Помоги проекту - поделись книгой:
автор неизвестен
повесть о победах московского государства
Текст воспроизведен по изданию: Повесть о победах московского государства. Москва. Наука. 1982
Повествование о "Смутном времени" начала XVIII в., о польской интервенции и об осаде Смоленска - до издания "Литературных памятников" было совершенно неизвестно исследователям древнерусской литературы. Текст сохранился в единственном списке XVIII веке в Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург) и был открыт совсем недавно. Древнерусский текст повести и ее перевод на современный русский язык подготовлен впервые для данного издания.
Предисловие
“ПОВЕСТЬ О ПОБЕДАХ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА” - НОВОНАЙДЕННЫЙ ПАМЯТНИК ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
1
В начале XVII в. Россия переживала сложнейший период своей истории. Усиление феодального гнета еще в конце XVI в. вызвало массовое бегство крестьян на окраины государства. Голод, последовавший за рядом неурожайных лет в начале XVII в., усилил этот процесс, и на окраинах страны скопилось большое количество всегда готовых к борьбе против господствующего класса людей. Отдельные выступления крестьян и беглых людей происходили все чаще и в разных местностях страны, пока не вылились в единую Крестьянскую войну, апогеем которой стало восстание под руководством И. И. Болотникова.
Обстановка в стране осложнялась не прекращавшейся с XVI в. борьбой за власть между феодальной знатью и служилым дворянством, обострившейся с пресечением династии Ивана Калиты. В 1598 г. умер царь Федор Иванович, а еще раньше, в 1591 г., в Угличе погиб младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий.
Династическим кризисом в России воспользовались в захватнических целях польско-литовские феодалы. Они поддержали человека, выдававшего себя за царевича Дмитрия, якобы спасшегося в 1591 г. и долгие годы скрывавшегося из опасения быть убитым по приказанию Бориса Годунова. Используя недовольство крестьянских масс, части служилого дворянства и бояр политикой Бориса Годунова, Лжедимитрий I сумел привлечь их на свою сторону и стал русским царем. Однако своими действиями в пользу польско-литовских покровителей самозванец быстро восстановил против себя различные слои русского общества и был убит во время восстания в Москве.
В разгар Крестьянской войны появился новый ставленник польско-литовских магнатов и шляхты - Лжедимитрий II. Как и первый самозванец, он привлек на свою сторону обещаниями льгот крестьянам и холопам значительные силы, присоединив к сопровождавшим его польско-литовским отрядам остатки разбитой войсками царя Василия Шуйского крестьянской армии И. И. Болотникова. На этот раз, однако, неприкрытая зависимость самозванца от польских руководителей похода оттолкнула от него большую часть тех сил, которые обеспечили успех Лжедимитрию I.
Когда стало ясно, что с помощью ставленников не удастся осуществить захват России, шляхетская Польша начала открытую интервенцию Король Сигизмунд III лично возглавил войска, осадившие в 1609
В итоге предательских действий руководивших страной бояр после свержения с престола Василия Шуйского в 1610 г. польские войска заняли Москву.
Положение страны стало еще более тяжелым, когда шведские наемники, призванные Василием Шуйским для борьбы с польскими войсками, изменили и в 1611 г, захватили Новгород.
Иностранная интервенция встретила активное сопротивление народных масс. Угроза утраты государственной самостоятельности объединила на время весь русский народ. Сопротивление переросло в повсеместное национально-освободительное движение. Решающую роль в освобождении страны сыграли широкие народные массы - крестьянство, казачество, население городских посадов и служилое дворянство.
Современники назвали события начала XVII в. “Смутой”, “Смутным временем”, понимая под этим определением совокупность разнородных по своей сущности и значению, но взаимосвязанных явлений.
Отношение современников к событиям “Смутного времени” нашло быстрое отражение в довольно большом количестве литературных памятников древнерусской литературы самых разнообразных жанров: летописях, плачах, видениях, посланиях, житийных произведениях, исторических повестях и сказаниях.
Литературные произведения о “Смуте” обнаруживают особенности, отличающие их от памятников XVI в. Прежде всего более разнородным в социальном отношении стал состав авторов. Наряду с писателями монашеского звания потребность выразить свое отношение к настоящим или уже отошедшим в прошлое событиям испытали и носители аристократических фамилий, и служилые дворяне, и безвестные посадские люди, и представители приказной среды, как указавшие свое имя, так и скрывшие его. Важно подчеркнуть, что в отличие от авторов более раннего времени почти все они описывали те события, которых были не только свидетелями, но в которых принимали участие, а иногда ж играли видную роль.
Другая характерная черта литературы начала XVII в. - относительная ее “бесцензурность” вследствие ослабления государственной власти и русской церкви. Писатели в то время могли свободнее высказывать свои мысли, не опасаясь последствий.
Все это обусловило в литературе начала XVII в. пеструю картину разнообразных мнений, объяснений фактов и оценок людей и событий.
Главная особенность древнерусской литературы начала XVII в. заключается в новом подходе к изображению человека. Средневековый взгляд на человека как на представителя строго очерченной сословными границами определенной ступени в неизменной иерархической структуре феодального общества подвергся серьезному испытанию. Новые социальнополитические явления поколебали устоявшиеся представления о природе царской власти и привычные понятия о правилах христианской морали, регламентирующих поведение каждой социальной группы. Восстание крестьянских масс, объективно направленное против основ феодального строя, [1] распространение самозванчества, смена на русском троне одного за другим в течение короткого времени нескольких царей, участие всех слоев населения в их выборах - все это не могло не привести к большим изменениям в сознании современников. В литературе появляются попытки изобразить людей, прежде всего царей, в совокупности различных черт их характеров, оценить их личные качества и понять причины неожиданного появления их на троне и столь же быстрого падения. “Теологическая точка зрения на происхождение царской власти и идея неподсудности монарха человеческому суду, - по словам Д. С. Лихачева, - впервые возбудили серьезное сомнение”. [2]
Еще одна важнейшая черта литературных произведений о “Смуте” заключается в их яркой субъективности. Независимо от того, по какому поводу, с какой целью и когда - в период “Смуты” или по ее окончании - были написаны эти произведения, каждое из них сохраняло личное отношение автора к описанному, выражало взгляды и настроения определенных социальных и классовых групп.
В то же время произведения, которые появились под непосредственным воздействием событий гражданской войны, имеют заметные отличия от произведений, написанных в более позднее время. Для литературных памятников, возникавших в ходе “Смуты”, характерна злободневность поднятых в них проблем. Они всегда имели остропублицистический характер. Одни из них служили задачам внутриполитической борьбы, другие содержали патриотический призыв к соотечественникам объединиться для освобождения страны от иностранных захватчиков.
Новые литературные произведения продолжали появляться в течение всего периода “Смуты”. Однако интерес к событиям этого времени ке угас и после изгнания интервентов из России и подавления антифеодального движения. Во второй четверти XVII в. был написан целый ряд исторических повестей, посвященных недавнему прошлому.
Произведения этого времени утратили в значительной мере публицистичность, свойственную литературе периода “Смуты”, ибо в них преследовались иные цели. Главная их задача заключалась в том, чтобы сохранить для потомков рассказ о сложных испытаниях, выпавших на долю русского народа, и о людях, чьи деяния оказали большое влияние на судьбы страны. Кроме этой основной цели литературные памятники второй четверти XVII в. часто обнаруживают личную заинтересованность авторов в их создании. Многие из них стремились показать себя в событиях “Смутного времени” в выгодном свете. Авраамий Палицын, например, старательно подчеркивал свою роль в организации национально-освободительного движения, сознательно преувеличивая значение своей деятельности. [3] Другой писатель, князь И. А. Хворостинин,: стремился оправдать себя, стереть в памяти современников свою близость к Лжедимитрию I, значительно исказив имевшие место в царствование самозванца факты. [4]
Указанные особенности литературных произведений о “Смуте” требуют осторожного и критического отношения к этому богатому сведениями историческому источнику. Публицистическая заостренность памятников, откровенно классовые позиции авторов, стремление многих писателей скрыть или “исправить” нежелательные факты своей биографии часто делают произведения о “Смуте” непоследовательными и тенденциозными.
К кругу художественных произведений о “Смуте”, созданных во второй четверти XVII в., относится и “Повесть о победах Московского государства”. Эта повесть еще не известна исследователям древнерусской литературы. Она сохранилась в единственном списке середины XVIII в., в одном из сборников собрания М. П. Погодина (№ 1501), находящемся в Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, и была открыта лишь недавно.
“Повесть…” была написана уже после избрания патриархом Филарета Романова. Последнее известное автору “Повести…” событие - получивший широкую известность в литературе XVII в. дар шаха Аббаса, приславшего в Москву в 1625 г. “ризу Христову”. Эта дата дает основание считать, что “Повесть…” была написана во второй половине 1620-х гг. и, вероятнее всего, в Москве.
“Повесть…” как литературный памятник обладает наряду с чертами, характерными и для других исторических повестей этой эпохи, определенным историческим, идейным и художественным своеобразием. Отбор фактов в “Повести…”, их интерпретация, те или иные характеристики героев, объяснение причин “Смуты”, оценки ее отдельных этапов и общих итогов совсем не случайны. Все особенности “Повести…” определены происхождением, социальным положением, идейными позициями и эрудицией ее автора. Поэтому, чтобы в полной мере понять своеобразие этого произведения, необходимо прежде всего рассмотреть вопрос о его авторе.
В “Повести…” нет прямого указания на имя написавшего ее человека, но ее историческое и идейное содержание позволяет составить до-вольно полное представление о личности автора.
Первой отличительной чертой “Повести…” является повышенное внимание автора к истории смоленских воинов в годы “Смуты”. “Повестъ…” начинается кратким риторическим вступлением, в котором в самых хвалебных словах превозносится царь Василий Шуйский, чье “безмятежное” царствование было нарушено тем, что “…воста неки вор, холоп Телятевских, именем Ивашко Болотников, с своими приборными со многими воры…” (л. 18). Известие о восстании получено в Смоленске, где “дворяне и земцы и все ратные люди” начали “…совет совещати, како бы им государю царю помощи подати, и государство Московское очистити от тех воров, и от Москвы отгнати” (л. 18 об.). Далее следует подробный рассказ о походе смольнян к Москве и участии их в борьбе с армией Болотникова.
Смольняне в “Повести…” участвуют во всех важнейших событиях национально-освободительного движения, при этом они всегда упоминаются первыми среди других ратных людей; от них вообще, по мысли автора, зависит исход событий. Именно “смольняне и иные городы” решили в" “Повести…” судьбу сражения с войсками Лжедимитрия II под Москвой 25 июня 1608 г. (л. 22). Хотя в освободительном походе русско-шведских войск во главе с князем Скопиным-Шуйским смольняне ничем не выделялись среди воинов из других местностей, автор “Повести…” и здесь постарался привлечь к ним внимание. Во-первых, он отметил, что смольняне были в составе отряда, который пробился под началом Давида Жеребцова в Троице-Сергиев монастырь. Во-вторых, подчеркнул, что сам князь Скопин-Шуйский уговаривал смольнян не уходить из Александровой слободы, когда стало известно, что король Сигизмунд III осадил Смоленск.
Частная тема: оборона осажденного польским королем Сигизмундом III Смоленска - объединена с общей темой: смольняне в “Смутное время” - единой авторской задачей прославления смольнян.
Рассказ об осаде Смоленска изложен в “Повести…” со многими реалистическими подробностями и очень эмоционально. Все тяготы осадной жизни и героизм защитников города описаны с исторической достоверностью и художественной убедительностью.
Героическая оборона Смоленска действительно оказала большое влияние на развитие событий: она содействовала подъему патриотического движения русского народа. [5]
Иначе обстоит дело с рассказом о смольнянах в составе Нижегородского ополчения. Давно известно, что начало ополчению положил призванный в Нижний Новгород отряд смольнян. Указанный момент зафиксирован в разных источниках. [6] Но этим и ограничивались заслуги смольнян. В дальнейшем они не совершили ничего выдающегося. В “Повести…” же смольнянам отведена решающая роль в освобождении столицы и всей страны от интервентов. Смольняне - выдающиеся воины, единственная сила, которой опасается король Сигизмунд III. Они вынуждены были уйти из-под Смоленска потому, что король, давно искавший случай расправиться со смольнянами, приказал перебить их поодиночке, когда они разъехались по поместьям. Обращаясь к своим “людям”, король говорит: “Аще побием смольян, то не будет никто противен нам из русских людей, многи бо полки моя побита смольяне и везде силни нам являются” (л. 43 об.).
В Нижний Новгород их позвали тоже потому, что Козьма Минин “…издавна слышав про храбрость смоленскую…” (л. 48). Нижегородцы встречают их как единственных спасителей отечества, “…со многою радостию и со слезами рекуще: “Се ныне, братие, грядет к нам христолюбивое воинство града Смоленска на утешение граду нашему и на очищение Московскому государству"” (л. 49). Князь Дмитрий Пожарский соглашается возглавить войска лишь после того, как узнает о приходе смольнян. На протяжении всего похода к Москве князь Пожарский руководит ополчением, обязательно “…посоветовав с Козмою Мининым, и смольяны, и со всеми ратными люд ми…” (л. 51 об.). Заканчивается “Повесть…” подробным рассказом о военных действиях против Польши с целью освобождения Смоленска и о перемирии, заключенном в 1619 г. Автор “Повести…” обнаруживает прекрасную осведомленность во всем, что касается истории Смоленска и смольнян, действовавших в “Смутное время”. Ему известны все этапы похода, подробности походной жизни, разнообразные факты из истории города, имена героев и,т. д. Отправляясь на помощь Василию Шуйскому, смольняне совершают молебен в соборной церкви, где, как указывает автор, находились икона смоленской богоматери и гроб “…святаго мученика и страстотерпца Христова Меркурия, смоленскаго чудотворца…” (л. 18 об.). Благословляет их в поход архиепископ Феодосии.
Описывая осаду Смоленска, автор помещает местную легенду о чудесах от мощей святых Авраамия и Ефрема, называет имя человека, взорвавшего Успенский собор с находившимися в нем горожанами, которые не захотели сдаваться врагам. Вслед за описанием захвата Смоленска поляками в “Повесть…” вводится лирическое отступление, содержание которого составляют полные грусти воспоминания о времени благоденствия города, наступившем после возвращения Смоленска великим князем Василием III в состав Русского государства в 1514 г.
Хорошее знание автором “Повести…” истории осады Смоленска польскими войсками в 1610-1611 гг., всех действий смольнян в “Смутное время” и стремление показать, часто преувеличенно, их выдающуюся роль как в отдельных событиях, так и в течение всего периода Крестьянской войны и польско-шведской интервенции, приводят к выводу, что автор происходил из Смоленска. Довольно большое количество примечательных высказываний, упоминаний и наблюдений, присутствующих в “Повести…” при описании событий в различных местностях страны с 1606 по 1619 гг., в которых участвовали смольняне, и свидетельствующих о широкой осведомленности автора, не оставляют сомнений в том, что автор был членом смоленского отряда, действовавшего на протяжении описанного времени. Так, например, сообщая об измене шведов в Клушинской битве, автор отмечает врезавшуюся в память деталь поведения наемников: “Немцы же лесть сотвориша и государю измениша, государевым людям пакость и шкоту велику сотвориша, лестию на бой поидоша и, не бившеся, шляпами своими замахавше, к полским людям поидоша…” (л. 37 об.).
“Повесть о победах Московского государства” - повесть о смольнянах в “Смутное время”, но главные герои ее не смольняне вообще, а представители только одного сословия. Уточнить, кого автор подразумевает под “смольянами”, позволяет уже первое упоминание о них: совещаются о походе против восставших “дворяне и земцы и все ратные люди” (л. 18об.). В дальнейшем слово “смольяне” вновь конкретизируется. Царь Василий Шуйский во время осады Тулы велел охранять себя не всем “смольянам”, которые там могли быть, но “…многим дворянам града Смоленска повеле близ себя, государя, быти” (л. 21). В Нижний Новгород призваны именно смоленские дворяне, ибо Козьма Минин “…издавна слышав… про мужество дворян града Смоленска…” (л. 48); он же “…разобрав…дворян града Смоленска против их дворянския чести на три стати…даде им полныя оброки против их дворянской чести” (л. 49 об.-50).
Поскольку, судя по содержанию “Повести…”, автор, поставивший задачу прославить смольнян, и именно дворян, постоянно находился в составе отряда смоленских дворян, его следует признать смоленским дворянином.
Дворянское происхождение автора подтверждается идеологической направленностью “Повести…”, сказавшейся прежде всего на отношении его к различным социальным силам и объяснении им причин “Смуты”.
Первая из двух причин “Смуты” заключается, по мнению автора, в “нахождении… иноверных язык” (л. 18). Это объяснение, традиционное для всей литературы о “Смутном времени”, имело для смоленского дворянина самый конкретный смысл. Польская интервенция явилась для автора “Повести…” главной причиной “Смуты” уже потому, что в результате ее смоленские дворяне потеряли свои поместья и на долгое время оказались бездомными скитальцами.
Во-вторых, с точки зрения автора, безмятежное царствование Василия Шуйского было нарушено “междоусобной бранью”. Он имеет в виду прежде всего крестьянское восстание. К восставшим народным массам и к их руководителям автор “Повести…”, который сражался с ними под Москвой, Калугой и Тулой, относится крайне враждебно, называя их не иначе как “изменниками и ворами”.
С другой стороны, в “Повести…” отчетливо, хотя и осторожно, почти без упоминания имен, выражено недоброжелательство по отношению к боярству. Дважды бояре признаются ответственными за предательские поступки, которые имели самые трагические последствия для страны (л. 31 об.-32; 38 об.-39).
Во многих произведениях, посвященных “Смуте”, имеются резкие антибоярские высказывания, вызванные тем, что бояре вступили в сделку с интервентами. [7] В “Повести…” найдены точные слова, осуждающие их предательство, в особенности позорное потому, что они совершили его, “…чести боярския… отвергшеся…” (л. 39).
Как было сказано выше, имя автора в “Повести…” не названо, но в ней присутствует рассказ об одном эпизоде, содержащем, возможно, указание на этот счет.
В “Повести…” сообщается, что после победы под Александровой слободой князь М. В. Скопин-Шуйский отправил в Москву “…выборных, и честных, и верных дворян, изо многих градов лутчих людей… з бол-шим обозом со многими запасы…” (л. 26 об.).
Этот факт подтверждается и другими источниками. В Разрядной книге он зафиксирован лаконично и бесстрастно: “…боярин князь Михаиле Васильевич со всеми людми пришел в слободу и к Москве запасы пропустил”. [8]
В “Повести…” же радость Василия Шуйского по поводу появления отряда дворян с обозом от Скопина-Шуйского безмерна: “…царь…Василей Иванович, слышав велию милость божию и одоление на ево государевы неприятели… со слезами ко всемогущему богу руце воздев… и поиде… в соборную церковь, и повеле в колокала звонити и по всем церквам молебная пения… возсылати” (л. 27).
В “Новом летописце” этот случай описан и по тону, и по содержанию близко к “Повести…”: “В то же время мятежное прииде от князь Михаила Васильевича к Москве станица, Елизарей Безобразов с товарищи, и с ним многие дворяне”. [9] Царь, как и в “Повести…”, очень обрадован, “…патриярх же нача пети молебная и по всем церквам повеле пети молебны з звоном”. [10] Но причина радости царя в “Новом летописце” указана совсем другая. Появление в Москве отряда верных ему дворян укрепило на время его положение, шаткость которого была вполне очевидной: москвичи, обеспокоенные тем, что “хлебу же бяше дороговь велия”, [11] и не верившие в возможность избавления от осады, “приходяху в город миром ко царю Василию и шумяху и начаша мыслити опять к тушинскому вору”. [12]
Во главе дворянского отряда, согласно “Повести…”, Скопин-Шуйский послал Афанасия Логиновича Варишкина. Отсутствие этого имени в “Новом летописце” не свидетельствует о противоречии между памятниками, ибо в них могли быть описаны разные случаи: ведь в том же “Новом летописце” сказано, что Скопин посылал в Москву из-под Александровой слободы несколько станиц.
Важно то, что из всех посылавшихся князем Скопиным-Шуйским в Москву отрядов автор “Повести…” нашел нужным не просто упомянуть, но подробно рассказать об отряде, который возглавлял А. Л. Варишкин, чье имя нигде в других источниках не встречается, а в “Повести…” присутствует только в рассказе о приходе обоза в Москву. Объяснение указанному факту заключается, вероятно, в том, что имя это может быть связано с самим автором “Повести…”. [13] Рассказ о приходе в Москву отряда, возглавляемого А. Л. Варишкиным, давал возможность подчеркнуть верность смольнян Василию Шуйскому, к которому автор “Повести…” относится с большой симпатией, упомянув о существенной услуге, оказанной ими царю, а также показать значительность участия в событиях “Смуты” самого автора, высоко ценимого и прославленным полководцем, доверившим ему ответственное дело, и царем, ибо “…Афанасия Логиновича и посланных с ним дворян от полку князя Михаила Васильевича государь много жаловал, и службу их многою похвалою похвалял, и поместьи их и отчины жаловал…” (л. 27).
Идейно-политическая позиция автора “Повести…” совсем не проста, а кое в чем и противоречива. Своеобразие идейного содержания “Повести…” в ряду памятников второй половины XVII в. определяется прежде всего этим обстоятельством.
Обращает на себя внимание само заглавие “Повести…”, - характерно, что никто из других писателей XVII в. не нашел возможным торжествовать по поводу событий начала XVII в., увидя в них цепь побед Московского государства.
Однако оптимистическое заглавие “Повести…” вполне объясняется дворянской идеологией автора. Все тревоги остались позади: внешние враги изгнаны из страны, крестьянское движение подавлено, во главе государства находится избранный и признанный всеми сословиями царь, феодальные отношения почти не претерпели изменений, т. е. восстановлен нарушенный в “Смутное время”, о чем немало скорбит в “Повести…
Автор не расходится с современниками в оценке многолетних губительных для страны потрясений. Это видно из полного заглавия “Повести…” и из ее содержания. Но окончательный итог переосмысливается им, и в связи с этим выдвигаются на первый план получающие иную интерпретацию события и освещаемые иным светом фигуры, которым в других произведениях не придается большого значения.
Особое звучание событий, описываемых в “Повести…”, связано с тем, что они представляются автору значительными не просто сами по себе, но потому, что в них всегда решающую роль играют смольняне. “Повесть…” - это рассказ о победах смольнян. Замысел автора, как уже говорилось, в том и состоял, чтобы показать чрезвычайные заслуги смоленского дворянства перед русским самодержавием.
Некоторые описанные в “Повести…” события не оказывали прямого влияния на судьбу смольнян, как, например, рассказ о нарушении слова, данного Мариной Мнишек и ее отцом Василию Шуйскому, и об их уходе к Лжедимитрию II. Однако в “Повести…” нет ни одного события, которое бы имело значение только само по себе, безотносительно ко всему повествованию. Каждое из них присутствует в “Повести…” лишь постольку, поскольку объясняет ситуацию и дальнейший ход событий, в которых смольняне уже непосредственно участвуют. Так, например, коротенькое и отрывочное, без всякой, казалось бы, связи с предшествующим и последующим повествованием, упоминание о первом ополчении оказывается необходимым, так как помогает освещению сложной обстановки под Москвой, создавшейся там после прихода рати князя Дмитрия Михайловича Пожарского.
Повышенной торжественностью тона, которая достигается за счет применения книжных средств выразительности, и смысловой законченностью выделяется в “Повести…” сообщение о приходе смольнян в Нижний Новгород. Этот отрывок имеет очень большое значение с точки зрения идейного содержания “Повести…”. Здесь излагается история возникновения второго ополчения. Как и другие писатели эпохи “Смуты”, автор “Повести…” инициатором народного движения называет Козьму Минина, обратившегося к землякам с призывом начать борьбу с интервентами.
Однако смысл речи Козьмы Минина и соответственно суть этого отрывка состоят в том, что выход из тяжелого положения остается только один - призвать в Нижний Новгород смольнян. Последовательность событий в “Повести…,” такова: призыв Минина прозвучал именно потому, что смольняне появились близ Нижнего Новгорода и Минин знал об их выдающихся воинских качествах.
Описание встречи горожанами смоленских воинов-дворян в “Повести…” не менее торжественно, чем традиционные для древнерусской литературы описания подобных ситуаций применительно к высшим иерархам церкви и самым высокопоставленным светским людям. Нижегородцы вышли за город и встретили смольнян “…со многою честию - честными иконами и со всем собором Нижнева Нова града…”, “…со многою радостию и со слезами…” (л. 49). Горожане произносят речь, в которой выражают полную уверенность в своем будущем после прихода смольнян.
Весь дальнейший рассказ о Нижегородском ополчении, за исключением сообщения о призвании князя Дмитрия Пожарского, лишен книжной торжественности, признаков “высокого” стиля. Он передан сдержанным тоном с ощутимыми элементами деловой письменности. Гиперболизированное изображение чувств нижегородцев, торжественный книжный язык объясняются тем, что автор стремился как можно сильнее подчеркнуть значение прихода смольнян в Нижний Новгород. Люди, которым в “Повести…” уделено наибольшее внимание, во всех произведениях послесмутного времени тоже охарактеризованы самым похвальным образом, однако в “Повести…” их прославление приобретает панегиричеекий характер именно потому, что победы смольнян были одержаны под их руководством.
Наиболее ярко в “Повести…” представлены образы князя М. В. Скопина-Шуйского, царя Василия Шуйского и Козьмы Минина. Если первые два носят схематический характер, воплощая исключительно идеальные свойства, то образ Козьмы Минина имеет явные признаки реалистического изображения. Наряду с идеальными качествами - “благолюбив и добросмыслен” (л. 48), “Московскаго государства о очищении велие попечение имуща” (л. 49 об.) - указаны такие черты его характера, которые нельзя отнести к идеальным, но которые помогают ему успешно выполнять свое “попечение” и потому вызывают одобрение автора. Его забота о собирании средств для ополчения не всегда встречает положительный отклик у населения, поэтому ему приходится принимать крутые меры.
В одном случае он велит “руце отсещи” уклоняющимся от установленных взносов, в другом его “жестость” проявляется в том, что он приказывает конфисковать все их имущество.
Реалистические элементы образа Козьмы Минина делают эту фигуру правдоподобной, жизненной. Еще больше оживляет образ рассказ о действиях Козьмы Минина в различных ситуациях: инициатор создания ополчения, он обращается с речью о призвании смольнян к нижегородцам; встречает приветливо смоленское воинство; делит его на три статьи и раздает жалованье; в каждом городе на пути следования ополчения лично занимается сбором средств; наконец, успешными уговорами казаков решает судьбу сражения под Москвой. Внимание к различным проявлениям человеческого характера, элементы “реалистического видения”, как уже говорилось, были свойственны литературе начала XVII в. Оригинальность автора “Повести…” состоит в том, что новый подход к изображению человека у него проявился не в характеристике царей, как у других писателей, [14] а в описании простого посадского человека. Этот факт находит объяснение в том, что деятельность Козьмы Минина, имевшая особое значение для бездомных смольнян, которых он призвал в Нижний Новгород и обеспечил всем необходимым, была хорошо известна автору. С другой стороны, такая интерпретация именно образа Козьмы Минина не нарушала цельности идейных и эстетических представлений автора. Простое происхождение и невысокое социальное положение Козьмы Минина не требовали обязательной условной идеализации, как образы царей Василия Шуйского и Михаила Романова и князя Скопина, в чьих характеристиках автор не хотел отойти от строгих этикетных канонов.
Оставаясь верным этим канонам, автор дает царю Василию Шуйскому характеристику, отличающуюся откровенной апологетикой. В этом отношении “Повесть…” выделяется среди других произведений о “Смуте”. Образ Василия Шуйского идеализирован сильнее, чем даже в “Повести 1606 г.”, написанной в его царствование доброжелательно настроенным к нему человеком.
В произведениях 1620-1630-х гг. вообще заметна более мягкая оценка царствования Василия Шуйского, чем это было свойственно литературе предыдущего периода. Официальное направление (“Рукопись Филарета”, “Новый летописец”) сглаживает противоречия неспокойного правления Василия Шуйского, изображая царя страдальцем за веру и народ. Наступает, по словам Е. Н. Кушевой, период “реабилитации памяти царя Шуйского”. [15]
Без официально признанного положительного отношения к Василию Шуйскому вряд ли было возможно проявление столь откровенных симпатий и в “Повести…”. Однако установившаяся в литературе 1620- 1630-х гг. оценка Василия Шуйского предполагает скорее отсутствие критики, чем панегирики этому царю, оправданные и обычные только по отношению к представителям новой династии.
Ответ на вопрос, почему мы встречаемся здесь именно с такой характеристикой Василия Шуйского, дает сам текст "Повести…". В ней настойчиво подчеркиваются взаимные симпатии смоленского дворянства и Василия Шуйского, которые возникли в условиях гражданской войны на основе верности смольнян именно этому царю. Смольняне оказали царю помощь в самые трудные моменты его царствования. И царь всякий раз “…смолян много жаловал и их службу и радение пред всеми похва-лял…” (л. 19 об.). Причина взаимной расположенности друг к другу смоленских дворян и Василия Шуйского отчетливо выражена в рассказе об увозе бывшего царя из-под Смоленска в Польшу. Обезоруженные смольняне наблюдали посадку Шуйского в судно, “…болшим плачем рвущеся, понеже бо он, государь, изо всех градов смольяном любяше за их многие службы и радение” (л. 42 об.-43). Для автора “Повести…” нет принципиальной разницы между Шуйским и Михаилом Федоровичем.
Для него не имеет значения, кто именно занимает престол, лишь бы это был царь, который удовлетворяет требованиям смоленского дворянства.
Сходным образом понимается автором “Повести…” патриотический долг. Вся “Повесть…” проникнута высоким патриотическим духом. Патриотизм автора проявляется и в сетованиях о трудностях, выпавших на долю страны, и в радости по поводу больших и малых побед, одержанных в сражениях с противником. Однако его патриотизм имеет особое преломление. Хотя он искренне и не в меньшей мере, чем авторы остальных произведений о “Смуте”, озабочен судьбами всей страны, выражает он патриотизм своего сословия, патриотизм дворянский. Он видит свой патриотический долг в том, чтобы защищать Россию самодержавную от любых посягательств, независимо от того, кто выступает противником царя. Однако в эти годы далеко не все дворяне были готовы поддерживать любого царя. Патриотизм автора “Повести…” особый - это патриотизм смоленского дворянства, одного из самых богатых и отличаемых царями, потому и наиболее верных отрядов русского дворянства. С точки зрения смоленского дворянина, все русские монархи, начиная с Василия III, отвоевавшего Смоленск у польского короля, одинаково хороши, поскольку “…той град Смоленск исперва пред всеми грады многою честию почтен бяше”, а “воины града Смоленска от государя в велицей чести и славе бываше…” (л. 46 об.). У смольнян, по мнению автора “Повести…”, не было оснований быть недовольными русскими царями.
Представления о самодержавии, полностью соответствовавшие дворянской идеологии XVI в. и преломленные через призму смоленского патриотизма, симпатии смоленских дворян к этому царю, наконец, литературные традиции, в которых отразились традиции идейные, привели к тому, что автор “Повести…” нашел возможным охарактеризовать Василия Шуйского с не меньшей эмоциональностью и так же положительно, как и первого представителя новой династии, в царствование которого была написана “Повесть…”.
Хронологические границы повествования строго подчинены главной задаче автора. Они охватывают период, в котором заслуги смольнян были очевидными и бесспорными в глазах современников. Этим объясняется необычное для литературы о “Смутном времени” начало “Повести…”. За исключением “Новой повести о преславном российском царстве”, исторические повести о “Смуте” начинаются издалека, со времени Ивана Грозного. “Повесть…” же начинается с царствования Василия Шуйского, причем с известия о критическом положении царя в осажденной И. И. Болотниковым Москве, полученного в Смоленске. Такое начало позволяло автору сразу же представить смольнян спасителями Московского государства, поскольку в его понимании восставшие крестьянские массы ничем не отличались от внешнего врага.
Заканчивается “Повесть…”, как и многие другие произведения в “Смуте”, описанной в панегирическом стиле картиной возвращения из плена Филарета и установления порядка в стране. Однако перед этим находится подробный рассказ об упорной борьбе за возвращение Смоленска, отсутствующий в других произведениях. В “Повести…” этот рассказ имеет особый смысл. “Повесть…” - это не только история в память “предъидущим родам”. Хотя события “Смуты” уже миновали, “Повесть…” не теряет злободневности, ибо в отличие от других произведений этого периода в ней затронуты актуальные для ее героев проблемы: Смоленск не возвращен и за него идет борьба; следовательно, смоленские дворяне все еще остаются бездомными. Явное желание автора “Повести…” подчеркнуть заслуги смольнян имеет практический смысл: обратить внимание на заслуженных воинов, которые должны получить достойную награду за их подвиги. О том, что далеко не все из них были удовлетворены царскими пожалованиями, свидетельствуют челобитные смоленского сына боярского Дмитрия Дернова, который даже в 1648 г. напоминал, что он “…был на всей службе в Московском приходе, и под Калугою з бояры, и под Тулою с царем и великим князем Василием Ивановичем всеа Русии, и во Брянской осаде з боярином со князем Михаилом Федоровичем Кашиным и з боярином Михаилом Васильевичем Шуйским, на всей службе с боярином на боях на всех был, и прежним государем служил, и тебе, государю, на всех боях бился”, и жаловался, что вместо установленного еще до польской интервенции поместного оклада в шестьсот четвертей ему “… было… дано триста пятьдесят четвертей”, в то время как его товарищи получили полный оклад. [16]
Интересы смольнян всегда ставятся в “Повести…” на первое место, но все же “Повесть…” - это еще один рассказ о “Смутном времени”, ибо в ней фигурирует множество людей и последовательно и довольно полно излагаются события протяженностью в двадцать лет, которые лежат в основе и всех других произведений о “Смуте”.
2
В своей работе над “Повестью о победах Московского государства” автор ее использовал три вида источников.
К первому виду относятся богатства собственной памяти автора (знание истории Смоленска, легенды о смоленских святых, личные наблюдения, сделанные во время Крестьянской войны и освобождения Москвы Скопиным-Шуйским и Нижегородским ополчением и т. д.) и сведения, полученные от земляков (знание в деталях истории осады Смоленска).
В литературе о “Смутном времени” широко используются документальные материалы. [17] “Повесть…” тоже отразила эту тенденцию. В ней явственно ощущаются следы разрядных записей, составляющих второй вид источников, к которым обращается автор “Повести…”.
К Разрядной книге он прибегает во всех случаях, когда изложение касается событий, которые автор сам не мог наблюдать. Примером этому служит рассказ о мерах, принятых правительством Михаила Романова при известии о движении королевича Владислава к Москве в 1618 г. Здесь описывается вся система обороны и называются воеводы, возглавлявшие полки в Волоколамске, Можайске и Калуге, подробно рассказывается о безуспешном штурме Владиславом Арбатских ворот Кремля, Все эти данные полностью соответствуют Разрядной книге. [18] Точно так же, на основе разрядных записей, излагаются в “Повести…” первые мероприятия царя Михаила Федоровича - борьба с Иваном Заруцким и военные действия под Смоленском.
К разрядным записям автор “Повести…” обращается и в тех случаях, когда он хотя и был сам участником событий, но в силу их размаха и большой длительности не мог знать многих деталей происходящего. Так он последовательно и правильно излагает всю историю борьбы с осажденным в Калуге, а затем в Туле Иваном Болотниковым, упоминая в этом рассказе о столкновениях, которые тогда происходили в других районах восстания и уверенно перечисляя всех воевод, руководивших царскими войсками, так же как и в рассказе о выступлении под Волхов против Лжедимитрия II. Именно обращением автора к разрядным записям объясняется та уверенность и точность в передаче фактов, имен, географических названий, которую обнаруживает “Повесть…”. Если при использовании разрядных записей появляется возможность подчеркнуть героизм и воинские доблести смольнян, автор не упускает такого случая. Например, рассказывая о походе смоленской рати к Торжку на соединение с князем М. В. Скопиным-Шуйским, автор старательно отмечает, какие города смольняне “очистили” от польских гарнизонов и кого из воевод “освободили” от осады. Весь поход описывается в строгом соответствии с разрядными записями, [19] но в “Повести…” рассказ приобретает панегирический характер за счет некоторой их переделки. Изменения, которым подверглись разрядные записи в “Повести…”, незначительны и заключаются иногда в их сокращении, а иногда в расширении за счет авторских добавлений. [20]
Третий вид источников представлен произведениями древнерусской литературы. Зависимость “Повести…” от этих произведений иллюстрирует прежде всего рассказ о молодом воеводе князе М. В. Скопине-Шуйском, занимающий центральное место в ней.
Появление обширного повествования о князе Скопине-Шуйском в “Повести…” вполне оправданно и объяснимо. Если исходить из ее содержания, можно заметить, что наибольшую активность смоленское дворянство за весь период “Смуты” проявило трижды: во время подавления восстания Болотникова, похода под руководством князя Скопина-Шуйского и при освобождении Москвы Нижегородским ополчением. Именно тогда были, по мнению автора, одержаны крупнейшие “победы”, о которых говорится в названии “Повести…”, причем две из них при непосредственном участии и смольнян, и князя. Автор старательно подчеркивает этот факт, сознавая, что заслуги смольнян делаются заметнее на фоне подвигов князя.
Кроме того, смерть единственного человека, способного возглавить освобождение страны от интервентов, повлекла за собой самые тяжелые последствия как для всей страны, так и для смольнян. Рассказ о князе в “Повести…” нужен был еще и для того, чтобы объяснить причины дальнейших мытарств смоленских дворян.
В соответствии с задачами произведения решена композиция повествования о Скопине-Шуйском. Весь рассказ о нем разбит на три части, соотнесенные между собой так, чтобы наилучшим образом продемонстрировать постоянные контакты князя со смольнянами и описать самые значительные его деяния.
Начинается этот рассказ с момента появления смольнян в осажденной Иваном Болотниковым Москве. В “Повести…” говорится, что, узнав об их приходе, князь сам явился к ним, и сразу же следует пышный панегирик Скопину-Шуйскому: “Той бо государев воевода князь Михаило Васильевич благочестив, и многосмыслен, и доброумен, и разсуден, и многою мудростию от бога одарен к ратному делу, стройством и храбростию и красотою, приветом и милостию ко всем сияя, яко милосердый отец и чадолюбивый” (л. 19 об.). Славословия князю в тот момент, когда он ничем еще не проявил себя, объясняются тем, что автор стремится с первого же момента показать близость смольнян к народному герою, под началом которого они одержали на следующий день первую из побед, и, следовательно, подчеркнуть воинскую доблесть смольнян, к которым этот герой проявил свое внимание. Фразой о разгроме “изменников и воров” Скопиным-Шуйским заканчивается первая часть повествования о князе.
Вторая часть полностью посвящена новгородскому периоду деятельности князя. В ней говорится о приходе “немцев”, которые появились в Новгороде исключительно благодаря необыкновенным личным качествам Скопина-Шуйского. Третья часть, самая пространная, начинается рассказом о присоединении смольнян к рати Скопина-Шуйского в Торжке и заканчивается описанием его неожиданной смерти.
Считать эти три отрывка частями единого повествования о князе позволяют не только указанные выше особенности идейного содержания “Повести…”, но и стилистическое единство отрывков. Характеристики князя во всех трех частях представляют собой панегирики, состоящие в основном из синонимических оценочных эпитетов и повторяющихся словосочетаний. Повествование о нем ведется в торжественно-приподнятом тоне.
Начиная с появления Скопина-Шуйского в Москве третья часть рассказа о нем в “Повести…” композиционно построена по схеме написанного около 1612 г. “Писания о преставлении и о погребении князя Михаила Васильевича Шуйского, рекомого Скопина”. [21] Сначала и в “Повести…”, и в “Писании…” следует рассказ об отравлении князя. Затем в “Повести…” “сердоболи” “…недоумевающеся, что сотворити, токмо от сердца рыдающе и скорбно плачуще” (л. 32 об.), подобно тому как в “Писании…” “весь двор его слез и горького вопля и кричания испол-нися”. [22] Так же как в “Писании…”, “врачеве… мнози… не возмогоша ему никоея помощи сотворити” (л. 32 об.). После краткого описания болезни рассказывается о дне смерти Скопина, приводятся плачи его матери и жены; как и в “Писании…”, в дом князя приходят безутешные царь и патриарх.
Как и в “Писании…”, равнодушным во время похорон не остается никто: “И не бысть такова человека, иже бы в то время не плакал и не рыдал о смерти его и о преставлении” (л. 36). После описания погребения в “Повести…”, как и в “Писании…”, снова идут плачи, и заканчивается сказание о Скопине авторским заключением, главной темой которого является тема осиротения страны; подобное заключение имеется и в “Писании…”.
Сохранена в “Повести…” не только общая структура “Писания…”. Почти не изменен по сравнению с “Писанием…” и состав действующих лиц. Все это говорит о том, что автору “Повести…” было известно “Писание…”, послужившее ему одним из источников. В то же время существенные отличия в содержании, лексике и фразеологии приводят к выводу о том, что рассказ о Скопине в “Повести…” по сравнению с “Писанием…” сильно переделан.
Различие рассказа о смерти и погребении Скопина в “Повести…” и в “Писании…” вытекает из их неодинакового функционального назначения. “Писание…” было отдельным самостоятельным произведением, рассказывающим только о смерти Скопина-Шуйского. В “Повести…” указанная тема, хотя она и имеет большое значение, подчинена задачам общего повествования. Этим объясняется отсутствие в ней родословия в духе Степенной книги и видения, которым заканчивается “Писание… ”, т. е. тех моментов, которые не имеют прямого отношения к содержанию рассказа о смерти и погребении.
Суть видения, воплощающего религиозное осмысление события, состояла в предсказании падения Василия Шуйского, которое должно былс последовать и последовало в результате смерти Скопина. В “Повести…” видение было ненужным, ибо мысль о смерти князя как о причине последующих бедствий страны как раз и раскрывается в дальнейшем повествовании.
Еще одно отличие “Повести…” и “Писания…” заключается в частичном изменении и в разном использовании изобразительных средств. В “Писании…” история отравления Скопина изложена частью повествовательно, а частью в виде сохранившей былинные черты народной песни. В “Повести…
Используя традиционную форму риторического отступления, автор “Повести…” нашел возможность показать причину ненависти к Скопину-Шуйскому со стороны бояр и добавить новые оттенки к идеализированному портрету князя. Скопин погиб как раз из-за своих высоких добродетелей, “…ни от кого себе пакости и злаго умышления чаяше”, ибо не за что было его ненавидеть - он был “милосердый и незлобивый”, никого не обидел, “…не высокоумием возношаяся, ни гордостию гордяся, но паче себе уничижаше…” (л. 32). Однако дьяволу удалось вложить в бояр “злоненавистную зависть” именно потому, что они не могли “…многие его чести видети и славы о нем слышати…”, “…видя его премудра, и многосмысленна, и разумна, и доброразумна, и силна, храбра и мужественна, и премногою красотою от бога всячески украшенна…” (л. 31 об.).
Скопин - один из главных героев “Повести…”; злоключения смоль-нян и всей страны последовали за его смертью. Автору необходимо было показать всю тяжесть и невосполнимость утраты, и он воспользовался формой плача-причети по умершему. [23] Эта форма, известная еще с XI в., хорошо разработанная в княжеских житиях и широко распространенная в древнерусской литературе, позволяла добиться наибольшей эмоциональной выразительности.
В обращении к плачам-причетям как художественному приему автор “Повести…” несомненно следует за “Писанием…”, но не слепо, а проявляя очевидную самостоятельность.
Некоторые моменты истории смерти и погребения Скопина, переданные в “Писании…” в авторском изложении, в “Повести…” приведены в виде плача, и, наоборот, то, что в “Писании…” содержится в плачах, в “Повести…” дается повествовательно. Например, скорбь “ратных людей” Скопина, выраженная в “Писании…” в плаче, в “Повести…” описана без использования этой художественной формы.
В “Писании…” образ прославленного полководца создается именно в плачах русских соратников князя, шведа Делагарди и народа. В “Повести…” идеализированная характеристика Скопина, многократно приводимая по разным поводам, вобрала в себя еще до рассказа о его кончине все детали портрета князя; в плачах же, где эта характеристика повторяется, ничего существенно нового не добавляется к сказанному раньше.
Заметные отличия в “Повести…” имеют плачи и сами по себе. В “Повести…” их больше (в ней нет имеющихся в “Писании…” плачей русских соратников князя и Делагарди, вместо них введены плачи Василия Шуйского, иноземцев и народа, но плачи матери и жены Скопина сохранены), они пространны и многословны, в “Писании…” же выглядят как краткие реплики. Плачи в “Повести…” лиричнее, чем в “Писании…”, для них характерно большее разнообразие выразительных средств.
Поделиться книгой: