Помоги проекту - поделись книгой:
Бот где собака зарыта! Вот в чем нуждается самое острое оружие партии!
Никто особо не возражал против моей темы «Особенности национального характера, быта и нравов англичан и их использование в оперативной работе», однако к какой науке ее приткнуть? Национальная психология в начале 70-х считалась буржуазной ересью, даже социология еще вызывала сомнения: не подменяют ли ею законы классовой борьбы? Что это еще за национальный характер, если совершенно ясно, что есть «нация богатых» и «нация бедных», — разве не так писал об Англии даже консерватор Дизраэли? Что скажет на это княгиня Марья Алексеевна — Высшая аттестационная комиссия (ВАК)? Однако если КГБ считал, что в интересах государственной безопасности целесообразно — вот он, канцелярит времени! — осваивать целину национального характера, то какой же профессор кислых щей из ВАК поднял бы голос против?
Тема меня захватила и уже не отпускала. Оказалось, что классики отступают от своей занудливо классовой догмы: Карл Маркс делал превосходный бифштекс из Пальмерстона и Гладстона, говоря о пробализме и лицемерии англичан, не отставал в характеристиках англичан и его друг Фридрих Энгельс, а верный ученик и продолжатель Дела Владимир Ильич написал даже отдельную статью об английской нелюбви к теории и постоянно стегал правящие классы за фарисейство, а рабочий класс за то, что он урывает со стола жалкие крохи, которые ему подбрасывает зажравшаяся английская буржуазия.
Ободренный моральной поддержкой классиков, я окунулся с головой в океан литературы об Англии. Кто только не писал об этой стране! И англичане, и иностранцы, даже те, кто пробыл в Англии лишь несколько часов. Одни исходили желчью, другие слюной восхищения, казалось, что в Англии скрывался раздражитель, подвигающий каждого наблюдателя обязательно высказаться.
И все с апломбом.
И поныне хочется снять шляпу перед очень многими, особенно, перед Оливером Голдсмитом[10], остроумно описавшим английские нравы XVII–XVIII веков от лица путешествующего китайца; перед культурологом Николасом Певзнером с его «Английскостью английского искусства»; перед блестящим Джоном Б. Пристли, который в «Английском юморе» и «Англичанах» субъективно и потому объективно взглянул на достоинства и недостатки своей нации; я жадно читаю об англичанах и до сих пор, из самых последних творений, пожалуй, наиболее примечательна книга «Англичане» телеведущего Джереми Паксмана, привнесшего в тему современный материал.
Из неанглийских книг достойны упоминания «Монологи об Англии» американского философа Сантаяны, хотя они сладковато-англофильские, и по-немецки фундаментальный труд профессора Айвона Блоха «Сексуальная жизнь в Англии», там, вопреки порнографическим ожиданиям, проглядывается генезис многих английских черт. Уже позднее, при написании этой книги, мне помог выдающийся историк Вадим Кожинов, много полезного дали замечания бывшего сотрудника ЦК Валериана Нестерова и моих коллег Юрия Кобаладзе и Виктора Кубекина, которые долго жили и трудились в Англии на благо английской социалистической революции.
Выписав сотни цитат и совершенно запутавшись в клубке противоречивых суждений, я неожиданно почувствовал в себе великого ученого, который обязан провести эксперименты в подтверждение своих теоретических выкладок. Почему бы не провести опросы англичан, и не посадить несколько человек на полиграф — так интеллигентно называли «детектор лжи», — и не засыпать подопытных кроликов вопросами? Вот тогда, краснея и бледнея, каждый из них обнажит свою «национальную душу», и я утру нос буржуазным фальсификаторам. Но где найти столько англичан? Кто пустит меня в Англию? Да и кто, даже русский, согласится добровольно сесть на полиграф?
Но все же я разработал анкету с перечислением всех особенностей национального характера англичан и начал проводить беседы с коллегами, имевшими счастье сталкиваться с «нацией лавочников». Коллеги морщили лбы и исполняли соло о собственных подвигах, их совершенно не волновали мои открытия, англичан они воспринимали по-разному, но на всякий случай проявляли чекистскую конспиративность и воздерживались от прямых оценок.
В те времена я иногда обращался за дружеским советом к Киму Филби, асу шпионажа, еще в 1963 году сбежавшему под угрозой ареста из Бейрута в Советский Союз и мирно жившему в небольшой квартире в Трехпрудном переулке. Там было легко и уютно, там стояли на полках великолепные фолианты от Эдуарда Гиббона и Энтони Троллопа до Грэма Грина, а жена Кима Руфина Ивановна потчевала нас отменными блюдами, вполне соответствующими скотчу «Джонни Уокер» с черной наклейкой.
Сам Ким Филби был типичнейшим англичанином старой закваски: юность в колониальной Индии (пробковые шлемы, белоснежные костюмы, стек, зажатый в руке и готовый обрушиться на спину непокорного раба), аристократические школа Вестминстер и Кембриджский университет, закрытые клубы на Пэлл-Мэлле (ожесточившийся Байрон назвал этот проспект «дорогой в ад», дай бог каждому такая дорожка!), высокие связи в кругах истеблишмента, работа в прославленной Сикрет Интеллидженс Сервис (a propos добавим, что на благо КГБ).
И сам облик Кима: обаятельное заикание, серый кардиган на плечах и темноватый галстук, пересеченный голубыми полосами, вельветовые штаны рыжего цвета, мягкие манеры, джентльменские уклончивость и сдержанность, суховатый юмор, бегущий подтекстом по речи, — просто живое воплощение английского национального характера…
Когда я сообщил Филби, что работаю над проблемой национального характера англичан, он воспринял это как тонкую шутку и добродушно хмыкнул. Увидев, что я до безумия серьезен (в голову приходит кот, сидящий на ящике с песочком), он окаменел и после продолжительного заикания с ужасом спросил:
— Майкл, а зачем все это надо?
— Как зачем?! Разве мы не должны знать психологию англичан и их традиции? — Я даже захлебнулся от переполнявшего меня пафоса. — Мы все время вращаемся в высоких кругах… Представьте, Ким, что сотрудник разведки попал на ужин к англичанам, за столом передают по кругу графин с портвейном, естественно португальским, а он по невежеству оставляет его рядом с собой… разве это не ужасно?
— Пожалуй, вы правы! — вздохнул Ким. — Сколько раз мне хотелось не передавать этот проклятый порт дальше по кругу!
Когда я показал ему анкету, он совсем изумился и устроил мне настоящий допрос: кому пришла в голову столь дикая идея? санкционировало ли это руководство КГБ? каким образом я планирую вести исследование и использовать его результаты? Если бы я не был уверен в честности Филби, то, наверное, решил бы, что он беспокоился за судьбу английских спецслужб, которых мои научные открытия могли превратить в послушных агнцев. Можно представить, что произошло бы с Англией, если бы каждый советский разведчик овладел моей беспроигрышной методикой вербовки англичан: тогда в агентов КГБ мы превратили бы всё население, включая королевскую семью!
Тем не менее Филби добросовестно ответил на все мои вопросы (правда, мы больше налегали на скотч) и, главное, разрешил ссылаться на его авторитет при защите диссертации — что могли вякнуть оппоненты при поддержке героя разведки?
Защита диссертации прошла без сучка без задоринки. Никто не стал скрещивать шпаги с «главным боссом» по Англии, тем более что я никому не мешал и уже оформлялся резидентом в Данию. После экзамена я пригласил профессора (естественно, полковника КГБ, считавшегося «мозговым трестом» нашего заведения) в солидный ресторан и закатил праздничный ужин. Там в порыве пьяной откровенности я признался ему, что Ильич, бесспорно, велик как политик, но как философ однобок, и вообще неприлично крыть чуть ли не матом епископа Беркли и разных махов и авенариусов. К моему ужасу, уже изрядно набравшийся профессор чуть не перевернул стол от возмущения и заорал на весь зал, что я ревизионист и мне не место в органах. Публика оборачивалась на его крики, прибежал перепуганный официант, но он продолжал размахивать руками и скандалить, пока я не влил в него очередную бутылку. К счастью, наутро он полностью забыл об инциденте и, икая, бормотал по телефону, что мы «хорошо посидели».
Так я стал ученым мужем и англоведом.
Потом наступило датское зарубежье, далекое от благородных наук, а в 1980 году после отставки я засел за почти безнадежное писание пьес и романов. Какое счастье, что мы не в силах предугадать свою судьбу! Разве я мог предвидеть, что рухнет и союз нерушимый республик свободных, и самая мудрая в мире партия — КПСС? Даже Нострадамус не разглядел бы в своём магическом кристалле туманного и беспредельного облака, именуемого российской демократией, и уж конечно, удивился бы концу холодной войны.
Осенью 1990 года мне повезло, и популярнейший из популярнейших «Огонёк» три месяца печатал мой роман «И ад следовал за ним…», где я в откровенных тонах поведал о похождениях резидента КГБ в Англии Алекса Уилки, который в конце концов угодил в английскую тюрьму. С этого времени я стал частым гостем в газетах и журналах, достаточно много писал об английских и советских шпионах, и снова в них брезжил туманный Альбион…
Не без влияния книг Грэма Грина, Сомерсета Моэма, Комптона Маккензи и Джона Ле Карре мое отношение к шпионажу претерпело дальнейшую эволюцию и стало скептически-философским. В конце концов, каждый из нас немного шпион. Жена ругает мужа за то, что он явился пьяным рано утром, и внимательно осматривает его пиджак в поисках женских волос — можно подумать, что нельзя напиться просто так. Муж тоже иногда вроде бы случайно снимает параллельную трубку, когда разговаривает по телефону жена, мог бы один раз поставить магнитофон, когда к жене приходит лучшая подруга — после этого если не произойдет развод, то желание подслушивать пропадет навсегда. А разве мы не шпионим-за своими детьми? С кем водится дочка и почему у нее бегают глаза после вечернего гуляния? От сына после катка пахло водкой, где он был на самом деле? Почему соседка по этажу плотно завешивает окна, и вообще, кто ее муж? И муж ли тот самый усатый в очках, который однажды позвонил по ошибке в вашу дверь? А еще раньше в дверь позвонил носатый бородач в кепке, — так кем же он ей доводится? Но главным в скепсисе стала бессмысленность шпионажа на фоне большой политики и непредсказуемой поступи Истории.
За какие, собственно, преступления меня выгнали из любимой Англии? Не королеве же я размозжил голову веджвудской вазой! Не задушил же я принца Чарльза за его тайные рандеву с Камиллой Шенд, ставшей в замужестве Паркер-Боулз?
В 1993 году после многозначительных затяжек англичане дали мне визу, и произошло возвращение блудного сына на Альбион. Я помнил Лондон круглых котелков и элегантных зонтов-тростей, очень строгий распорядок работы ресторанов, когда после трех уже не подавали ланч. Пабы не работали по воскресеньям, вином там не торговали, фунт состоял из 20 шиллингов, 21 шиллинг по старинке именовалися гинеей, порция скотча в пабе стоила 3 шиллинга, и вообще в стране были тогда совершенно иные цены[11]. Темнокожие встречались достаточно редко, больше индусы; я бывал в великолепных ресторанах «Пргонье» и «Монсеньор» — куда подевались эти заведения? Лондон поменял цвет.
Около пятидесяти лет назад 492 иммигранта-ямайца прибыли в Тилбери на пароходе, и это считалось не особенно значительным событием — ведь и раньше в стране хватало иммигрантов из бывших колоний. За тридцать с лишним лет выросли и включились в жизнь темнокожие и желтокожие граждане Великобритании, такие же полноправные, как их бледнолицые братья. Подумать только: в цитадели истеблишмента Форин-офисе из пяти тысяч общего числа служащих двести человек небелые!
Однажды я сидел за своим компьютером и писал что-то занудное о шпионах, эта тема уже была у меня в печенках, хотелось вырваться на широкие просторы и написать «Войну и мир» или нечто более грандиозное.
Но что? Иногда я вспоминал о своей диссертации, она с годами казалась всё фальшивей, хотя сама тема не переставала волновать.
До сих пор у меня не укладывается в голове, каким образом первобытный человек превратился в англичанина, римлянина или русского, как люди заговорили на разных языках? Жила себе была неприятная вонючая обезьянка (скорее всего, придуманная Ч. Дарвином[12]), затем в течение тягучих веков она превратилась в Большую Обезьяну, встала на ноги, привязала камень к палке, чтобы убивать других обезьян, и стала человекообразной. А вот как это нечесаное существо с тупой мордой вдруг обрело национальность? Почему одна обезьяна стала англичанином, а другая русским? Кто им ломал язык, чтобы они заговорили по-разному?
Тут я услышал веселый голосок:
Сначала я окаменел от этой арии — что это? кто это? Бреющийся сосед за стеной? Знаменитый сверчок на печи? А может (чем черт не шутит!), в квартире завелся домовой? Но чем больше я вслушивался в этот голосок, певший по-английски, тем яснее я чувствовал местный диалект. Нет, это были не гэльский, не валлийский и не ирландский — я никогда бы не решился назвать диалектами эти мощные языки! — эврика! наконец я уловил: это самый настоящий чеширский акцент. Что это за парень из графства Чешир? Имеет ли он отношение к знаменитому пабу «Старый чеширский сыр», что благополучно стоит на Флит-стрит, недалеко от Трафальгарской площади, там я не раз охмурял за пивом вожделенных консерваторов.
Я внимательно оглядел кабинет. Вдруг прямо над гравюрой с людоедом, глодающим кости (именно подобные произведения искусства грели мое доброе сердце), появилось молочное облачко, очень напоминавшее кусок лондонского смога. Оно медленно разрасталось, пока не превратилось в растянутую до ушей улыбку, правда, сами уши отсутствовали, однако они предполагались — разве можно растягивать улыбку, если нет ушей? Что же это за абстрактная улыбка? В свое время в графстве Чешир круглым сырам придавали вид улыбающейся кошачьей морды, кроме того, над пабами в этом графстве один подгулявший маляр любил рисовать ухмыляющихся львов.
Боже, так это Чеширский Кот! Самый загадочный персонаж «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла, который, кстати, родился в Чешире и почти всю жизнь преподавал математику в колледже Крайст-Чёрч Оксфордского университета. Улыбка постепенно обросла носом, усами и головой — Чеширский Кот вполне пристойно спустился на стул и потянулся.
— Почему бы нам с тобой не погулять по англичанам? — спросил он, помахав хвостом.
— Разве по ним можно гулять?
— А почему бы и нет? Если можно гулять по мостовой, по траве и даже по трубе, то почему нельзя совершить променад по англичанам? Чем они хуже травы? Как пела черепаха Квази: «Не робей, моя улитка, и пойдем со мной плясать!» Подумай: ты так долго шпионил в Англии, так много накопил разных полезных знаний, ты даже что-то о ней накропал своим лживым пером… Но ведь всё это полетит к чертовой матери, когда ты протянешь ноги!
Аргумент был сильным: действительно, ужасно сгинуть и ничего не оставить человечеству.
— Заодно напишешь и обо мне! — добавил Кот. — Ведь доктор Чарльз Лютвидж Доджсон — таково настоящее имя Кэрролла — даже не упомянул обо мне в первом варианте книги, чем я ему не угодил? Скорее всего, я вылетел у него из головы, как вылетел из трубы мой друг ящер Билл. Пришлось мне самому напомнить о себе разговорчивому декану, ведь он был рассеян и по уши влюблен в десятилетнюю Алису Лидделл, ей и её двум сестрицам он и нёс белиберду, составившую потом его шедевры. Если честно, Кэрролл был самым настоящим педофилом, и дай ему волю, он соблазнил бы всех девственниц в Оксфорде и его пригородах. Не случайно папаша Алисы, ректор колледжа Крайст-Чёрч доктор Лидделл заимел на него зуб. А что Алиса? Из милой девчурки она превратилась в мрачноватую девочку, а с годами стала толстой пошлой бабёнкой, не упускавшей случая, чтобы подзаработать на выдуманных воспоминаниях о Кэрролле…
Я никак не мог привыкнуть к постоянной, нахальной улыбке Кота, к седоватым усикам, которые топорщились над ней, все это наводило на мысль, что Кот смеется надо мной и несет всякую чепуху.
— Почему ты все время улыбаешься? — спросил я. — По-моему, это не очень вежливо. Все-таки ты чеширский джентльмен…
— Твой взгляд на мир поверхностен, как и у большинства людей, особенно из твоего ведомства. Спокойно подумай над следующим: каждый из нас, смертных, трубит обо всем, будучи глубоко уверенным в своей правоте. Особенно это касается великих мира сего из любых сфер. Политикам кажется, что они привели свои народы к счастью, ученые медики тешат себя иллюзией, что могут излечить любые болезни, а писатели думают, что народ рыдает над их строчками. Вот я и улыбаюсь постоянно, чтобы никто никогда не думал, что способен подменить Бога и обрести Истину. Увы, сколько людей, столько и истин, совсем непохожих на Истину, я улыбаюсь, чтобы люди стыдились своей самоуверенности и сомневались в своих словах и поступках. Кстати, меня порадовало твое замешательство, когда я предложил тебе прогуляться по англичанам…
Почему бы действительно не прогуляться по англичанам, да ещё в такой приятной компании? Пугали масштабы темы, чудилась рукопись толщиной в вековой дуб, и перед глазами стояла булгаковская старушка Настасья Ивановна из Леонтьевского переулка, охладившая пыл автора, когда он принес свое сочинение на суд мэтру Ивану Васильевичу.
«— Леонтий Сергеевич, — отозвался Иван Васильевич, — пьесу мне принёс.
— Чью пьесу? — спросил старушка, глядя на меня печальными глазами.
— Леонтий Сергеевич сам сочинил пьесу!
— А зачем? — тревожно спросила Настасья Ивановна.
— Как зачем?.. Гм… гм…
— Разве уж и пьес не стало? — ласково-укоризненно спросила Настасья Ивановна. — Зачем же вам тревожиться сочинять?»
Но я сочинил.
Не обойтись без нескольких пояснений.
Официальное название страны Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии появилось лишь в 1922 году, после превращения южной части Ирландии в республику, независимую от Великобритании. Северная часть Ольстер — до сих пор арена острых схваток между протестантами и католиками, недавно ему предоставили автономию, но потом опять ввели прямое правление.
Так что речь не идёт о честных ирландцах, которые разорвут вас на части, если узнают, что попали в «английский национальный характер», народ они добрый, но слишком горячий. Я до сих пор помню, как меня чуть не вышибли из дублинского паба за то, что я имел неосторожность назвать Джонатана Свифта, Бернарда Шоу, Оскара Уайльда, Джеймса Джойса и Самуэля Беккета английскими писателями… ведь это истинно ирландские гении!
Не будем трогать и шотландцев, в конце концов, вся история британских островов — это переход власти из рук шотландских в руки английских королей, и кому, по сути дела, принадлежат острова, остается открытым вопросом. Шотландия официально стала частью английской короны в 1707 году, но ныне развивается и ширится движение за отделение Шотландии от Великобритании, и уважаемый Шон Коннери, так успешно бившийся с КГБ в роли Джеймса Бонда, придуманного бывшим разведчиком (и пьянчугой), шотландцем Яном Флемингом, вносит в это движение посильную лепту. Сейчас функционирует независимый шотландский парламент, а что будет дальше — знает лишь Небо.
С валлийцами проще, но тоже сложно. Хотя они давным-давно интегрировались в Великобританию, но хорошо помнят древние времена, когда на острове задавали тон их предки-кельты. (Кстати, ирландцы и шотландцы тоже кельты, правда, северные, что сути дела не меняет.) В Уэльсе тоже своя Ассамблея и свои амбиции, они тоже возмущаются, если их причисляют к англичанам. Пока что всех устраивает определение «британцы», но как долго это продлится?
Второе пояснение для тех, кто не изучал законы диалектики по четвертой главе «Истории ВКП(б)», написанной лично тов. Сталиным.
Всё в мире меняется, ничто не вечно под луною, в том числе и национальный характер. Меняется медленно, из века в век, но, конечно, не так радикально, как история. Кровавые английские короли даже при большом желании не напоминают нынешних монархов, бродяги из пьес Шекспира и жизнелюбы вроде Фальстафа серьезно отличаются от современных бомжей, вещающих с самодельных подиумов в Гайд-парке. Не удивлюсь, если через сто лет англичане, перемешавшись с англичанами-иммигрантами, станут похожими на Отелло и превратятся в ревнивых, благородных мавров.
Третье пояснение уже из области теории относительности (как говорят, «хохма Эйнштейна»),
Какие бы черты национального характера ни выплыли на свет, моментально возникает вопрос: по сравнению с кем? Скажем, англичане лицемерны. Но любой турок или араб разыграет комедию фарисейства, которая и не снилась лицемерному сквайру. Сдержанность англичан покажется разболтанностью угрюмому финну, а английский практицизм изумит прытких американских бизнесменов своей беспомощностью. Нечего и говорить, как будет плеваться педантичный немец, услышав о точности англичан. Таким образом, любая черта национального характера относительна и познается лишь в сравнении.
Четвертое пояснение связано с предыдущим: следует помнить, из чьих уст вылетела птичка. Англичанин об англичанах — это одно, ирландец, настрадавшийся от англичан, — другое, американец, уже давно оторванный от Англии и создавший свою цивилизацию, — третье, русский увидит в англичанине четвертое, а друг степей калмык пятое. Каждый смотрит со своей национальной колокольни, выглядывает из своего национального характера.
И last not least.
Национальный характер — лишь бойкая увертюра к сложной симфонии, которой является личность, каждого из нас невозможно вогнать в научную матрицу, все мы неповторимы и сугубо индивидуальны.
Вывод прост: не надо ничего абсолютизировать, древо жизни непокорно и вечно, оно неподвластно догме. И не надо относиться к себе и своим научным изысканиям излишне серьезно (тут у меня всегда под рукой Улыбка Чеширского Кота), не успеешь оглянуться, и геометр Лобачевский заменит геометра Евклида, а на них обоих поставит крест математик Эйнштейн. А тут еще клонирование…
Чем глубже я изучал англичан, тем больше думал о русских.
До наших великих потрясений мне и в голову не приходило фантастическое сходство судеб наших народов. Англичане были основными строителями Британской империи, в которую входило почти полмира. Империя распалась и превратилась в Содружество, где каждый рулит по-своему.
Российская империя пошатнулась во время большевистской революции, но устояла, укрепилась и после Второй мировой войны добавила к себе Восточную Европу. Перестройка, внезапный распад СССР, появление СНГ, не менее аморфного, чем Содружество.
Конечно, это были разные империи.
Наша экспансия распространялась на соседние государства и земли, у русских императоров хватало осторожности, чтобы не залезать слишком далеко, и без этого Александр I считал, что «пространство — это бич России». Английская экспансия была глобальной и более агрессивной. Хватало и крови, но без крови империи не строятся. Англичане и русские столько вложили в свои колонии, столько там отстроили, что до сих пор тамошние жители, если они не чокнулись на слепом национализме, со вздохом вспоминают кусочки прошлой жизни.
Англичане давно возятся с Ирландией, у нас появились Чечня и терроризм, намного превосходящий ирландский. Совсем недавно в маленьком Зимбабве возмущенные чернокожие начали громить белых английских фермеров, чья беда лишь в их цвете кожи и относительном процветании. А разве нет сходства, что русских, как и англичан, почти во всех бывших республиках начали называть оккупантами? Ну ладно прибалтийцы, а то и украинцы, и казахи, и узбеки, и все кому не лень! Можно начать и со времен Рюрика, можно взять любую страну, и тогда все народы станут оккупантами…
Другое сходство английской и русской судеб: в маленькой Великобритании ирландцы, шотландцы и валлийцы имеют автономии разной степени независимости, тенденция к утверждению национальной самобытности возрастает. А англичане? Кто-нибудь слышал об английской республике? Народ, скрепивший Великобританию и всю Британскую империю, не имеет никакого статуса. Как и русские. Мы, подобно англичанам, — везде и нигде. Никогда не имели своего собственного угла. В постоянном страхе, что если мы создадим собственную республику (или царство), то моментально от нас убегут Башкирия, Татарстан, весь Северный Кавказ, Мордовия и Коми (обязательно сдуру убегут!). Попробуйте заговорить в Великобритании о независимости англичан: тут же поднимется вой, мол, произойдет разрыв с Шотландией и Уэльсом, не говоря уже о Северной Ирландии.
Национальным праздником англичан считается 23 апреля — праздник святого Георгия. Но ведь он и наш святой, это и московский покровитель, правда, раньше его затмевало рождение Ленина 22 апреля, но всё же 23 апреля наш общий день, хотя несколько подмоченный рождением Адольфа Гитлера (но Бог милостив и уравновесил зло рождением Уильяма Шекспира и Владимира Набокова). «Есть вещи на свете, мой друг Горацио, что недоступны нашим мудрецам…» — писал Шекспир.
Английский консерватор — член парламента говорит: «Посмотрите на французов, у них такие же большие проблемы, как и у нас. Но они знают, кто они такие, даже если не знают, куда идут. Мы даже уже не знаем, кто мы такие». Не о русских ли это? Неужели об англичанах? Любой русский, услышав это, скептически усмехнется, — ведь именно Англию принято считать образцовой страной, новая номенклатура даже посылает туда на учение своих детишек.
Еще одно небезынтересное сходство: в стабильной Англии не утихают бурные споры между традиционалистами и либералами, по-нашему — патриотами и демократами. Разумеется, либералы постоянно вылезают со своими реформами, словно у них шило в хвосте, ратуют за теснейший союз с США и всей Европой, шумят, что Великобритания увязла в обветшалых традициях, не вписывается в мировой прогресс. Они даже требуют упразднить самое святое — монархию! Еще в 1959 году главный идеолог либерализма, лейборист правого толка Рой Дженкинс[13] призывал отменить казнь через повешение, реформировать цензуру, изменить порядок и время работы пабов и торговых точек по воскресным дням, смягчить или отменить законы об абортах, разводах и гомосексуализме.
Вода камень точит, и многие либеральные планы сбылись. Но это далось с трудом: ведь не дремлют английские патриоты и беспощадно лупят по рукам. «Остановитесь, масоны и враги Альбиона! — кричат они. — Куда несутся ваши безумные кони? Как прекрасно было старое, доброе время, когда не валяли в грязи мораль и верили в Бога, Империю, Содружество, Честность и Порядочность. Что вы принесли своими нововведениями? Разгул секса и наркомании, всеобщую продажность, нигилизм, узаконенные педерастию и лесбианство! А началось вроде бы с пустяков, с отмены цензуры на «порнографический» роман Д. Лоуренса «Любовник леди Чэттерлей», с культа американской звезды Элвиса Пресли и размещения в Англии американских солдат, с пособий для незаконных детей и других социальных благ, развративших народ и укрепивших всеобщую безответственность. Телевидение коверкает английские души, — продолжают патриоты, — наплыв иммигрантов и их британский статус ставят под вопрос существование самой английской нации. Заменить могучий фунт стерлингов на жалкое евро? Перейти на правостороннее движение? Отменить дюймы и ярды? Раствориться в европейском конгломерате и жить под диктовку тупых чиновников из Брюсселя? Мало вам запрета на английскую говядину?!»
Никогда!!!
И тут Англия и Россия — близнецы.
Уже слышу возмущенный глас: да уймись ты, гнилой западник, англофил дерьмовый!
Я люблю Англию, но после месяца в Англии уже скучаю по России. После года в России мне хочется хоть краем глаза взглянуть на мой Альбион.
Мой Альбион.
Англофил так англофил.
Всё-таки это намного лучше, чем педофил или некрофил.
— Пора нам идти! — прервал мои рассуждения Чеширский Кот и призывно помахал пушистым хвостом.
— Да, да! — вскричал я. — Познать Истину об англичанах, разве это не дерзко? Разве это не придаст нашим жизням новый, глубокий смысл?
— Помнишь «Охоту на Снарка» моего создателя?[14] Хорошая там собралась компашка: Балабон, Билетер, Барахольщик, Банкир, отставной козы Барабанщик и кое-кто еще.
— А что такое Снарк? Или кто это такой? — спросил я.
— Ты хочешь разгадать загадку, не затратив никаких усилий? — сощурился Кот. — Может, ты мне сразу ответишь, что же такое англичане? Так в путь же, друг мой, вперед к Великой Цели, оставим сомнения и малодушие, недостойные джентльменов!
Загадки англо-саксонской души
— Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?
— А куда ты хочешь попасть? — ответил Кот.
— Мне все равно… — сказала Алиса.
— Тогда все равно, куда и идти, — заметил Кот.
— …только бы попасть куда-нибудь, — пояснила Алиса.
— Куда-нибудь ты обязательно попадешь, — сказал Кот. — Нужно только достаточно долго идти.
Ад или рай?
Но мы не сразу пошли, мы уселись у камина, в котором потрескивали поленья. Кот держал в лапе фарфоровое блюдце с изображением розово-каменного готического собора в Честере, главном городе графства Чешир, и прихлёбывал оттуда молоко, а я на английский манер сначала наливал молоко в чашечку, а затем добавлял туда крепкий и пахучий «Эрл Грей». Настроение у меня было не только туристическое (ведь предстояло утомительное топанье по англичанам), но и академическое — не бродить же по англичанам просто так, без научно-теоретических попыток глубоко проникнуть в их таинственные души?
— Нет никакой науки об английском национальном характере! — мяукал Кот, облизываясь. — Всё это химера, выдуманная шарлатанами для выбивания зарплаты, грантов и прочего из наивных дураков! И вообще слишком много развелось разных наук! Зачем они нужны?
— Как это нет науки об англичанах, если существуют англичане? — возражал я. — Представь себе русских без русской идеи, евреев без еврейского вопроса или сердце без кардиологии.
— Ты когда-нибудь пробовал национальный характер на зуб или на ощупь? Молоко в моём блюдце прекрасно распознаётся языком…
О, эти чеширские коты, отравленные английским эмпиризмом! Они долго принюхиваются даже к кусочку мяса, подозревая, наверное, что это муляж.
— Но позволь, разве возможно держать в руках понятия вроде «пространства» или «времени»? — возмущался я. — Но ведь они существуют! Или ты, подобно епископу Беркли и модному писателю Пелевину, — заблудший солипсист и считаешь, что мир вокруг нас лишь миф или сон?
Кот в ответ поднял лапу и стал умывать свою неизменную улыбку, намекая на то, что и я — лишь жалкий фантом в его зелёных глазах.
Поделиться книгой: