Остановись, мгновенье

— Что? Зачем?

— А почему бы и нет? Снег пошел. — Картер непринужденно вынул бокал из ее пальцев, поставил его на кухонный стол рядом со своим, нетронутым. — Я люблю гулять в снег. Эй, вон твое пальто.

Мак хмуро следила, как Картер идет за пальто, возвращается. Послушно сунула руки в рукава.

— Я не пьяна. Пока. И вообще, почему женщина не может напиться от жалости к себе в своем собственном доме, если ей хочется?

— Конечно, может. У тебя есть шапка?

Мак порылась в кармане пальто, вытащила ярко-зеленую шапочку.

— Только не подумай, что я каждый вечер напиваюсь и все такое.

— Я уверен, что ты не замешана ни в чем подобном. — Картер натянул на нее шапку, обмотал шею шарфом, застегнул пальто. — Отлично. — Он взял Мак под руку, вывел из дома.

Мак зашипела сквозь стиснутые зубы, вдохнув холодный воздух, но Картер крепко держал ее. На всякий случай.

— В тепле лучше, — пробормотала она и попыталась вывернуться, но он просто зашагал дальше.

— Я люблю, когда ночью идет снег. Правда, сейчас еще не ночь, но похоже. Я люблю смотреть из окна. Белое на черном.

— Мы не смотрим из окна. Мы находимся прямо в центре этого чертового холода.

Картер только улыбался и шел по дорожке. Сколько же здесь таких тропок? И все были тщательно расчищены, пока не покрылись тонким пушистым налетом.

— Кто все это разгребает?

— Что?

— Снег, Макензи.

— Мы. Или рекрутируем Дела, или его приятеля Джека. Иногда платим каким-нибудь подросткам. Когда как. Снег надо убирать. У нас же бизнес, необходимо поддерживать имидж. Для парковки нанимаем снегоуборщик.

— Много работы с таким поместьем и таким многогранным бизнесом.

— Все это части единого целого. И еще это наш дом, поэтому мы… О, ты меняешь тему. — Мак прищурилась, посмотрела на него исподлобья. — Я не дура, просто немножко пьяная.

— Причина?

— Моя отвратительная семейка. На чем я остановилась?

— Кажется, на Рождестве и на способности твоей мамы довести до пьянства.

— Точно. Вот как получилось в этот раз. Она порвала со своим последним парнем. Я неспроста говорю парень, поскольку, когда дело касается мужчин, отношений, браков, она мыслит, как несовершеннолетняя девица. В общем, сплошной театр, и, разумеется, ей необходим курорт, чтобы прийти в себя после тяжких испытаний, снять стресс и склеить разбитое сердце. Чушь собачья, но она в это верит. А поскольку в ее кармане и десятка не задерживается дольше пяти минут, она считает, что я должна оплатить ее расходы. Три тысячи.

— Ты должна дать своей матери три тысячи долларов, потому что она порвала со своим парнем и хочет отправиться на курорт?

— А если бы ей понадобилась операция, я бросила бы ее умирать? — Пытаясь объяснить тактику материнской атаки, Мак замахала руками. — Нет, нет, в этот раз она говорила не так. Если бы ее выбросили из дома на улицу. У нее целая коллекция подобных сравнений. А, может, она сказала и то, и другое. Я не очень отчетливо помню. Ах да, я должна дать ей эти деньги. Поправка. Я выложу эти деньги, потому что иначе она будет долбить меня до тех пор, пока я все равно их не выложу, поэтому лучше заплатить сразу. Вот я и выпила. Я всегда уступаю, а потом трясусь от злости и отвращения.

— Конечно, это не мое дело, но, может, если бы ты твердо отказала, ей пришлось бы отстать от тебя? Ведь если ты все время соглашаешься, с чего бы ей останавливаться?

— Я знаю. — Мак ткнула его в грудь. — Разумеется, я это знаю, но она упорная, и я просто хочу от нее избавиться. И все думаю, почему бы ей не выйти снова замуж — за счастливчика номер четыре — и уехать куда-нибудь? Далеко, далеко, далеко. Например, в Бирму. Эффектно исчезнуть, как мой отец. И очень редко выскакивать чертиком из табакерки. Может, она познакомится с кем-нибудь на курорте. У бассейна за стаканом с морковным соком или еще чем. Влюбиться — это для нее все равно, что купить новые туфли. Нет, еще легче. Пусть она влюбится, уедет в Бирму и оставит меня в покое.

Мак вздохнула, подставила лицо снежным хлопьям. И вовсе не холодно. И снег падает очень красиво, и совсем не раздражает, а наоборот. Приходится признать, что прогулка оказалась гораздо эффективнее выпивки.

— Ты хранитель, не так ли?

— Ты имеешь в виду деньги или старые газеты?

— Нет, я имею в виду спасение. Держу пари, ты всегда открываешь дверь любому, у кого заняты руки, даже если спешишь. И выслушиваешь личные проблемы своих учеников, даже если у тебя полно других дел. — Мак посмотрела прямо ему в глаза. — И выводишь слегка опьяневших женщин на снежные прогулки.

— Не вижу в этом ничего сверхъестественного. А ты уже не такая пьяная, — заметил он, глядя в ее пленительные зеленые глаза. Но печальные.

— Держу пари, женщины тебе до смерти надоели.

— Ты имеешь в виду вообще или в данный момент?

Мак улыбнулась.

— Держу пари, ты очень хороший парень.

Картер не вздохнул, хотя захотелось.

— Мне уже предъявляли подобные обвинения. — Он огляделся по сторонам, выискивая какую-нибудь другую тему для разговора. Может, отвести Мак в дом? Но ему не хотелось с ней расставаться. Хотелось побыть с ней подольше в заснеженном сумраке. Он заметил две симпатичные кормушки. — Какие птицы у вас тут водятся?

— Которые летают. — Мак сунула руки в карманы, поскольку перчатки остались дома. Ни один из них о перчатках не подумал. — Я мало понимаю в птицах. — Склонив голову к плечу, она внимательно посмотрела на него. — А ты еще и орнитолог?

— Нет, ничего серьезного. Просто хобби.

— О боже, глупее признания не придумаешь. Давай-ка, Картер, сматывайся, пока все окончательно не испортил.

— Думаю, нам пора возвращаться: снегопад усиливается.

— И ты ничего не хочешь рассказать мне про птиц? Кормушки засыпаем мы с Эммой. Они висят между нашими домами.

— Эмма живет здесь?

— Да, видишь? — Мак показала на хорошенький двухэтажный домик. — Старый дом для гостей, и она использует оранжереи позади него. Я захватила дом у бассейна. Лорел и Паркер занимают третий этаж восточного и западного крыльев главного дома. Как будто и у них по своему дому. Лорел необходима кухня. Мне — студия. Эмме — оранжереи. Поэтому такое распределение показалось самым разумным. Мы много времени проводим в большом доме, но у каждой есть личное пространство.

— Вы давно дружите…

— Вечность.

— Разве это не семья? Без всяких гадостей?

Мак ухмыльнулась.

— А ты умный. И насчет птиц…

— В это время года легко увидеть кардинала.

— Ну, все знают, как выглядит кардинал. Именно одному из них ты обязан созерцанием моей груди.

— Прости, не понял.

— Он пытался влететь в кухонное окно через стекло, но у него ничего не получилось. Зато я вылила на блузку колу. Итак, птицы. Кроме красных, врезающихся в окна, я еще знаю птицу додо.

— К сожалению, птица додо вымерла, но в этих местах можно увидеть полосатых представителей отряда воробьиных.

— Полосатые представители отряда воробьиных. Если я умудрилась повторить это без запинки, то, наверное, уже протрезвела.

Они брели по дорожке, отгородившейся от тьмы яркими фонарями. Крупными хлопьями, как в голливудских фильмах, густо падал снег. Более красивой январской ночи и пожелать невозможно, вдруг поняла Мак. Но она ничего этого не увидела бы, если бы Картер не зашел и не настоял — в своей очень сдержанной, очень мягкой манере — на прогулке.

— На данном этапе я, пожалуй, должна сказать, что не имею привычки опрокидывать бокал за бокалом до заката. Обычно я пытаюсь забыться в работе или изливаю раздражение на Паркер и компанию. Но сегодня я была слишком зла и для того, и для другого. И мороженого не хотелось, а в тяжелые моменты это один из моих личных костылей.

— Я так и понял. Кроме мороженого. Моя мама, когда злится или расстраивается, варит суп. Огромные кастрюли супа. Ты и не представляешь, сколько супа я съел за свою жизнь.

— У нас никто не готовит, кроме Лорел и миссис Грейди.

— Миссис Грейди? Она все еще здесь? Я не видел ее сегодня.

— Все еще здесь. И все еще заправляет домом и командует всеми его обитателями. А мы не устаем благодарить Бога за это. Сейчас у нее ежегодные зимние каникулы. Неизменно первого января она уезжает на остров Сен-Мартен и остается там до апреля. Как обычно, она заморозила кучу кастрюлек жаркого, супов, овощных запеканок, чтобы мы не умерли с голоду, если случится снежный буран или атомная война.

Мак остановилась у парадной двери, лукаво взглянула на Картера.

— Ну и денек был, профессор. Ты выдержал.

— Благодаря некоторым интересным моментам. Ах да, Шерри выбрала Номер Три с буфетом.

— Хороший выбор. Спасибо за прогулку и сочувственное ухо.

— Я люблю гулять. — Картер сунул руки в карманы, поскольку не очень представлял, что с ними делать. — Пожалуй, мне пора. Снега намело. И… завтра в школу.

— Завтра в школу, — с улыбкой повторила Мак и обняла его щеки согретыми в карманах ладонями; легко, почти, как сестра, прикоснулась губами к его губам.

И Картер потерял голову. Он не успел подумать, что делает, не успел остановить себя. Он схватил Мак за плечи, прижал спиной к двери и превратил легкое соприкосновение губ в долгий и страстный поцелуй.

Все, что он воображал в семнадцать лет, стремительно ворвалось в реальность в тридцать. Какова Мак на вкус, на ощупь. В момент, когда раскрываются губы и сплетаются языки, когда закипает кровь. В тихом шелесте неспешного снегопада ее судорожный вздох грохочущей молнией пронзил его сознание.

Предчувствие бури.

Мак не оттолкнула его, не запротестовала, когда он по-своему, жарко и безумно, истолковал ее дружеский жест. Мелькнула мысль: кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать, что этот милый преподаватель английской литературы, натыкающийся на стены, может так целоваться?

Как будто вот-вот утащит тебя в ближайшую пещеру и сорвет одежду… пока ты с не меньшим энтузиазмом будешь срывать одежду с него.

А потом вообще не осталось никаких мыслей, и она лишь пыталась соответствовать.

Картер ошеломил ее. Она никогда не верила, что так бывает.

Ее ладони скользнули вверх по его лицу, пальцы погрузились в его волосы. Вцепились в них.

Это его отрезвило. Он отступил на шаг, чуть не поскользнулся на заснеженной дорожке, но Мак не шевельнулась, просто смотрела на него широко раскрытыми, сверкающими в темноте глазами.

Боже, думал он, боже. Я сошел с ума.

— Извини, — забормотал он, охваченный возбуждением и стыдом. — Извини. Это… не… просто я… Мне очень жаль.

Он бросился прочь, неуклюже скользя по свежевыпавшему снегу, а она все так же ошеломленно смотрела ему вслед. Сквозь грохот в ушах она услышала писк электронного ключа, увидела — в свете вспыхнувшей в салоне лампочки, — как Картер забирается в свою машину.

И только когда он уже исчез из виду, Мак вспомнила, что надо дышать, и обрела дар речи, и еле слышно выдавила:

— Никаких проблем.

Чувствуя гораздо более сильное головокружение, чем от вина, Мак вошла в дом, прошла на кухню, вылила в раковину его нетронутое вино, остатки своего. Она обвела кухню невидящим взглядом, развернулась, оперлась о кухонный стол. И только тогда изумленно и восхищенно произнесла:

— Блеск.

4

Бывает, просыпаешься и понимаешь, что сегодня не обойтись фруктовым печеньем и кружкой крепкого кофе. Мак мысленно поблагодарила Картера за избавление от мучительного похмелья, но несколько дюймов снежного покрова на дорожках означали, что придется помахать лопатой. А это занятие требовало настоящего топлива. Прекрасно зная, где его найти, Мак натянула сапоги, пальто и распахнула дверь.

И тут же метнулась обратно. За фотоаппаратом.

Ослепительный, дерзкий свет низвергался с высокого голубого неба на безмятежное белое море, затопившее парк застывшими, мерцающими волнами. Кусты стали похожи на тощих горбатых карликов, пересекающих мелководье вброд, а на камнях, окружающих бассейн в форме естественного пруда, выросли фантастические сугробы-баррикады.

Наведя камеру на рощу, превратившуюся в ледяной дворец, Мак вдохнула холодный воздух — словно бесчисленные крошечные стеклянные осколки впились в горло — и выдохнула клубящееся облако пара.

Пейзажи редко поражали ее воображение, но этот, черно-белый, с множеством промежуточных тонов, с игрой света и тени под первозданным, голубым небом, притягивал необъяснимо. Столько форм, столько текстур. В облепленных рыхлым снегом ветвях, в превратившейся в кружево коре затаились бесчисленные возможности.

Посреди белого моря возвышался величественный красавец-дом, элегантный, изысканный.

Мак неспешно приближалась к этому прекрасному острову, экспериментируя с ракурсами, светом, сверкающими шарами заснувших до весны азалий. Краем глаза она заметила какое-то движение, повернулась и увидела кардинала, опустившегося на заснеженный клен. Устроившись на ветке, ярко-красное пятнышко залилось звонкой трелью.

Мак пригнулась, приблизила изображение, не рискуя подойти ближе и спугнуть птицу. Интересно, не этот ли кардинал накануне врезался в ее окно? Если так, он явно не пострадал, поскольку алеет сейчас язычком пламени на белой кружевной ветке.

Отличный момент! Мак успела щелкнуть три раза подряд, слегка меняя ракурс. Птица вспорхнула, стрелой пронеслась над заледеневшим морем и исчезла.

Мак распрямилась, отряхнула запорошенные джинсы, и увидела Эммелин, красавицу Эммелин, в старом темно-синем пальто, белой шапочке и шарфе, пробирающуюся к ней сквозь высокий снег.

— Я все ждала, когда же тебе надоест или улетит эта чертова птица. Жуткий холод.

— А я люблю зиму. — Мак снова вскинула камеру и, поймав в объектив подругу, спустила затвор.

— Не смей! Я выгляжу ужасно.

— Ты выглядишь отлично. Обожаю розовые угги.

— И почему я купила розовые? О чем я думала? — сокрушенно покачала головой Эмма, опустив взгляд на ярко-розовые сапоги. — Я думала, ты уже выпрашиваешь у Лорел завтрак. Разве не ты звонила мне и обещала оладьи почти час назад? Пошли скорее.