делал, и, пока она была дома, в нем всегда царила атмосфера скандала.

Усталый, словно только что после дальней дороги, я хотел одного — погрузиться в реку сна, чтоб там ощутить себя свободным и смелым. Ах, Жакоб! Коварный Жакоб! Сгорая от ненависти к нему за то, что он втянул меня в это дело, я, одевшись, спустился вниз.

Ванг Ю встретил меня нежной улыбкой:

— Доброе утро, мой господин. Вам омлет или бутерброд с тунцом? А может, и то и другое?

— Чай, Ванг Ю, — попросил я. — Чай и омлет с бутербродом.

Ванг Ю был плохой копией моей матери. Топоча и грохоча, он повернулся ко мне спиной и принялся за работу, всем своим видом изображая самоотверженного мученика-слугу, который готовит завтрак тирану-господину. Всю жизнь он провел рядом с матерью, а меня терпел только по причине чувства ответственности, присущего безупречному слуге. Хотя я не знал, каким ветром его занесло к нам в дом, мне было хорошо известно, так же хорошо, как собственное имя, что этот индийский слуга с китайским именем, ходячая неприятность, до конца жизни шагу не сделает из материного дома.

Прежде Ванг Ю ненавидел мать, эта ненависть помогла ему хорошо изучить ее характер, и, в конце концов, все качества материнского характера передались и Ванг Ю. Можно сказать, что Ванг Ю даже страдал неким раздвоением личности: перед всем миром он изображал мою мать, а перед моей матерью продолжал изображать того же тринадцатилетнего мальчика Ванга Ю, которым когда-то поступил в услужение. В детстве я ужасно стеснялся, когда он приходил за мной в школу, и с первыми звуками звонка пулей вылетал из класса, и несся домой. Ванг Ю, задыхаясь, бежал следом и приговаривал: «Ах, господин, разве можно так поступать с Вангом Ю?» — словно мое поведение было всего лишь милой проказой.

Я делал вид, что не замечаю его, поскольку обычно не мог понять, как можно вести себя с Вангом Ю, а как — нельзя, и не мешал ему вести двойную игру, которую он обычно затевал с матерью. Думаю, что Ванг Ю хотел именно этого: не впускать никого, а особенно такого неприкаянного бродягу, как я, в свою игру в любовь и ненависть к моей маменьке.

Позавтракав, я оставил Ванга Ю наедине с его нескончаемой кухонной работой и поднялся в дедушкину комнату. Со смерти дедушки прошло девятнадцать лет, но в комнате все осталось стоять на своих местах так, как было тем холодным зимним утром, когда его не стало. Маменька говорила, что это — из уважения к драгоценному покойному отцу, ради памяти о нем, а точнее, собственных сантиментов, но я лично был уверен, что все это — какие-то дурацкие идеи, к которым привела маменькина и Ванга Ю безалаберность и безответственность.

Я давно не заходил в эту комнату. Когда я увидел первое издание «Моби Дика» у изголовья дедушкиной кровати, а под ней его старые изношенные кожаные зеленые тапки, его пепельницу, забытую на столе, папки с бумагами, толстую авторучку, мне на глаза навернулись слезы. Ну вот: вчера я плакал из-за Жакоба, а сегодня из-за дедушки! Нет, так нельзя — каждый божий день проливать слезы из-за стариков, добром это не кончится. Я тут же встряхнулся, взял себя в руки и, напустив на себя свой обычный грубый и раздражительный вид, направился прямиком к дедушкиному гардеробу. Его макинтош цвета дождя висел на своем обычном месте в шкафу, справа; я снял его с вешалки и надел. Потом стремительно вышел из комнаты.

Ключи дедушка всегда носил в левом кармане плаща и, даже если напивался так, что не мог найти дорогу домой, ключи находил всегда. Поэтому я совершенно не удивился, когда, засунув руку в левый карман, нащупал там толстую связку ключей. Связка была очень тяжелой, а брелок, которым дедушка пользовался всю жизнь, — очень необычным. Однажды дедушка рассказал, по какому случаю ему подарили этот брелок в Бомбее, где он прожил много лет, и пообещал, что подарит его мне на восемнадцатилетие. Это была голова воинственного индийского бога Муругана, выполненная из слоновой кости. Муругану так удачно сделали мечтательное и доброе лицо, а неизменный павлиний хвост сзади был выполнен так изящно, что на брелок невозможно было насмотреться. Однако впечатление доброты передавалось только слоновой костью. Над глазами у него были вставлены два сапфира, что придавало лицу Муругана зловещее, дьявольское, завораживающее выражение, и оторвать взгляд от этого сына Шивы, позабытого всеми даже в Индии, было очень трудно.

Поигрывая связкой ключей, я прошел по извилистым городским улицам и дошел до дедушкиной конторы, расположенной на третьем этаже старинного делового центра. Латунная табличка на двери покрылась толстым слоем пыли, и надпись было невозможно прочитать. Я обтер ее тыльной стороной руки. Показалась надпись:

ЯМИН РОГИН

ОКАТ

Я вытащил из кармана сшитый мамой белый носовой платок со своими инициалами и как следует вытер табличку. Теперь на ней красовалась надпись:

БЮНЬЯМИН СТАВРОГИН

АДВОКАТ

Отперев дверь, я вошел в контору.

Комната была в пыли, и в ней все еще пахло дедушкой, его запахом, состоявшим из смеси ароматов разных сортов табака, лавандового одеколона и запаха старости. Мне не хотелось открывать окно и портить эту неповторимую атмосферу, сохранявшуюся здесь в неприкосновенности двадцать лет. Я только отворил ставни и впустил в комнату дневной свет. Затем подошел к дедушкиному огромному дубовому письменному столу и сел в старинное вращающееся кресло. Огляделся по сторонам: вокруг было полно журналов о кино. На журнальных столиках и под ними, в папках и на табуретках — короче говоря, журналы о кино были везде. Я выдвинул ящики стола. В ящиках лежали бутылки виски всевозможных размеров — почти пустые, слегка початые или запечатанные, а еще бумага разных сортов.

Я открыл одну из бутылок. Протер калькой стоявший рядом на столе маленький стакан и сполоснул его виски. Дедушка обычно пил виски как минимум двадцатилетней выдержки. Я налил себе виски в стакан и начал пить маленькими глотками, вдыхая великолепный аромат напитка. Надо сказать Вангу Ю, чтобы пришел сюда завтра утром убраться, только чтобы окна не открывал. Н-да, боюсь, что я, сам того не желая, уже вступил в игру Жакоба и изготовился и сердцем, и разумом к расследованию убийств мальчишек-посыльных… От бессонной ночи у меня звенело в голове, на нервной почве началась изжога. Я плеснул себе еще немного виски в опустевший стакан, взял один из киношных журналов, но он был таким пыльным, что я отшвырнул его на стол. Потом положил туда ноги и заснул крепким сном.

Я спал безмятежно, как младенец, как вдруг кто-то начал изо всех сил колотить в дверь. Не успев ничего сообразить, я уже стоял на ногах. Кто-то бил в дверь и кричал: «Откройте! Пожалуйста, откройте!» Едва я отворил, как кричавший ворвался внутрь. Это был невысокий коренастый человек в коротком бежевом плаще, на голове у него была медвежья шапка, как у ирландских гвардейцев, а на носу — круглые очки в тонкой металлической оправе. Признаться, он все время нес какой-то вздор. Хотя об этом мне только предстояло узнать. Но когда он заговорил, еще пока я не успел приглядеться к нему, я первым делом подумал: «Какой же он пустомеля!» Мне не сразу удалось выбрать ему имя: Человек в Медвежьей Шапке или Господин Пустомеля. В конце концов, я решил называть его Человек в Медвежьей Шапке. А решить, был ли он пустомелей, я предоставляю вам.

Человек в Медвежьей Шапке все время, запинаясь, бормотал: «И не спрашивайте. Не спрашивайте». В то же время он пытался смахнуть пыль с одного из стоявших напротив стола кожаных кресел.

— Сударь, — заговорил я. — Не хотите ли вы воспользоваться моим носовым платком? Здесь все в пыли. А пыль эта скопилась, между прочим, ровно за двадцать лет.

Схватив платок, который я ему протягивал, он бросился стирать пыль с кресла. Яростно размахивая платком, он успевал, заикаясь, рассказывать мне о своей беде.

— Я, как только услышал, жутко обрадовался и решил сразу к вам. Очень-очень обрадовался. Ну просто очень. Значит, это вы. Я ведь вас давно знаю. От мсье Ж-Ж-Жакоба знаю. По его лавке. По-по-моему, он прав. Только вы разберетесь в этом деле. И больше никто. Только вы — и никто больше. Какой ужас! Ужас-то какой! Ужас какой!

Хотя он старался изо всех сил, пыли на кресле осталось предостаточно. Наконец, плюхнувшись в него, гость уставился на меня. Взгляд у него был задумчивый и невинный одновременно: как у собаки. Холодным взглядом, я заставил его замолчать. А затем, как можно более отчетливо, наставительным тоном проговорил:

— Многоуважаемый сударь! Будьте так добры успокоиться. Я не намерен спрашивать вас, кто вы, как вы нашли меня здесь и почему изволили сюда пожаловать — я не буду пытаться выведать у вас ничего, что могло бы быть вам неприятно. Не могу не заметить, что вы хотите о чем-то мне сообщить. Я располагаю временем, и мы сидим друг напротив друга. Пожалуйста, начинайте ваш рассказ.

Человек в Медвежьей Шапке схватил со стола один из журналов и вдруг сказал:

— Я не похож на него. Нет, совсем не похож я на Богарта. Но тоже влюблен в Лорен Бэколл.

— Послушайте, любезнейший, — голос мой звенел от гнева. — Я понятия не имею, как впутался в это дело. Мне даже неизвестны его детали — скажем, сколько посыльных в городе, сколько из них убито, как убито и где. К тому же я страшно не люблю всяческие числа и детали. А еще не люблю задавать вопросы и рыскать по улицам… Но, как вы понимаете, я несмотря ни на что попытаюсь чем-нибудь помочь. А в том, что вы не похожи на Богарта, вы в высшей степени правы. И все же, надеюсь, вы согласитесь выпить со мной стаканчик виски, составите мне компанию. И нервам вашим будет на пользу.

Снова налив виски себе в стакан, я залпом опорожнил его. Изжога мучила нещадно. Человек в Медвежьей Шапке затрясся от смеха.

— В-в-вы н-н-не поверите, — выговорил он, — у меня с собой стакан, во внутреннем кармане плаща! Сегодня захватил! Именно сегодня! Какое совпадение! Надо же — вот смотрите!

Он вытащил из-за пазухи маленький синий стаканчик и протянул мне. Я налил в него виски до краев и сказал:

— Замечательно, сударь. У вас есть шоколадка? Если вы сегодня и ее захватили с собой, то — не поверите — вы начнете мне нравиться. Да, вы начнете мне нравиться, хотя это я вопреки самому себе говорю.

— Вот это и есть настоящая любовь! — захохотал он. — Любовь — это то, что чувствуешь вопреки самому себе. А остальное — проблемы равностороннего треугольника.

Он трясся от смеха и с силой тянул плитку шоколада, которую пытался вытащить из внутреннего кармана плаща.

Мы чокнулись, съели по кусочку шоколада и поговорили о Лорен Бэколл. Он все время приговаривал: «Опасная она женщина. Как яд, опасная, — щурился, глядя на меня, и сокрушенно прибавлял: — Но я все равно люблю ее. Вопреки самому себе». Он повторил это, по меньшей мере, десять-пятнадцать раз и вдруг, проглотив очередной стакан виски, подскочил: «Ой!!! Сколько уже времени?» Он начал судорожно натягивать на себя плащ и, пытаясь попасть в рукав, бормотал: «Я должен был забрать маму. Она жутко рассердится. Жутко рассердится». Хотя казалось, будто он в состоянии делать несколько дел одновременно, сейчас он был похож на сломавшуюся заводную игрушку.

Он уже торопливо выходил, когда я напомнил ему:

— Сударь, вы же забыли свой стакан.

— Стакан? Ах, пусть он останется здесь, — махнул он рукой. — Я не успел обсудить с вами всё, что хотел. Вот уж действительно опасная, как яд, женщина: лишает людей разума.

И, хохотнув напоследок еще раз, он поскакал вниз по лестнице. Я закрыл дверь, сел в кресло у стола и погрузился в глубокий сон.

Мне снилось, что женская рука в красной кружевной перчатке рвет фотографию одного из посыльных. Трудно было запомнить, чья это была фотография, потому что все посыльные в этом городе были на одно лицо. У всех были светлые вьющиеся волосы, ясные голубые глаза и ямочки на щеках. Их почти невозможно было отличить друг от друга: в одинаковых форменных костюмчиках — светло-лиловые в желтую полоску штаны, белые чулки с помпонами, лакированные башмаки с бантиками и короткий бархатный жакет такого же светло-лилового цвета, с белым накрахмаленным кружевным воротничком и манжетами. Кружева на манжетах и воротничке всегда были чистыми, никакая грязь никогда не портила форму посыльных, не портила их аккуратный вид и красоту. Они ходили мягкой, быстрой походкой, очаровывая всех вокруг своим изяществом.

Еще мне снилась грустная, бездомная афганская борзая. Она брела по пустынной улице, помахивая облезлым хвостом, а на нее с отвращением смотрел посыльный, который в этот момент шел по противоположной стороне. У этой собаки, искавшей тепла и любви, было два рта, а еще я знал, что она должна вот-вот умереть от старости и одиночества. Завидев посыльного, она сразу перешла улицу, умоляюще уставилась на него красивыми глазами, словно говоря: «Согрей меня, полюби меня, позаботься обо мне», — и начала ластиться к нему. Посыльный в ужасе пытался обойти ее, опасаясь, что она запачкает его чистые одежки. Я знал, что ему хотелось, чтобы собака немедленно умерла. Посыльные ведь никогда ни к кому не прикасаются. До конца дней своих они остаются девственно чистыми и неприкосновенными, им омерзительны любые физические контакты. И тут женская рука в красной кружевной перчатке начала рвать фотографию посыльного, и послышались леденящие кровь крики: «Жестокие! Жестокие!»

Я проснулся в поту. Было уже далеко за полночь. Я тотчас вышел из конторы и побежал к дому. Меня охватил ужас, причину которого я никак не мог понять. Улицы, казалось, пахли убийством. Я уже добежал до дома, как вдруг кто-то тихонько подкрался ко мне сзади и ударил чем-то тяжелым по голове. Когда я наутро очнулся, то был готов поклясться, что на руке ударившего меня была красная кружевная перчатка.

* * *

Ванг Ю вошел ко мне в комнату, улыбаясь обычной наигранной улыбкой. Поставив в изголовье поднос с завтраком, он, как обычно, прошел к окну с невероятно прямой, как обычно, спиной и раздвинул тяжелые бархатные шторы. Меня жутко раздражала эта его свойственная всем азиатам манера ходить, словно он шест проглотил; я с самого детства готов был продать душу дьяволу, чтобы хоть раз увидеть Ванга Ю ссутулившимся и с кислой физиономией.

Потом он придвинул поднос поближе ко мне и сказал:

— Ах, господин, вы даже не представляете, как мы разволновались вчера, когда увидели, что вы лежите перед дверью, словно вам кувалдой по башке дали.

Произнося это, он не забыл добавить в голос побольше дрожи, свидетельствовавшей о том, как он расстроен.

Безупречный Ванг Ю! Кто знает, как ты обрадовался, когда увидел, что со мной случилось!

— Я полагаю, что получил по голове, может, и не кувалдой, но уж бутылкой-то точно, милый Ванг Ю, — сказал я. Если и было что-то, чего Ванг Ю не выносил, так это когда кто-либо, кроме моей матери, называл его «милый Ванг Ю». Он уже быстро выходил из моей комнаты, как вдруг я сказал:

— Да, у меня к тебе одна просьба, милый Ванг Ю. Сходи сегодня в дедушкину контору и приберись там, пожалуйста. Только, прошу, не открывай окна. Можешь открыть ставни, но окна, смотри, ни в коем случае.

— Конечно же, господин, — ответил Ванг Ю, — с удовольствием.

Когда он сказал об удовольствии, я должен был услышать в его словах что угодно, кроме удовольствия. Ах, мне следовало догадаться о том, что сделает коварный Ванг Ю!

Ближе к вечеру мне уже было гораздо лучше. Собравшись с силами, я скинул с головы пакетик со льдом и, надев дедушкин макинтош, направился в его контору. Как только я вошел в здание, меня охватил ужас. Во всем здании был совершенно другой воздух и запах, словно какой-то неведомый индийский бог, задумав злую шутку, вдохнул сюда всю свежесть Гималаев. Дом продувался легким сквозняком, и все старинные обитатели здания, видавшие его лучшие дни, ходили с раскрасневшимися от избытка кислорода щеками и сияющими глазами из конторы в контору, из кабинета в кабинет как зачарованные дети. Трудно было не догадаться, как звали этого озорного негодника-бога, которого даровали нам земли Индии: то был милый, милый, милый Ванг Ю.

Когда я вошел в дедушкин кабинет, меня ждал очередной сюрприз, приготовленный милым Вангом Ю, в виде распахнутых настежь окон. После этой безумной уборки вся комната стала скользкой и сияла, напоминая какое-ни-будь бессмертное произведение искусства, выполненное в технике китайского лака. Словно шагая по полированному подносу, держась за стены и окружающие предметы, я с трудом добрался до окон; с грохотом захлопнув их, я подошел к столу. Нервы мои были натянуты как струна, щеки пылали; я схватил самый большой стакан из всех расставленных по росту на столе, налил в него виски и залпом опрокинул в себя.

Когда я немного успокоился, в комнату вошел пожилой почтенный господин, который, как я решил, был соседом с третьего этажа.

— Сидите-сидите, не вставайте, пожалуйста, — сказал мне он и начал: — Господи, да у вас не слуга, а вихрь. Он обошел все наши комнаты, где какие были двери, окна, все открыть заставил! А потом навел такую чистоту, такую чистоту! Взял с собой трех помощников и убрал не только вашу контору, но и весь дом! Благослови его бог! Я такого раньше не видел. Настоящий вихрь.

Я постарался ответить как можно более вежливо:

— Ну что вы, сударь. Знаете, как говорят? Если у тебя нет слуг, то и врагов нет.

Наигранно засмеявшись, он произнес:

— Вы, значит, консерватор. Ладно, мне пора идти. Решил, зайду по дороге к вам. Никогда такого не видел, надо же — такой расторопный да работящий. Настоящий вихрь! Храни его бог! Вот молодец какой: проворный какой, понятливый.

Я пожал ему на прощание руку:

— Всегда жду в гости, сударь. Рад был познакомиться.

— Мы все очень любили вашего покойного дедушку, — вздохнул он. — Ко мне тоже как-нибудь заходите.

Проводив почтенного старичка, я сел было за стол, но вдруг в дверь опять постучали: ровно три раза — не слишком громко и не слишком тихо, с равными промежутками. Я уже был не в состоянии вставать ради этих незваных гостей. Вчера один, сегодня двое! Не контора, а проходной двор какой-то.

— Дверь открыта, — крикнул я. — Входите, пожалуйста.

Вошел бледный, но очень красивый человек с мягкими каштановыми волосами. На носу у него были круглые очки в тонкой металлической оправе, а в руках — огромный пакет, завернутый в блестящую ярко-зеленую, как голова селезня, бумагу. Человек направился прямо к моему столу.

Протянув мне руку, он произнес:

— Добрый вечер. Надеюсь, я вас не побеспокоил. Прошу простить за то, что явился без предупреждения. Но мсье Жакоб так настаивал, чтобы я увиделся с вами, что мне пришлось рассудить так: если я зайду к вам по пути и оставлю этот пакет, то это не будет большим неудобством для вас.

Ну и противным он оказался! У него были отвратительные потные ладошки, а когда он говорил, то смотрел не мне в глаза, а как бы мимо них, по касательной, на мои виски, время от времени облизывая верхнюю губу. При этом у него был очень приятный, звучный голос, и выговаривал слова он безупречно. Эта безупречность доходила до того, что делалось скучно его слушать. Казалось, обычный человек не может так разговаривать, и все вместе в сочетании с его точеной фигурой создавало впечатление, что это — робот. Если бы мне нужно было дать ему имя, я бы назвал его Человек-Робот, и никак иначе. Однако его давно уже назвали без меня, а мне оставалось только догадаться, кто он такой.

— Вы очень хорошо сделали, господин Волковед, — сказал ему я. — А этот пакет, вероятно, — биография дрессировщика лошадей, для меня. Я рад, очень даже рад. Не выпьете немного виски?