Лед, война и яйцо вселенной

Потом я задумался о дальнейшей судьбе найденной мною глыбы легкамня, если, конечно, я не ошибся. Подобная находка способна была обессмертить мое имя (и даже скорее, чем моя пока еще ничем не подтвержденная космогоническая гипотеза), однако я знал: если этот легкамень попадет в руки Западных, ни одно живое существо во вселенной не сможет чувствовать себя в безопасности. С тяжелым сердцем я велел регистратору внести мое завещание в перечень документов, подлежащих обязательному уничтожению, если Длинная Долина будет захвачена Империей. Как ни странно, только произнеся эти слова вслух, я окончательно осознал, насколько близка и реальна грозящая нам всем опасность.

Потом я услышал протяжные, пульсирующие звуки. Очевидно, это был сигнал к отлету, хотя генерал почему-то нас не предупредил. Выйдя из переговорной кабинки, я вернулся к шару. Там уже стоял мистер Клешнехваттер. Несмотря на грозное имя, его клешни были довольно маленькими. Он подвел меня к открывавшейся на петлях дверке у основания шара и сказал:

— Это входной люк, Хелицерис. Открой его.

Я подчинился. Люк отворился на удивление легко. Я этого не ожидал, и массивная дверца, откинувшись внутрь шара, едва не вырвалась у меня из рук.

— Мне кажется, — проговорил я в раздумье, — дверь не слишком тяжела, чтобы быть по-настоящему крепкой.

— Она сделана из нескольких слоев натурального растительного волокна, скрепленного сваренным из кожи морских червей клеем, — ответил Клешнехваттер. — Поэтому на самом деле она гораздо крепче и тяжелее, чем лед. Но это, разумеется, секрет, который ты обязан хранить!

Я несколько раз открыл и закрыл дверцу, думая о том, насколько она крепка и тяжела.

— Если у нас есть такие материалы, — промолвил я наконец, — для чего нам тогда нужно легкаменное оружие?

Мистер Клешнехваттер добродушно защелкал дыхальцами.

— Разумеется, ты прав, юный Хелицерис. Увы, легкамень нужен не только для того, чтобы делать оружие. Он необходим нам, чтобы подниматься над врагом в летательных аппаратах. Приводимая в действие легкаменным движителем гондола с четырьмя стрелками способна нейтрализовать восемьдесят восемь вражеских пехотинцев, даже если в цель попадет хотя бы четверть груза моллюсков-кинжалов.

Кинжальные моллюски жили во льду. Я знал, что если извлечь такого моллюска из норы, природный инстинкт заставит животное снова вернуться в привычную среду обитания. Оригинальный реактивный двигатель — струя воды, с силой выбрасываемая из внутренней полости тела — позволял им развивать огромную скорость. Выпущенные с борта бомбардировочной гондолы кинжальные моллюски стремглав неслись вниз и вонзались глубоко в лед своими твердыми зазубренными панцирями, с помощью которых они обычно удерживаются на месте от линьки до линьки. А если на пути моллюска оказывалось живое существо, заостренный панцирь пробивал его насквозь. В прошлом жизненном цикле я сам едва не стал жертвой такого моллюска, который впился в лед буквально в шаге от меня. Восхищение и страх, которые я пережил в далекой юности, до сих пор оставались одним из самых ярких моих воспоминаний. Правда, использовать кинжальных моллюсков в качестве оружия можно было только от отчаяния, однако сейчас я об этом не думал. Все мои мысли захватила перспектива полета высоко над поверхностью.

— Потрясающий проект! — воскликнул я, не скрывая своего восхищения. — А вы тоже летите, мистер Клешнехваттер?

— Увы, нет — кто-то ведь должен вращать лебедку. Ну а теперь полезай внутрь, все остальные уже там.

Я кивнул и забрался в летательный аппарат. Мои спутники действительно уже сидели на скамьях, размещенных по периметру шара. Над скамьями я увидел несколько округлых иллюминаторов из толстого льда, которые, однако, были совершенно незаметны снаружи. Под скамьями размещались закрытые дверцами шкафчики, где, очевидно, были сложены запас провизии, инструменты и оружие.

Заняв последнюю свободную скамью, я еще раз огляделся по сторонам. Казалось, я попал в новый, странный мир. Внутренние стенки шара были гладкими, словно оболочка яйца. Если не считать скамей, шкафчиков и цилиндрического предмета в центре пола, покрытого, как мне показалось, чем-то вроде куска туго натянутой кожи, здесь не было ничего. Отчего-то пустота и почти стерильная чистота действовали на меня удручающе. Впервые я подумал о том, что действительно могу не вернуться.

— Мы поднимаемся, — заметил Антенссон. Его слова подтверждало, однако, лишь едва заметное покачивание пола под ногами. Я, во всяком случае, не ощутил никаких признаков движения.

— Не волнуйся, юный Хелицерис, — обратилась ко мне почтенная мать Айсбергссон, очевидно, заметив мое состояние. — У меня есть лекарство, которое поможет тебе перенести повышение давления. Уверяю тебя, несмотря на его, гм-м… своеобразный вкус, оно тебе не повредит. Я сама принимала его несколько раз перед испытаниями в барокамере.

— В барокамере? — удивился я. Ни о чем подобном я никогда не слышал.

Айсбергссон с довольным видом пошевелила усиками.

— Она находится под северной частью Университета. Мы вырезали во льду яму цилиндрической формы, затем выточили ледяной поршень, который почти точно подходит к ней по диаметру. Конечно, остался небольшой зазор, но мы перекрыли его с помощью уплотнительной юбки из ледяной травы. Поршень опускается с помощью мощного винта и сжимает воду в яме.

Я сделал несколько жестов, выражавших изумление и восхищение.

— Должно быть, — заметил я, — эта работа потребовала много времени и усилий!

Антенссон несколько раз щелкнул дыхальцами.

— Так и было, сынок, зато теперь у нас есть собственный квалифицированный специалист по высокому давлению, которому мы без опаски можем доверить свои жизни. А сейчас позволь показать тебе еще одно техническое чудо. Клешнехваттер!..

— Да, генерал? — голос Клешнехваттера звучал непривычно высоко, к тому же в нем ясно слышались неприятные дребезжащие нотки, но слова вполне можно было разобрать. Но… где же сам Клешнехваттер?

— Высота? — осведомился Антенссон, повернувшись к барабану па полу.

— Выпущено двадцать восемь длин каната, — доложил Клешнехваттер. На этот раз я заметил, как мерцает натянутая кожа на цилиндрическом предмете. Вероятно, Клешнехваттер находится снаружи и наблюдает за тем, как разматывается якорный канат. С другой стороны, насколько я запомнил, лебедка с барабаном осталась на льду, а мы поднимались уже довольно долго. Высота двадцать восемь длин означала, что мы преодолели отражающий водяной слой, за которым обычные органы чувств становились бесполезны. Так как же мы можем слышать и видеть голос мистера Клешнехваттера?

Щетинки на ногах Антенссона торжествующе завибрировали.

— Неплохое представление, не так ли! — воскликнул он. — Не стану держать вас в неведении, коллеги. Дело в следующем: якорный канат натянут достаточно туго, чтобы передавать звуки, которые мы производим. Звуки усиливаются с помощью этого барабана-резонатора. — Он указал на цилиндр в полу. — Аналогичное устройство имеется и у мистера Клешнехваттера. Оно свободно скользит по канату благодаря четырем легкаменным роликам. Через эти же ролики колебания голоса мистера Клешнехваттера передаются на канат, канат вибрирует, и мы слышим его здесь. И наоборот.

— Значит мистер Клешнехваттер остался на льду… — проговорил я полувопросительным тоном.

— Да, — подтвердил генерал Антенссон.

Я промолчал, но отнюдь не от растерянности. Просто я не знал, как лучше выразить обуревавшие меня чувства. Подняться на головокружительную высоту и продолжать слышать тех, кто остался внизу — это было похоже на самое настоящее чудо! Переговорные трубки, которыми мы пользовались, передавши акустические волны на расстояние не свыше восьми стандартных длин. На большие дистанции приходилось посылать гонцов.

* * *

Мы поднимались и поднимались, и давно бы потеряли счет времени, если бы Клешнехваттер и студенты, посменно вращавшие барабан лебедки, не дали нам знать, что прошло уже два малых цикла. Профессор Трикликстон тут же засел за расчеты и вскоре сообщил: мы преодолели примерно одну сотую расстояния до геометрического центра нашего мира. По уверениям генерала Антенссона мы должны были достичь тверди значительно раньше: он верил показаниям приборов профессора Антенкера. О том же свидетельствовали наблюдения, проведенные подчиненными профессора сквозь разрывы в отражающем водяном слое.

К этому времени мы все чувствовали себя довольно скверно. Как объяснила нам почтенная мать Айсбергссон, давление воды заставляет сжиматься заполненные тяжелой жидкостью внутренние полости нашего организма и препятствует производству необходимой для жизни энергии. На основании своих экспериментов в барокамере она утверждала, что нам пока ничего не угрожает, если не считать постоянного ощущения дискомфорта. Но и к этому, сказала почтенная мать Айсбергссон, можно привыкнуть.

Я честно старался притерпеться и постоянно пил лекарство почтенной матери Айсбергссон, но все равно чувствовал себя очень усталым и слабым. Голова кружилась, а ощущение странной легкости во всем теле заставляло меня то и дело хвататься за скамью. Казалось, я вот-вот оторвусь от нее и взлечу к потолку, как самый настоящий легкамень. Отчего это происходит, я не знал. Можно было подумать, само строение моего тела изменилось, и теперь мир мертвых притягивает меня к себе с той же силой, с какой всего несколько циклов назад меня притягивал к себе лед. Зачем, спрашивал я себя, мы летим все выше и выше? И чем все это кончится?

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я пытался обсуждать с матерью Айсбергссон космологические проблемы и даже поделился с нею своей теорией об устройстве вселенной, которая, по моему мнению, действительно могла быть похожа на яйцо с несколькими оболочками.

— Яйцо — вселенная, вселенная — яйцо… Любопытная аналогия! — похвалила меня почтенная мать Айсбергссон. — Оболочка яйца предохраняет зародыш от паразитов, но пропускает воду и растворенную в ней тяжелую жидкость, служащую для питания личинки. Сама личинка, таким образом, существует в пространстве между оболочкой яйца и его центром, где собирается питательное вещество. Интересная идея, юный Хелицерис, и к тому же сама немного похожа на яйцо. Я имею в виду, что всякая теория должна некоторое время побыть в оболочке чьего-либо ума, прежде чем созреет настолько, чтобы вылупиться. Ни раньше, ни позже. У настоящего яйца только одна оболочка, и раскрывается она только однажды. Когда-то давно — еще до того, как появились ясли для молодняка — большинство личинок съедалось хищниками сразу после появления на свет. Так скажи мне, Хелицерис, если наша вселенная действительно похожа на яйцо, готовы ли мы к тому, чтобы самим разломать скорлупу? — Она немного помолчала, размышляя. — Лед, война, яйцо вселенной… Живые существа вылуплялись из яиц, жили и умирали, но ничто, похоже, не изменилось. Все осталось таким же, как много жизненных циклов назад.

Я сказал:

— Сколько раз появлялись и исчезали разные народы? Сколько раз было завоевано и утрачено знание? Сколько поколений солдат сражались и умирали за один и тот же лед? И как долго все это продолжается?

Почтенная мать Айсбергссон кивнула.

— Дольше, чем мы знаем. Дольше, чем мы в состоянии вообразить. Случается, теплопад вымывает изо льда артефакты — следы минувших эпох. Профессор Киркхвост из Четырех Долин статистически обработал все случаи подобных находок. Ему удалось получить очень интересные данные. Когда-то в наших краях существовала другая цивилизация — почти такая же развитая, как наша. Потом разразилась война, цивилизация погибла, а лед похоронил под собой все оставшееся… — Мать Айсбергссон тяжело вздохнула. — На основе средней скорости роста льда профессор Киркхвост высчитал, что с тех пор прошло около пятисот тридцати восьми больших строенных циклов, и вот теперь наш мир снова стоит на краю гибели. Конечно, это только гипотеза, но не исключено, что история имеет тенденцию повторяться.

Я представил себе, как в результате нашествия Западной империи мое открытие погибает, а потом, через пятьсот тридцать восемь больших строенных циклов, кто-нибудь повторяет его только затем, чтобы оно снова было утрачено.

— Что случается с личинкой, которая задерживается в яйце слишком долго?

— В конце концов ее съедают черви, скорлупа не вечна. Наша нынешняя оболочка, — Айсбергссон сделала круговое движение клешней, — тоже только кажется прочной. Похоже, твоя аналогия с яйцом гораздо шире, чем просто абстрактная модель вселенной. Это вполне конкретная гипотеза устройства нашего мира — чтобы в этом убедиться, достаточно только повнимательнее посмотреть на давно знакомые предметы. По-моему, в твоей теории содержится рациональное зерно, и со временем она может помочь нам лучше понять окружающий мир.

— Благодарю вас, мать Айсбергссон.

Она кивнула и отвернулась, давая понять, что разговор закончен. Я тоже чувствовал себя усталым — давление давало о себе знать, и мне было трудно сосредоточиться. Наш шар поднимался все выше, и его пассажиры становились все молчаливей и угрюмей. Разумеется, все мы волновались, хотя и старались этого не показывать. Сколько длин троса было на барабане лебедки Клешнехваттера? Я не мог вспомнить. Если мы ничего не найдем в ближайшее время, подумалось мне, потом мы уже будем не в состоянии что-либо сделать со своей находкой, даже если нам попадутся богатейшие запасы легкамня!

— Друзья! — неожиданно воззвал лейтенант-профессор Локаторис. — Я что-то вижу, и совсем близко, прямо над…

Внезапный удар сбросил нас со скамей.

— …Прямо над шаром!

Сначала мы живым клубком скатились к стене, которая вдруг превратилась в пол. Во всяком случае, ощущение тяжести было довольно отчетливым, хотя и слабым. Но прежде, чем мы успели с облегчением вздохнуть, шар начал раскачиваться, и вскоре мы оказались на потолке. Качка скоро ослабла, но нам все равно потребовалось немало времени, чтобы разобраться в мешанине клешней, ног, антеннул. В конце концов — с бесчисленными извинениями — мы сумели усесться в кружок на потолке, так как верх и низ поменялись местами.

Убедившись в нашей невредимости, генерал Антенссон подпрыгнул и, подплыв к барабану-коммуникатору, который оказался теперь над головой, уцепился за него обеими клешнями.

— Клешнехваттер! — громко позвал он.

Но ответа не было. Система передачи звуков работала при условии, что якорный трос будет натянут. Теперь он ослаб. Шар продолжал чуть заметно колебаться, и мы покачивались вместе с ним, чувствуя себя совершенно беспомощными.

Прежде чем хоть один из нас успел заговорить, шар резко дернулся и послышался странный чмокающий звук. Вскоре у нас появилось ощущение, что шар снова натягивает канат. Еще две минуты спустя мы услышали дребезжащий голос Клешнехваттера:

— Генерал! Кто-нибудь!.. Отзовитесь!

— Слава вышним силам! — вполголоса пробормотал мистер Октоподс.

— Говорит генерал Антенссон. Кажется, мы перевернулись вверх ногами, Клешнехваттер, но никто не пострадал. Почтенная мать?

— Столкновение было не слишком сильным, — ответила Айсбергссон. — Думаю, все целы.

— Я цел, — отрапортовал профессор Трикликстон. Остальные последовали их примеру.

— Очень рад за вас, — голос Клешнехваттера донесся из барабана после довольно значительной задержки. — Когда мы заметили, что канат провис, мы тотчас начали выбирать слабину, но это заняло порядочно времени, так как вы поднялись очень высоко. Теперь канат снова натянут как следует, но мне… Я думаю, вы все еще находитесь вблизи преграды, с которой столкнулись. Скажите, можете ли вы открыть верхний люк?

Поскольку потолок и пол решили поменяться местами, верхний люк был теперь у нас под ногами.

— Мы немедленно попробуем. Спасибо, Клешнехваттер. — Антенссон махнул нам одной клешней. — Похоже, друзья, мы прибыли, куда хотели!

— Необходимо собрать легкамни как можно быстрее, — вмешалась почтенная мать Айсбергссон. — Я не знаю, как подействует на наши организмы такое высокое давление.

Она была права, но мне казалось, что я почувствовал себя даже немного лучше, чем во время подъема. Вероятно, мое тело успело приспособиться к новым условиям. Разумеется, я ощущал некоторую заторможенность в движениях и мыслях, однако не сомневался, что на качестве моих умозаключений эта замедленность реакций отразиться не должна.

Антенссон кивнул.

— Хелицерис и Локаторис, раздраить люк! Октоподс, завести маяк!

Мы бросились исполнять приказ, хотя мне очень хотелось взглянуть на маяк. Генерал приказал его «завести». Это подразумевало наличие какой-то пружины. Раньше мне не приходилось слышать о пружинном маяке. Похоже, угроза войны заставила Университет потрудиться и создать новые механизмы и приборы, существование которых еще недавно считалось невозможным. Но больше всего меня восхищала перспектива лично познакомиться с новейшими достижениями техники, поскольку скрывать их от меня ни генерал, ни профессор, судя по всему, не собирались.

Но дисциплина прежде всего, и я занялся задвижками люка. Не успел я справиться с первой из них, как наш шар начал излучать ровный, монотонный звук, освещая все вокруг. Очевидно, это и был маяк. Когда люк отворился, я убедился, что не ошибся. Под нами лежала залитая звуковыми волнами безликая и бескрайняя серая равнина. Ее поверхность чуть заметно бугрилась, но нигде не было видно ни намека на легкамни.

— Так вот она какая — Страна мертвых, — сказал генерал Антенссон. — До чего же она не похожа на мир, которым нас пугали перед первой линькой! Никаких Пожирателей Душ, никаких райских садов — и никаких груд легкамня!..

— Никак нет, — подтвердил Локаторис. — Эта равнина похожа на обычный ледяной слой — разве только он немного темнее и не такой плотный. Во всяком случае, эта поверхность почти не отражает звук.

— Позвольте напомнить вам космологическую теорию яйца со многими оболочками, — вмешался профессор Трикликстон. — Когда легкамень попадает на эту равнину, он начинает погружаться, двигаясь дальше к математическому Центру мира. С другой стороны этого слоя льда может оказаться иной водяной слой. Возможно, он тоже обитаем. Что касается темноты, то… — Он слегка пожал правым передним предплечьем. — Кто знает, как выглядит с другой стороны наш слой?! Не исключено, что он тоже похож на скопление мусора.

Щетинки на моих ногах опустились от огорчения. Идея о яйце со множественными оболочками принадлежала мне, а профессор Трикликстон ее украл. Правда, мне было приятно, что такой большой ученый поверил в нее, однако обидно терять надежду на мировую славу.

— А что происходит с мертвыми? — поинтересовался Октоподс. — Честно говоря, мне немного не по себе. Быть может, все дело в том, что я… мы рассчитывали увидеть здесь нечто совсем другое, и все же… Как вам кажется, не лучше ли вернуться, коль скоро здесь все равно нет никаких легкамней?

Это предложение было встречено всеобщим молчанием. Возвращение без легкамня означало не только провал экспедиции. Капитулянтство возымеет самые печальные последствия для нашего народа, для всей Длинной Долины.

Первым заговорил профессор Трикликстон.

— Площадь этой равнины составляет не менее восьмидесяти процентов пространства нашей страны, — молвил он. — Мы сейчас видим лишь малую часть этого нового мира. Было бы преступлением перед наукой не воспользоваться представившейся нам уникальной возможностью исследовать неизведанное. Пусть здесь нет легкамня, но ведь кроме него существуют и другие непонятные вещи. Взять хотя бы теплопады. Мы до сих пор не знаем, откуда они берутся и какова их природа. Нет, коллеги, прежде чем отправиться в обратный путь, необходимо хотя бы осмотреться!

— Если вы настаиваете, почему бы вам самому не выйти из люка и не осмотреться? — ехидно осведомился Октоподс.

— Я готов сопровождать! — немедленно вызвался Локаторис.

— Благодарю вас, лейтенант, — вмешался генерал Антенссон. — Но поскольку принимать ответственные решения приходится именно мне, я должен располагать информацией, что называется, из первых рук. Командир должен вести за собой — только тогда он настоящий командир. Я пойду первым, потом ко мне присоединится профессор Трикликстон. Вы, Локаторис, останетесь в любом случае — я хочу, чтобы на борту постоянно находился по крайней мере один опытный солдат. Если со мной что-нибудь случится, вы, лейтенант, обязаны связаться с Клешнехваттером и немедленно возвращаться назад. Это приказ. Клешнехваттер, вы все слышали?

— Так точно, генерал, — донеслось до нас через некоторое время. — Но… Если что-то случится, не разумнее ли будет просто немного опуститься, чтобы как следует оценить обстановку? Нам бы не хотелось потерять вас.

— Какая разница: генералом больше — генералом меньше… Впрочем, пусть будет по-вашему. Когда получите сигнал, опустите шар на четверть стандартной длины и ждите дальнейших приказаний. — Генерал повернулся к Локаторису. — Принимайте командование, лейтенант. Быть может, там, внизу, мне действительно суждено встретить свой конец, но, каким бы он ни был, хотя бы в память обо мне вы обязаны любой ценой сохранить жизни всех членов экспедиции. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Так точно, сэр! — выпалил Локаторис.

— Ну, хватит обсуждений. Эй там, наверху… то есть внизу! Посторонитесь! — С этими словами генерал отцепился от барабана коммуникатора и соскочил на пол. Протиснувшись в люк, он начал медленно спускаться на загадочную равнину. Сначала все шло как будто хорошо, но потом мы увидели, что генерал погружается в бугристое серое нечто.

— Эта штука совсем мягкая! — услышали мы голос Антенссона. — И скользкая, как гнилые отбросы! Я проваливаюсь в нее все быстрее. Весьма неожиданно… и неприятно. Ну-ка, бросьте мне скорее веревку!

Локаторис ринулся к одному из ящиков и, с трудом держась за скамью тремя передними конечностями, четвертой достал бухту веревки.

— Хелицерис! Привяжи веревку к люку и брось конец генералу! — приказал он, швырнув веревку мне.

К этому моменту над слизистой рыхлой равниной выступали только антеннулы и голова генерала. Его голосовые отверстия уже скрылись в грязи, и мы не слышали ни звука. Я видел две верхних конечности — генерал слабо шевелил ими, словно пытаясь плыть, но я знал: долго ему не продержаться. Антенссон задыхался!

Поймав веревку, я быстро закрепил ее на крышке люка, но вместо того, чтобы просто бросить конец генералу, зацепился за веревку когтями задних ног и начал спускаться. В условиях высокого давления это требовало невероятного напряжения сил, но я не сдавался.

Когда я наконец достиг равнины, генерал уже совершенно исчез из виду, и решительно ничто не указывало, успел он поймать веревку или нет. Мне оставалось только одно: держа дыхальца над поверхностью, погрузиться головой в странную серую субстанцию и попытаться отыскать генерала с помощью акустических импульсов. Это было достаточно просто, так как спускался я вниз головой. Из люка до меня доносились голоса остальных: спутники требовали, чтобы я вернулся, но на споры и пререкания у меня не оставалось времени.

Вещество, образующее равнину, оказалось очень мягким, липким, шелковистым — и достаточно плотным. Я послал несколько импульсов, стараясь разглядеть что-то в смыкавшейся вокруг моей головы аморфной массе, но странная субстанция полностью поглощала любые звуки. Пожалуй, впервые в жизни я почувствовал себя по-настоящему слепым.

С каждым мгновением силы мои убывали, но я все равно спустился по веревке еще немного и вытянул перед собой передние конечности. Плотная, вязкая субстанция залепляла трахеи, и я начинал задыхаться. Внезапно я наткнулся на что-то твердое и крепко сжал то, что могло оказаться конечностью генерала. А могло и чем-то совсем другим — чьей-то мертвой плотью.

Содрогнувшись всем телом, я стал подниматься. Сначала дело двигалось медленно — слишком много сил я уже потратил, к тому же теперь мне нужно было тащить за собой дополнительный груз, однако как только мои дыхальца оказались в чистой воде, я почувствовал небольшой прилив энергии.

Потом я понял, что веревка, на которой я висел, тоже начала двигаться, Очевидно, мои товарищи увидели, что я возвращаюсь, и решили мне помочь.

Наконец моя голова показалась над поверхностью равнины, и дело сразу пошло быстрее. Тряхнув головой, чтобы очистить антеннулы от налипшей грязи, я увидел, что действительно держу кого-то за верхнюю конечность чуть ниже клешни.

Быстро работая элитрами, я старался восстановить энергетические запасы организма и одновременно оглядывался по сторонам. В ярком акустическом свете нашего маяка каждый бугорок, каждая кочка на равнине отбрасывала длинную черную тень. Внезапно мне показалось, что одна из теней движется в мою сторону. Я вгляделся пристальнее, и убедился в своей правоте: один из бугорков, вырастая на глазах, стремительно приближался.

В следующее мгновение грязь разошлась, и я увидел прямо перед собой круглую зияющую пасть с шестью длинными треугольными зубами, равномерно расположенными по всей окружности. Пасть слегка приподнялась над поверхностью, качнулась сначала влево, потом вправо и снова погрузилась в жижу. Пожиратель Душ, подумал я. Миф обернулся кошмарной реальностью.

Удерживая веревку задними конечностями, я опустил в грязь вторую руку и, крепко схватив свою добычу, с силой потянул. Мой рывок плюс усилия моих товарищей, продолжавших тянуть веревку, принесли результат: из топи показались клешни и верхние конечности до второго сустава.

Между тем странные бугры на поверхности равнины заметно приблизились. Мне не хватит времени, подумал я со странным спокойствием. И все же я продолжал тянуть, тянуть изо всех сил. Неожиданно веревка, за которую я держался, сильно дернулась, и я едва не отпустил клешни. Что это? Быть может, Пожиратель Душ вцепился в мою добычу с другой стороны и теперь тянет на себя? Вряд ли, подумал я, припомнив страшные зубы чудовища. Одно движение этих острых ножей, и у меня в руках останутся только передние конечности генерала, если, конечно, это он.

Бросив взгляд вниз, я заметил, что конечности, которые я удерживал, стали подниматься из слизистой жижи быстрее. Очевидно, теперь нас тянули вверх с большей силой. Поразмыслив, я догадался, в чем дело. Лебедка! Мои товарищи связались с Клешнехваттером, и тот начал накручивать якорный канат на барабан.