Помоги проекту - поделись книгой:
Рядом с рамапитеком почивал на лаврах «недостающего звена» сивапитек. Сивапитек был приматом, обитавшим в эпоху миоцена, самые старые его находки датируются 17 млн лет, а самые поздние – 8 млн лет. Его останки, равно как и останки близкого к нему рамапитека, нашли на холмах Сивалик в Северном Пакистане. Затем другие останки сивапитека обнаруживали в Турции, Китае, Греции, Кении. Это существо также было невелико по размеру, и, возможно, даже сивапитек и рамапитек представляли собой один и тот же вид.
Долгое время либо сивапитека, либо рамапитека называли «первым шагом от обезьяны к человеку», считая, что именно с существ, подобных им, и разделились дороги человека и обезьяны.
В общем, как всегда, сначала все складывалось очень успешно. Теоретически получалось, что разделение на ветвь обезьян и ветвь людей произошло где-то в Азии, предположительно в районе Индии и Китая, а рамапитек и сивапитек являют собой остатки того загадочного поколения гоминидов, которое пошло по пути очеловечивания.
Чуть позже оказалось, что теоретические построения в какой уже раз подводят исследователей – теория оказалась в корне неверна, а рамапитек в качестве «последней обезьяны и первого человека» был буквально «притянут за уши». Первый удар по первенству рамапитека был нанесен биохимиком Аланом Уилсоном и антропологом Винсентом Саричем, которые в Университете Калифорнии в Беркли провели ряд интересных опытов. Они сравнили молекулярную структуру альбуминов (протеинов крови, простых глобулярных белков, содержащихся в сыворотке крови) разных видов животных. И этот анализ дал неожиданный результат: отделение человека от линии обезьян должно было произойти значительно позже, чем жил рамапитек, приблизительно 6–8 млн лет назад.
Результаты анализа шокировали многих антропологов – с новым, столь древним предком человека очень не хотелось расставаться, к тому же он так хорошо вписывался во все теоретические построения. Но новые биохимические опыты, а также новые костные находки раз за разом показывали – рамапитек не имеет отношения к человеку. Наконец, в 1976 г. Дэвид Пилбом неподалеку от места первых находок обнаруживает новые останки рамапитека, в том числе и хорошо сохранившуюся челюсть. Особое внимание он обращает на строение челюсти и зубов, который у человека и обезьяны имеют явные различия. К своему разочарованию, он явственно видит заостренную челюсть в форме «V», что характерно для обезьян (у человека челюсть округлена). Проявив немалое научное мужество и честность, он открыто признает: все его предыдущие построения были ошибочны, рамапитек не имеет никакого отношения к предкам человека.
В 80-х гг. ХХ в. пришлось признать, что ни сивапитек, ни рамапитек никакого прямого отношения к человеку не имеют и что они являются прямыми предками орангутана. Когда-то, около 13 млн лет назад, они откололись от центральной линии африканских обезьян – шимпанзе и горилл, которые дальше пошли своим путем.
Рамапитек оказался все же обезьяной, равно как и его сородич сивапитек. Место «недостающего звена» оказалось вновь вакантным.
Никто никуда не эволюционирует
В своем одиночестве человек не одинок
«Недостающее звено», несмотря на многочисленные находки и ископаемые останки, до сих пор не обнаружено. Более того, нет реальных перспектив того, что оно вообще может быть обнаружено. Наверняка мы не там ищем. Либо не так. Что-то нарушено в логике поиска. Рассуждая об эволюционном развитии человека, мы не перестаем замечать многочисленные «разрывы» в общей ткани. Безусловная и самая очевидная пропасть зияет между человеком и обезьяной, и сколько бы сегодня ни обнаруживалось останков первобытных гоминидов, ни один из них (или все вместе) не могут перекинуть мост через эту пропасть. Более того, создается впечатление, что таких «мостов» было несколько, но ни один из них не доходит до противоположного берега. Сегодня уже известно, что многие типы, которые, как предполагалось раньше, вышли один из другого, на самом деле развивались параллельно друг другу: Человек умелый и Человек прямоходящий, неандерталец и кроманьонец и т. д.
К сегодняшнему дню обнаружены сотни ископаемых останков гоминидов, но при этом парадоксальным образом из них невозможно сформировать единую картину развития человека. Более того, в определенной мере все это свидетельствует как раз об обратном – об отсутствии единого пути развития, о многочисленных и ничем не объяснимых разрывах в эволюции, если вообще допустить таковую. Да и находок на самом деле ошеломляюще мало, что в корне противоречит теории многочисленных мутаций и вымираний тысяч видов как «тупиковых ветвей» и «отработанного материала». Знаменитый палеоантрополог, один из первооткрывателей австралопитека Ричард Лики точно подметил: «Если вы приведете неглупого ученого из другой области и продемонстрируете ему те скудные находки, которые мы добыли, он, очевидно, скажет: «Забудьте об этом. С этим продолжать работу невозможно». Однако ни Дэвид Пилбом, ни другие ученые, вовлеченные в поиски истоков человечества, не приняли бы этого предложения, хотя, конечно же, мы целиком осознаем опасность делать какие-то выводы из столь неполных находок» [255].
Но только ли в случае человека невозможно реконструировать его эволюционное древо? Ответ на этот вопрос может прояснить, насколько точно мы выстроили логику поисков. Разве может так случиться в живой природе, что не найдены только переходные звенья между обезьяноподобными предками и самим человеком, в то время как для других видов такие переходные формы существуют?
Оказывается, что пропасть между человеком и обезьяной далеко не единственная на предполагаемом пути эволюции. Например, так и не найдены останки тех существ, которые могли бы связывать млекопитающих и остальных животных, теоретически живших до них. Более того, существуют огромные различия в строении между, например, млекопитающими и их предполагаемыми дальними предками – рептилиями. Так, нижняя челюсть млекопитающих состоит из одной кости, в то время как у рептилий их шесть. У животных ухо формируется из трех костных хрящей, у рептилии – из одного. Существует еще несколько сот таких принципиальных различий, и если принять в расчет утверждение, что млекопитающие произошли от рептилий, то должны встречаться и переходные типы, которых мы не обнаруживаем [395].
Обычно утверждается, что, скорее всего, представителями ранних млекопитающих были небольшие зверьки, похожие на грызунов. Но при этом нет никаких переходных форм между ними и рептилиями.
Нет также связующего звена между приматами и остальными млекопитающими. Впрочем, так же как и в случае с поисками «недостающего звена» в человеческом развитии, существует некое предположительное звено между приматами и млекопитающими – некое насекомоядное существо. Но останки его также не обнаружены [222].
Таким образом, человек далеко не одинок в своем отсутствии предка. Это наводит на мысль о том, что существует некая ошибка в логике поиска вообще, и безуспешные поиски «недостающего звена» лишь демонстрируют необходимость изменить либо нашу систему мышления в этом направлении, либо направление поисков. В конечном счете все упирается в возможность эволюционных изменений именно по тому вектору, который мы представляем. Возможно, представляем ошибочно.
«Внезапно возникшие» виды
Отсутствие переходных звеньев не только между различными видами гоминидов, но и между многими видами животных, по существу, позволяет по-иному взглянуть на проблему их видового становления. Каждый вид предстает перед нами уже «готовым», уже сформировавшимся и как бы не имеющим непосредственных предков. Те же виды, которые выступают как предполагаемые предки, при ближайшем рассмотрении оказываются нередко просто параллельными видами. Такую ситуацию мы, в частности, можем повсеместно наблюдать в природе. Многие виды птиц жили параллельно с их предполагаемым предком – ископаемым археоптериксом (их находки обнаружены в одних и тех же слоях), а Человек умелый делил землю со своим «предком» австралопитеком. Известный специалист в области теории биологического развития профессор С. Гулд замечает: «В любой отдельно взятой области виды не развиваются постепенно в результате стабильных трансформаций своих предков. Они появляются уже раз и навсегда полностью сформировавшимися» [170, 151]. Это очень важное замечание специалиста, посвятившего многие десятилетия попыткам обнаружить эволюционную взаимосвязь между различными видами, – «они появляются раз и навсегда сформировавшимися». Примечательно, что отсутствие реальных переходных звеньев характеризует не только гоминидов, но и животный мир вообще, и здесь получается все логично: человек подчинен тем же законам природного мира, что и все его остальные представители.
Поразительным образом изменения действуют направленно и четко, хотя их точный механизм абсолютно непонятен. Но именно поэтому никаких сотен тысяч и миллионов «отработанных видов» в слоях земли не встречается. Кажется, никаких ошибок Великий созидатель не совершал, у него был Великий План. И этот божественно-безошибочный механизм заложен внутри самой живой материи. Здесь нет никаких случайностей!
Первые виды земной фауны появляются приблизительно 450 млн лет назад, в кембрийском периоде, причем без каких-либо предварительных трансформаций. В равной степени неизвестны и прямые предки подавляющего большинства животных, в основном речь может идти лишь о предполагаемых прародителях, которые «логически» подходят на это место. Но их реальную взаимосвязь доказать невозможно.
В качестве примера можно привести развитие рыб. Первые позвоночные рыбы, обладающие мозгом, появляются приблизительно 450 млн лет назад. Их предполагаемый предок – ланцетник. Считается, что существа, подобные современному ланцетнику, были предками всех позвоночных, от рыб до человека. У ланцетника нет головы, челюстей, позвонков, однако, подобно рыбам, он обладает жабрами, нервным тяжем, хвостовым плавником, хордой, считающейся предшественником позвоночника [420, 23]. Однако переходных форм от беспозвоночных рыб к позвоночным не обнаружено, ланцетники и рыбы сегодня обитают вместе, ни один из видов не вытеснил другой.
Первые рыбы, напоминающие миног, не обладали ни черепом, ни челюстями. В их кожном покрове находились хрящевые или костные пластины, которые прикрывали голову и шею, защищали мозг, глаза и внутреннее ухо, придавали прочность жаберным щелям. Как считается, со временем у некоторых рыб часть жаберных пластинок исчезли, лишь одна пара увеличилась и образовала подвижные челюсти, а из бугорков образовались покрытые эмалью отростки, укрепленные в коже (как у акул), которые со временем развились в зубы. Это теоретическое построение на первый взгляд не вызывает сомнений, однако парадокс заключается в том, что челюстные рыбы появляются также внезапно, как и большинство других видов. При этом их предполагаемые предки, например, бесчелюстные миноги, никуда не эволюционировали и существуют по сей день. Здесь нарушается сама логика эволюции: если эволюционные изменения, выразившиеся в развитии челюстей и зубов, дают очевидные преимущества, почему же все виды рыб не трансформировались в этом направлении и почему минога до сих пор живет в воде, а не исчезла?
Следующий важный этап классической теории эволюции заключается в том, что рыбы дают начало амфибиям. Около 350 млн лет назад появляются кистеперые рыбы. У земноводных, как позже и у млекопитающих, появляются развитые зубы и отверстие в черепе, расположенное позади глаз, обеспечивающее более свободное движение челюстных мышц, а также наднёбная костная перегородка, которая позволяет дышать во время еды [420, 27]. Однако, как пишет профессор Роберт Вессон, «стадии, через которые рыбы породили амфибий, неизвестны… Много миллионов лет назад, приблизительно 320 млн лет, десятки отрядов амфибий появляются внезапно на земле, при этом ни один отряд явным образом не происходит из другого» [393, 50].
И здесь, как и во многих других случаях, перед нами практически отдельное явление, не связанное с другими формами. Речь идет, конечно, не о теории, а о реальных находках. Так, не обнаружено костных ископаемых, которые связывали бы позвоночных с более ранними хордовыми, которые считаются их предполагаемыми предками. Амфибии считаются древнейшими земноводными животными на земле. Однако живущие сегодня амфибии заметным образом отличаются от тех, которые обитали на земле прежде. Теоретически одни произошли от других, но не обнаружено ни одного звена, связывающего столь близких «родственников» между собой [393, 41].
Столь же внезапно появляются и млекопитающие, к которым принадлежит и человек. Первые небольшие млекопитающие появляются более 100 млн лет назад, когда на земле господствовали динозавры. Затем они внезапно исчезают около 65 млн лет назад и появляются вновь 55 млн лет назад уже в полном расцвете. Примечательно, что буквально все континенты земли заселяются практически одновременно сотнями самых разнообразных видов ото – львов до летучих мышей.
Но, кажется, у нас все же есть некие «опорные точки» в истории, через которые проходило развитие человека современного вида. Или и это – лишь иллюзия?
Парадокс остановившейся эволюции
Было бы логичным предположить, что развитие человека подчинено абсолютно тем же законам, в том числе и в средней скорости эволюционных изменений, что и всех остальных членов животного мира земли.
Первые костные останки встречаются в слоях, относящихся к периоду кембрия, и датируются 590 млн лет назад, однако количество обнаруженных объектов крайне невелико, и они представляют в основном т. н. эдикаранскую фауну. Они быстро вымирают, и ни одного представителя того периода до сегодняшних дней не сохранилось.
Затем происходит одно из самых важных событий в истории земли – появление поистине богатого мира фауны. Это событие не случайно получило название «кембрийского взрыва» – приблизительно 530 млн лет назад взрывоподобным образом появляется практически весь животный мир. В ту пору как весь кембрийский период занимает около 85 млн лет, процесс появления земной фауны занял лишь 10 млн лет [393, 44]. Разумеется, 10 млн лет вряд ли можно назвать «одномоментным» появлением фауны, однако относительно всего возраста земли и всего периода последующего развития это срок крайне небольшой, сведенный почти до одной точки в пространстве. Именно такое развитие событий не может не вызывать удивления, поскольку нарушает логику «медленно идущей» эволюции. Как метко замечает М. Бейджент: «История жизни на земле занимает 2 процента созидания и 98 процентов последующего развития» [15, 26].
Со времени «кембрийского взрыва» все последующие изменения животного мира нередко сводятся рядом специалистов не столько к развитию живых форм, сколько к их вариациям [133, 126; 262, 52].
Этот факт весьма примечателен. По сути, это свидетельствует об удивительной стабильности животного мира, о его устойчивости относительно внешних факторов. Вымирание ряда видов животных и растений во многом могут быть объяснены недостатком лабильности относительно крайних изменений природной среды, однако способность переносить огромные перепады температуры, долгое время жить на скудном питании говорит о действительно большой устойчивости. Стоит также заметить, что вымирание некоторых видов не ведет автоматически к вымиранию вида или рода вообще. Более того, нередко это приводит лишь к увеличению устойчивости оставшихся близких видов. Всякие изменения всегда ограничены определенными размерами и внешним видом, и вариативность здесь невелика.
Теория естественного отбора прекрасно объясняет механизмы адаптации к природной среде, но самого происхождения многообразия видов она не объясняет. Еще никто в реальности не смог проследить «эволюционного перехода» одного вида в другой, близкий ему, хотя при ряде обстоятельств это казалось бы более выгодным. Например, кошка не эволюционирует в рысь, а мышь – в крысу. Обычно в качестве классического примера эволюционных изменений приводят муху-дрозофилу, прежде всего благодаря тому, что ее мутационные изменения очевидны. В результате мутаций изменяется цвет глаз, вместо двух крыльев у дрозофилы появляются четыре, может формироваться сдвоенное туловище – двойной торакс – и т. д. Так разве это не яркое доказательство быстрых мутаций? С этим сложно не согласиться. Но все же в результате всех этих изменений дрозофила остается все той же дрозофилой – она не мутирует, скажем, в пчелу, а та, в свою очередь, – в летучую мышь, что могло бы на первый взгляд объяснить разнообразие видов на земле. Все изменения происходят в рамках уже данных параметров, которые лишь варьируются в определенных пределах – новых видов не возникает [393, 14].
Мы также не наблюдаем и некой «повсеместно идущей эволюции», при которой различные виды изменялись бы с одинаковой скоростью и в соответствии с неким общим вектором. Теоретически в результате таких изменений различные представители животного мира волнами должны были бы сменять друг друга. Но как раз этого нет! Известны многие животные, например, насекомые, которые сохранились в неизменном виде в течение многих десятков миллионов лет, другие же значительно изменили свои формы. В качестве примера приведем лишь устриц и мидий, обитателей современной фауны, которые появились на земле 400 млн лет назад, а некоторые виды рыб, встречающиеся сегодня, появились на земле сотни миллионов лет назад. Например, акулы являются частью фауны земли уже в течение 150 млн лет. Мы вообще окружены многими древними животными: крокодилы, некоторые виды черепах, осетры, тапиры, опоссумы жили на земле 65 – 100 млн лет назад. Некоторые из них изменились лишь незначительно, реальных же эволюционных трансформаций мы не наблюдаем, и складывается впечатление, что для ряда животных эволюция просто затормозилась. Если она, конечно, когда-нибудь была.
Впрочем, существуют классические примеры, которые приводят всегда в доказательство эволюции. Чаще всего речь идет о возникновении современной лошади или птиц – эти примеры можно встретить в большинстве школьных учебников.
Например, считается, что предком лошади был гидракотерий, живший около 55 млн лет назад, – небольшое четырехпалое животное, которое постепенно эволюционировало в экус, обитавший на земле около 3 млн лет назад. На протяжении десятков миллионов лет пальцы приобретали форму копыт, сами же предки лошади становились выше, их ноги заметно удлинялись, а зубной аппарат изменялся вместе с изменением структуры питания. Это должно доказать, что эволюционные изменения приводят к значительной трансформации размеров животного и даже некоторых частей его тела. Однако сегодня высказываются немалые сомнения в реальности такого процесса, поскольку реальных переходных форм просто не найдено. Между гидракотерием и другими предполагаемыми предками лошади вообще не существует никаких связующих звеньев [130, 129 – 31; 292, 122 – 7]. Точно так же, как нет их и между различными видами ископаемых и современных людей.
Тем не менее связь между ними существует, однако речь может идти не столько об эволюционной связи, сколько о принадлежности к единой семье. Это означает, что в один и тот же момент могли жить несколько видов лошадей или птиц, часть из которых постепенно вымерли. Вот парадокс: оказывается, мы сталкиваемся не столько с эволюцией, сколько с вымиранием ряда однажды возникших видов без перехода их в другие виды. Количество видов, живущих на земле, постепенно сокращается, в то время как эволюционные изменения должны были бы обеспечить поддержание относительно стабильного их числа или даже их рост.
Таким образом, если исходить не из теоретических построений, а из реальных находок останков, то мы наблюдаем несколько малообъяснимых процессов, которые никак не укладываются в рамки. Прежде всего это – стремительное, буквально внезапное зарождение различных видов живых существ на земле. И, во-вторых, мы видим удивительную устойчивость всех этих видовых форм – они очень мало подвержены изменениям и скорее вымирают, нежели эволюционируют в какие-то другие виды.
А теперь самый главный и самый болезненный вопрос – если однажды человек от кого-то произошел путем эволюции, то почему он не эволюционирует сейчас? Или все же эволюционирует, но мы этого не замечаем?
Ведь, казалось бы, как предполагается, в течение эволюции изменениям подверглось все: увеличился мозг, появилось прямохождение, изменилось оволосение и многое-многое другое. Сегодня же мы этого нигде и никак не наблюдаем. Более того, известны десятки, а то и сотни видов, которые исчезли с лица земли, но неизвестны те, которые появились бы.
Может быть, человек, достигнув некоего логического предела развития и став абсолютно совершенным в своем физическом развитии, просто прекратил эволюционировать? Тогда это можно отнести и к тысячам других видов – может, и они достигли пределов своего развития, и все мы уже живем в мире абсолютно совершенных форм? Так или иначе, мы не знаем ни одного подтвержденного случая эволюционного развития видов.
Крах классического эволюционизма
Проблема с недостаточным количеством ископаемых костных останков, которые должны были бы подтвердить дарвиновскую теорию, была известна практически с самого начала. Однако в течение почти ста лет казалось, что необходимый костный материал, способный подтвердить эволюционное становление гоминидов и других видов, просто еще не обнаружен. И обнаружение его – лишь дело времени.
И действительно, постепенно разрыв между человеком и обезьяной заполнялся, были открыты сначала питекантроп, синантроп, различные виды австралопитеков, Человек умелый в Азии и Африке. Однако новые открытия в действительности так и не смогли перекинуть мост между древними ископаемыми обезьянами – предполагаемыми предками человека – и самим Человеком разумным. Они представляли собой по сути изолированные виды, многие из которых развивались параллельно, не имея связующих звеньев между собой.
С начала 70-х гг. ХХ в. начинается стремительный отход от классической теории дарвинизма, хотя это и не означало, что теория эволюции целиком потерпела крах, просто процесс трансформаций в животном мире оказывается значительно сложнее и, во всяком случае, не столь прямолинеен, как предполагалась ранее. В 1972 г. известные антропологи Стивен Джэй Гулд и Нильс Элдридж, выступая на международной конференции по эволюции, делают развернутые доклады, выдержанные в антидарвинистском стиле. Они показывают, что обнаруженные костные ископаемые останки абсолютно не соответствуют теоретическим построениям классического эволюционизма. Между подавляющим числом видов, представляющих земную фауну, не существует переходных звеньев, а сами виды появились практически вместе и одномоменто к эпохе кембрия. Отсутствие костных останков, представляющих собой связующие звенья между отдельными видами, в том числе и человека, на самом деле отражает реальное положение вещей – их просто не существует! А поэтому поиски «недостающего звена» просто бессмысленны, поскольку оно также не существует вовсе [172, 96].
С. Гоулд заключает: «Крайняя редкость переходных форм в ископаемых останках представляет собой буквально «фирменный секрет» палеонтологии» [170, 150]. Ему вторит Н. Элдридж: «Никто так и не сумел найти никаких промежуточных существ: костные свидетельства так и не пролили свет на проблему недостающего звена, и многие ученые сегодня разделяют все более возрастающее убеждение в том, что такие переходные формы просто никогда не существовали» [285, 18].
Основная проблема заключалась именно в отсутствии промежуточных звеньев – без них вся теория эволюции превращалась лишь в одну из гипотез развития человека. В связи с этим уже известные С. Гоулд и Н. Элдридж разрабатывают новую теорию, которая должна, по их мнению, объяснить отсутствие промежуточных форм. Они выдвигают идею «пунктирного равновесия», или «концепцию пунктуации». В соответствии с этой теорией, предполагаемый переход от вида А к виду Б происходит в небольшой, географически изолированной популяции и занимает крайне малый период времени, практически миг, некую одну геологическую микросекунду. Этот период времени слишком короток, чтобы промежуточные формы оставили следы в виде ископаемых остатков. Что же происходит потом? Новый вид покидает свой ареал и распространяется по всей области обитания старого вида А. Все это происходит настолько стремительно, что если брать за основу шкалу в миллионы лет, то никаких следов «перехода» на ней не останется. Для внешнего наблюдателя все покажется одномоментным, будто бы новый вид возник ниоткуда и сразу.
На первый взгляд все представляется весьма логичным – действительно, при плавном накоплении мутаций, а потом при стремительном переходе из одного вида в другой количество переходных звеньев может быть столь мало, что обнаружить их просто не удастся. Но есть и серьезное возражение: если не обнаружено вообще никаких переходных видов, то бессмысленно и говорить о доказанности эволюционного развития, и все это вновь остается на уровне одной из гипотез.
К середине 80-х гг. XX в. кризис классического дарвинизма становится очевидным, хотя это автоматически отнюдь не приводило к выводу об ошибочности теории эволюции вообще. Сами эти заключения еще не означали, что теория эволюции оказалась отвергнутой в пользу какой-то иной. Однако эволюционное древо никак не «склеивается» воедино, постоянные ошибки в хронологии, невозможность точно идентифицировать многие останки, абсолютно не очевидная связь между ними порой способны привести в отчаяние даже самых преданных сторонников поэтапного становления человека путем эволюции.
Публикуется ряд монографий, подробно разбирающих недостатки старых подходов. С. Гоулд, М. Бейджент, М. Дэнтон, Р. Милтон на основе большого количества самого разнообразного материала показывают, что дарвинизм все еще лишь теория, а не состоявшийся факт [15; 109; 292]. В 1991 г. известный антрополог Вилссон публикует обширную книгу «По ту сторону естественного отбора», где заявляет, что приверженность дарвиновской теории лишь тормозит осознание реальных путей эволюции.
Эволюция в свете новых исследований и находок оказывается нелинейным процессом, она не действует с необоримой закономерностью накопления именно благоприятных изменений и скачкообразного образования новых видов на их основе. Нередко, как утверждает ряд специалистов, изменения представляют хаотичный характер случайной последовательности, и это также ведет к трансформации вида, но все же не к переходу одного вида в другой. По сути, в природе встречается не эволюция видов, в том числе различных видов гоминидов, но изменения внутри одного вида относительно столь же изменяющейся среды. Новые виды ниоткуда не возникают! Сторонник этой теории Вилссон указывает, что было бы неправильно изучать различных животных как изолированные типы, ведь «организмы эволюционируют как часть общего, то есть экосистемы…, а это значит, что следует говорить не о происхождении видов, но о развитии экосистемы».
Все это отнюдь не значит, что произошел полный и окончательный разрыв с классической теорией Ч. Дарвина, но доказательства ее сторонников уже больше напоминают религиозную догматику, нежели доказательные научные построения [98]. Таким образом, надо было все переосмысливать заново.
Хаос и эволюция
Так почему же нет переходных форм, почему столь мало находок, почему до сих не обнаружено знаменитое «недостающее звено»? Неужели все рассуждения об эволюции ошибочны, а человек не возник в результате столь знаменитого естественного отбора?
Чтобы не разрушить всю теорию эволюции, предлагается несколько объяснений. Одно течение, представленное градуалистами, утверждает, что эволюция идет непрерывно и очень медленно. Именно это и объясняет отсутствие каких-то переходных форм, поскольку мы обнаруживаем лишь некие обрывки из этого крайне медленного процесса. В сущности, никаких «переходных звеньев» даже и быть не может, равно как бессмысленно искать переходное звено между родителями и их ребенком.
Другое течение, представленное пунктуалистами, считает, что все происходит внезапно, возможно, в результате каких-то катастроф или микрокатастроф. В свою очередь, это также дает некое разумное объяснение отсутствия переходных форм, так как происходит лишь некая резкая «смена регистра», в результате которой буквально в один момент появляется новый вид антропоида.
Однако и то, и другое течение видит сам механизм изменений в накоплении мутаций, хотя и не может до конца объяснить, почему мутации приводят к рождению более «прогрессивного» существа, а не к полному исчезновению вида.
Проблема заключается не только в том, что практически нигде не обнаруживается переходных форм, и проблема «недостающего звена» актуальна не только для человека, но и для животных. Существует и другая сложность: теоретические расчеты показывают, что для эволюции на земле просто не хватит времени!
Если принять за основу тот факт, что всякая мутация происходит случайным образом, буквально путем перебора всех возможных вариантов, то не хватит всей истории земли для того, чтобы такая трансформация произошла, не говоря уже о массовости таких изменений. Вся информация о развитии человека, равно как и любого другого живого существа, заключена в его генокоде, и мутация должна осуществляться путем перебора этого генокода. Более того, жизнь на земле возникает благодаря созданию самого этого генокода, а его сложность такова, что в реальном времени жизни нашей планеты этого сделать невозможно. Астроном Фред Хойл едко заметил по этом поводу, что шанс создать высшие формы жизни таким путем равен шансу того, что «вихревые потоки на свалке создадут Боинг 747» [15, 36].
Так что же на самом деле происходило в живой природе, каким образом возникли ныне существующие виды?
С одним из объяснений выступают «возмутители спокойствия» антропологи С. Гулд и Н. Элдридж. Они не отвергли концепции эволюционных изменений вообще, но считали, что сами трансформации никак не могут быть случайными, как об этом говорит классический дарвинизм.
С. Гулд и Н. Элдридж считают, что отсутствие костных останков отражает реальное положение вещей – их действительно вообще нет. Нет никаких «переходных звеньев». «Многие лакуны между обнаруженными костными останками отражают реальность. Они как раз показывают именно тот путь, по которому движется эволюция, а отнюдь не фрагменты неких неидеальных находок» [172, 96]. И вот очень важный вывод: новые виды не эволюционируют один из другого, но развиваются параллельно, а поэтому у них «хватает времени» на некоторые трансформации. С. Гулд и Н. Элдридж назвали это состояние «подчеркнутым равновесием».
И это очень точно соответствует той картине развития человека, которую мы видим сегодня. Одни виды людей не выходят из других, а существуют параллельно, возникая и приходя к своему концу в разных регионах мира, при этом не порождая никаких переходных форм.
Но все равно фактор времени здесь играет чрезвычайно важную роль – земля слишком молода, чтобы успеть вместить в себя все генетические изменения, все те миллионы видов, которые стали бы промежуточными формами.
Чтобы разрешить это противоречие, профессор Р. Вессоном предложил применить к объяснению эволюции широко известную из других наук «теорию хаоса». Общая теории хаоса была первоначально разработана для предсказания событий с нелинейной структурой развития, которые имеют большую долю случайности. Впервые эта теория была применена в 1961 г. американским метеорологом Эдвардом Лоренцом для предсказания погоды. Э. Лоренц, стремясь несколько облегчить расчеты погоды, решил не принимать в расчет весь массив данных. Сначала он уменьшил исходные цифры с шести после запятой до трех (то есть рассчитывал, исходя из тысячных долей, а не из миллионных). Для проверки эффективности такого метода он также запустил компьютерный просчет с полными цифрами. Оказалось, что на полученных графиках сначала процесс протекает одинаково, однако затем с какого-то момента графики начинают заметно расходиться, в конце концов дают абсолютно различные варианты. Такое постепенное расхождение, на раннем этапе малозаметное, но приводящее в конечном счете к грубейшей ошибке, было названо «каскадом к хаосу».
Лоренц разработал два важнейших принципа хаоса. Во-первых, чувствительность к исходным условиям: небольшие события могут привести к большим последствиям. Во-вторых, Лоренц говорил о необходимости поддержания обратной связи с окружающей средой. Должно существовать постоянное взаимодействие между развивающейся системой и ее окружением, поскольку они оба воздействуют друг на друга, отдавая и принимая «сигналы» в виде бесконечного цикла. За счет этого и создается в конечном счете непредсказуемый эффект непредсказуемости.
Никакие последствия в этих условиях предсказать невозможно, и, как он замечал, «взмах крыльев бабочки в Китае сегодня завтра может привести к рождению торнадо где-нибудь в Канзасе». Именно эта непредсказуемость и взаимосвязанность всех событий на земле и получила название «эффекта бабочки».
Теория хаоса опирается на изучение конкретных последовательностей событий или паттернов, например, если наблюдать развития одних и тех же паттернов в природе, то может оказаться, что явления, которые, как кажется, развиваются случайно, имеют в своей основе некий порядок. И все это подобно кажущейся «хаотичности» мутационных изменений в развитии человека.
Исходя из этих положений и несколько трансформировав их, Р. Вессон применил их к развитию животного мира [393]. Он не отрицал самой эволюции – теория хаоса и хаотичности изменений по своей сути является одной из разновидностей неоэволюционизма, поскольку утверждает наличие накапливающихся трансформаций. Однако, в отличие от классического дарвинизма, в этом случае изменения не являются однозначно положительными для конкретного вида, они абсолютно случайны.
Р. Вессон предложил отказаться от рассмотрения эволюции конкретного вида, но говорить о трансформациях самой экосистемы, в которую включен этот вид, что соответствует второму постулату теории хаоса: наличие обратной связи между объектом и окружающей средой. Прогрессивное нарастание (каскадирование) хаоса начинается с самого момента зарождения жизни, оно порождает бесконечное и непредсказуемое количество разновидностей флоры и фауны на земле. Именно это, в частности, объясняет наличие огромного многообразия растений и животных, распространенных на одном ареале при одинаковых климатических условиях, поскольку благоприятный характер изменений уже в расчет не принимается.
Трансформации одного вида не являются внутренне изолированными, но влияют и на окружающую среду, та, в свою очередь, вновь влияет на этот вид, равно как и на все остальные, сама затем получает «ответ», и этот круг продолжается до бесконечности. Хаос нарастает, равно как и появляются все новые и новые непредсказуемые виды живых существ. Хаотичность структуры всей экосистемы увеличивается, хотя она и подчинена определенным законам развития. Однако эти законы не дают никакой возможности предсказать ни направление изменений, ни судьбу самой мировой экосистемы. В отличие от классического дарвинизма, выступающего как линейная, механистическая последовательность отбора наиболее приспособленных видов в ущерб наименее адаптированным, теория хаоса применима для нелинейных сред со случайными паттернами – набором моделей или образцов для воспроизведений. И именно такой «нелинейной средой со случайными паттернами», по мнению Р. Вессона, и является природная среда.
Часть четвертая
Люди ниоткуда
Нередко антропологические построения базируются на некоторых допущениях, которые кажутся на первый взгляд логичными и вполне допустимыми, однако при ближайшем рассмотрении лишь уводят нас в сторону от основных поисков.
В качестве примера приведем, в частности, известные утверждения о том, что первобытный человек, Homo sapiens sapiens, ходил в шкурах, а возможно, шкурами пользовался уже и неандерталец. Именно такие изображения, например, мы встречаем в школьных учебниках и на стендах во многих музеях естественной истории по всему миру. Откуда вообще взялось утверждение об использовании шкур в столь глубокой древности? Хорошо известно, что органические останки, подобные шкурам животных и коже человека (в этом плане между ними нет принципиальной разницы), не сохраняются. До нас доходят лишь фрагменты костных останков, причем обычно изрядно поврежденные не только временем, но и животными, которые обгладывали тела павших людей. Ни о каких шкурах, одеждах, даже человеческой коже не может идти и речи. Обратим внимание, что «люди в шкурах», как демонстрируется на многих иллюстрациях, жили минимум 30–40 тыс. лет назад – именно таков возраст Homo sapiens sapiens, или кроманьонца. Такой возраст не позволяет сохраниться органическим материалам.
Разумеется, простая логика нам подсказывает, что в моменты ледниковых периодов люди должны были как-то спасаться от холода, и представляется вполне естественным, что они использовали для этого шкуры животных. Найденные заостренные палочки, идентифицируемые как иглы, кажется, также подтверждают факт обработки шкур. Но это – лишь наша реконструкция, самих обработанных шкур не сохранилось.
Говоря об эволюционных изменениях, в результате которых сформировался человек современного вида, имеют в виду, что каждая функция, каждая часть человеческого организма должна представлять собой продукт эволюции и получить свое объяснение именно с точки зрения повышения способности к выживанию в этом мире. Разумеется, отдельное изменение не может автоматически повысить шансы человека на адаптацию к изменяющимся условиям, например, увеличение объемов мозга влечет за собой изменение в структуре питания, поскольку больший объем требует и большего количества энергии. Таким образом, мы сталкиваемся со взаимозависимыми изменениями, ни одно из которых не может считаться решающим, хотя среди них есть более важные (объем мозга, прямохождение) и менее важные (например, увеличение длинны пальцев). Впрочем, есть и вообще малообъяснимые, например, изменение в ритме сексуальной жизни и увеличение половых органов относительно общего объема тела.
Чем человек отличается от обезьяны?
Очень неразумные… люди
Почему же считается, что человек произошел от общих с обезьянами предков? Вопрос может показаться нелепым – а от кого же еще? Прежде всего, человек действительно похож на обезьян. Точнее, он похож на них больше, чем на кого-либо из других животных. Шимпанзе, так же как и человек, обладает богатой мимикой лица благодаря развитым лицевым мышцам, примитивными способностями после обучения воспроизводить некие звуки, отдаленно напоминающие слова, использует некоторые предметы и орудия, может стоять на задних конечностях или сидеть на них. Гориллы даже могут сделать несколько шагов на задних конечностях. Продолжительность их жизни близка к человеческой, равно как и рост и вес.
Нередко в пользу близости между человеком и шимпанзе приводят схожесть их поведения, мимики, использование (но не изготовление!) орудий, способность к воспроизведению некоего языка, даже способность хитрить и обманывать и т. д. [см., например; 55; 268]. Порою аргументы от «похожести» для наблюдателя могут показаться наиболее вескими, а если они еще подкреплены некоторыми генетическими расчетами и утверждениями, что человек и шимпанзе различаются лишь на процент по своим ДНК, то предположения перерастают в уверенность: глядя на шимпанзе, мы видим перед собой самого близкого предка человека.
Но как раз такие аргументы не могут вообще быть поставлены в разряд доказательств. Схожесть поведения, черт, повадок могут свидетельствовать о десятках вещей, например, о том, что природа выбирает одинаковые формы поведения, что в стандартных ситуациях представители высших приматов действуют одинаково благодаря физиологической схожести, о том, что они могли развиваться параллельно, а не «друг за другом» и не от единого предка, и т. д. Нельзя не согласиться с поразительной близостью высших обезьян и человека, но из самого факта схожести вряд ли стоит делать вывод об их родстве. И в семействе гоминидов по всем генетическим данным они являются самыми близкими родственниками.
И все же есть принципиальная и абсолютно непреодолимая пропасть между человеком и всеми обезьянами. Действительно, шимпанзе можно научить очень многим трюкам, но при этом оно никогда не сможет открыть, скажем, законов гравитации или проникнуть в тайну атома. Проще говоря, существуют принципиальные ограничения ее разумности, которые никогда не смогут быть преодолены. И самое главное – сама обезьяна никогда и не узнает о существовании таких ограничений, к тому же вряд ли она осмысляет человека, что находится рядом с ней, как некое «более развитое существо».
И все эти различия между шимпанзе и человеком заключены лишь в двух молекулах ДНК!
И здесь напрашивается и другой вывод: а понимаем ли мы сами нашу ограниченность? Разве не подобны мы шимпанзе, которое никогда не сможет преодолеть границу собственной «неразумности»?
Ближайший родственник человека
Вопрос о том, когда на арену истории выходят первые гоминиды, вызывает споры в не меньшей степени, чем возникновение самого Человека разумного. Еще около десятилетия назад дату появления гоминидов высчитывали по костным останкам и археологическим находкам. Сегодня используются значительно более сложные методы, и палеоантропология здесь «дружит», например, с иммунологией и генным анализом.
Как только стали применяться новейшие методы исследований, показалось, что вопрос о времени происхождения человека и этапах его прохождения по этой земле будет вскоре решен. Ведь, как казалось, «генетические часы не могут врать». И действительно, в начале 60-х гг. впервые была названа относительно точная дата появления на земле ранних гоминидов – большого семейства, которое включает не только ныне живущего и ископаемые виды людей, но и разные виды австралопитеков. Ее впервые опубликовал Гудмэн, а затем подтверждали исследованиями Вилсона и Сариха. Она равнялась 5 млн лет – считалось, что именно в этот момент гоминиды отделились от больших обезьян [161; 332].
Такой возраст установлен на основе вычисления иммунологической дистанции между человеком, гориллами и шимпанзе, считающиеся нашими ближайшими сородичами в животном мире. Метод расчета на тот момент был оригинален и прогрессивен. Первоначально было установлено, что человек, горилла и шимпанзе имеют 99 % общих ДНК. Несколько позже было установлено, что человек находится значительно ближе к шимпанзе, чем к горилле, и, как следствие, это давало рождение предположениям, что именно шимпанзе является нашим ближайшим родственником [264]. Молекулярный анализ выявил следующую последовательность, которая теоретически (подчеркнем это особо!) ведет к человеку. Приблизительно 20 млн лет назад от общего древа отделяются обезьяны колобус и бабуины, живущие до сих пор в Центральной и Восточной Африке, 12 млн лет назад – гиббоны, ныне обитающие в Южном Китае, Индокитае, на островах Суматра, Ява, Калимантан, 10 миллионов лет назад отделяются оранги, около 6 миллионов лет назад – гориллы, около 5 миллионов лет назад – человек и различные виды шимпанзе.
Именно о таких этапах свидетельствуют так называемые «молекулярные часы», отсчитывающие накопление изменений относительно некоего первоначального предка и близость относительно друг друга.
Поделиться книгой: