Помоги проекту - поделись книгой:
— Может, про негра Мартина? — спросил водяной.
— Эту историю я знаю, — ответил Иоганн.
— А про Дитерке и Питерке?
— Этой не знаю!
— Ну ладно, — просопел Морешлёп. — Сейчас узнаешь.
И водяной рассказал Иоганну…
История про великий переполох в Манекен-Панекен-Берге
Жили-были в голландском городе под названием Манекен-Панекен-Берг два паренька. Одного звали Дитерке, второго — Питерке, и были они похожи как две капли воды. Оба бегали чумазые, взъерошенные, нечесаные, и если у одного вдруг порвутся штаны, то другой давай лазать по соседским заборам, пока не получится точно такая же дырка. Родителей у них не было. Жили они у бабушки, рыбной торговки с Кошачьей улицы. С озорниками не было сладу, дня не проходило, чтобы не затеяли они какой-нибудь вздорной штуки. Все соседи боялись мальчишек. И только один человек — толстяк-полицейский по имени Ванна-дер-Бак — иной раз, когда совсем разойдутся, хватал сорванцов за шиворот и задавал обоим хорошую взбучку.
И вот однажды, когда полицейский в очередной раз всыпал им пару горячих, мальчишки с ревом пришли домой и решили ему отомстить. Достали из подвала ведерко масляной краски, кисточку и молоток, дождались ночи, чтоб бабушка крепко заснула, выкатили из сарая велосипеды и покатили в город — осуществлять задуманное. Вскоре они уже крались, как двое воришек, по озаренным луной улочкам Манекен-Панекен-Берга, а как только встречали дорожный знак, затевали таинственную возню. То один знак на другой поменяют, то что-нибудь подмалюют, то приколотят, где не положено. Поразвлекавшись таким манером час-другой, мальчишки вернулись домой и со злорадным хихиканьем улеглись спать.
А утром на улицах и площадях Манекен-Панекен-Берга поднялся великий переполох. Люди кричат, машины бибикают, и на каждом углу такие заторы, что ни пройти, ни проехать. Когда в семь утра городские чиновники вышли на Важный проспект, направляясь на службу, в глаза им бросилось объявление:
«Внимание! Проход запрещен! Проезд только на велосипедах! Пешеходы, садитесь в лодки!»
Чиновники с удивлением переглянулись. Но в Голландии любят и уважают порядок — и городские чиновники, подумав, что так решил полицейский, послушно свернули к каналу. Расселись в лодки, на которых обычно только туристы катались по городу, и поплыли по каналу, вдоль Важного проспекта.
Водители легковушек и грузовиков, когда увидели объявление, удивились не меньше чиновников. А повертев головами, — нельзя ли проехать другим путем? — заметили справа еще одну странную надпись:
«Объезд по Кошачьей улице!»
«Вот те на! — изумились водители. — Кошачья улица — узенькая-преузенькая, там даже проезд запрещен!» Однако дорожный знак велит объезжать — и машины со скрежетом и тарахтением одна за другой поползли в переулок. А мостовая была булыжная, и поднялся ужасный шум. Домишки на Кошачьей улице закачались, распахнулись окна, отовсюду стали выглядывать недовольные сонные лица. В рыбной лавке, где хозяйничала бабушка Дитерке и Питерке, от грохота даже перевернулись три бочонка с селедкой. Маринад с лавровым листом и луком хлынул на тротуар, пролился на мостовую, брызнул из-под колес… Бабушка заголосила-запричитала, а мальчишки-близнецы стояли в окошке, толкали друг друга локтями в бок и помирали со смеху.
Когда полицейский Ванна-дер-Бак вышел с утра пораньше на широкую Розовую аллею, направляясь к себе в участок, он удивился тому, что по улице шагают только несколько ребятишек. Ни машин, ни прохожих, ни велосипедов, каждое утро оживлявших Розовую аллею, не было видно. И только вдали, в конце улицы, маячили автомобили, преспокойно въезжавшие в узкие пешеходные улочки. «Что такое? — задумался полицейский. — Это мне не нравится!» И широким шагом, в три раза шире обычного, двинулся по аллее. Когда Ванна-дер-Бак дошел до конца, то глазам своим не поверил. Перед ним красовался плакат:
«По Розовой аллее можно ходить только детям до 14!
Взрослым — проход закрыт!
Автомобилям — проезд закрыт!»
— Что за петрушка! — вскричал полицейский. — Неужто такое повесили по указанию бургомистра? Но зачем? Непонятно! — И он поспешил в ратушу расспросить бургомистра. По дороге ему предстояло пройти через крохотную Апельсинную площадь, где он когда-то своими руками повесил объявление: «Стоянка запрещена!» И каково же было его удивление, когда он там оказался. Повсюду, куда ни глянь, — автомобили, велосипеды, мотоциклы, грузовики… А в самом центре, на пьедестале памятника принцу Гендрику, намалевано:
«Стоянка разрешена!»
У Ванна-дер-Бака глаза полезли на лоб. Брюхом вперед пробирался он сквозь толчею, а из окон гудящих автомобилей ему в уши неслись возмущенные вопли:
— Почему закрыли прежние стоянки?!
— Почему нас загнали сюда, как в курятник?!
От волнения у Ванна-дер-Бака затрясся, как студень, тройной подбородок.
— Да я сам ничего не понимаю! — вопил он в ответ. — Вот, иду к бургомистру!
Пыхтя и сопя, он протиснулся через все это безобразие и со всех ног помчался к ратуше. В зале для заседаний его уже поджидал городской совет во главе с бургомистром.
При появлении Ванна-дер-Бака советники повскакали со стульев:
— Вот он!
А бургомистр подбежал к полицейскому, ухватил его за воротник да как гаркнет:
— Вы что, в уме повредились? Что вы натворили?
— Я?! — Полицейский остолбенел. — Я-то тут при чем? Разве это не вы велели сменить дорожные знаки?
— Я?! — Теперь остолбенел бургомистр. И они уставились друг на друга, как два барана, а члены городского совета растерянно переглядывались. Первым обрел дар речи Ванна-дер-Бак.
— Черт побери!!! — рявкнул он.
Вышло так громко, что бургомистр с перепугу оторвал ему пуговицу.
— Кто-то сыграл с нами злую шутку! — рычал страж порядка. — Я иду искать нарушителей! А вы, господа, разберитесь со знаками!
Оглушенные рыком Ванна-дер-Бака, бургомистр и члены городского совета молча кивнули, а тот вышел из ратуши и окинул улочки Манекен-Панекен-Берга зорким взглядом бывалого сыщика. Вот он уже зашагал от одного дорожного знака к другому, выискивая отпечатки пальцев или другие следы. Подойдя к столбу с очередным объявлением, он заметил внизу, у подножия, пятнышки красной краски… Дорожка из клякс вела вглубь улицы.
— Напал на след! — пробурчал он сквозь зубы и двинулся по этой дорожке. Прошел полгорода, вышел на Важный проспект, оттуда — на Кошачью улицу, а там прямым ходом — к дому Дитерке и Питерке.
Увидав, что к дому шагает толстяк-полицейский, братья в испуге отпрянули от окна. Но поздно: Ванна-дер-Бак их уже заметил. Он прошлепал по грязной селедочной луже в лавку — бабушка с горестными причитаниями все подтирала пол, — прогрохотал по лестнице и ринулся к братьям. Услыхав за дверью шаги, сорванцы затряслись от страха и юркнули под кровать. Но Ванна-дер-Бак, увидев торчащую из-под кровати левую пятку Питерке, вмиг обнаружил укрытие. Вытащил их, схватил обоих за шиворот — одного правой, второго левой — и тут же сволок по ступенькам вниз, на улицу. Увидев, что внуков арестовали, бабушка громко заголосила. Но сердце у Ванна-дер-Бака не дрогнуло: он решительно зашагал к Тюльпанному Рву, в городскую тюрьму.
— Мы больше не будем! — выл Питерке.
— Мы будем хорошими! — хныкал Дитерке.
— Дяденька, отпустите! — кричали оба.
Но полицейский, не слушая их воплей, бросил преступников в камеру, захлопнул тяжелую дверь и с лязгом повернул ключ в замке. Потом утер потный лоб и сказал:
— Ваше счастье, что заперты! Еще чуть-чуть, и я бы вам по первое число всыпал! Ух, как я зол!
Между тем городской совет во главе с бургомистром привел дорожные знаки в порядок. И движение в Манекен-Панекен-Берге наладилось.
Спустя два дня открылся в ратуше суд. На скамье подсудимых — Дитерке и Питерке. Народу набилось тьма-тьмущая, а впереди, в самом первом ряду, сидела бедная бабушка. Она умоляла судью пожалеть внучат. Но судья объявил, что в таких случаях никого жалеть нельзя. Никак нельзя! — подтвердил Ванна-дер-Бак. И стали они судить да рядить, как бы с умом и пользой наказать сорванцов. Первым слова попросил полицейский.
— Дамы и господа! — сказал Ванна-дер-Бак. — Подсудимые Дитерке и Питерке показали нам, что у них есть талант. Они хорошо рисуют. Но талант свой употребили на скверную выходку. Так вот я что думаю. Пусть-ка подправят и обновят все старые и размытые от дождя дорожные знаки. У нас в Голландии много такого добра. Когда самый последний дорожный знак засияет как новенький, пусть идут на все четыре стороны.
Судье эта идея понравилась, и он огласил приговор: пусть будет так, как сказал Ванна-дер-Бак. И через несколько дней во все городки Голландии полетели депеши, что в Манекен-Панекен-Берге объявились два рисовальщика, которые задаром раскрасят и обновят все размытые и негодные дорожные знаки. Срочно шлите все это старье в Манекен-Панекен-Берг!
Близнецы, когда услышали приговор, вздохнули с облегчением: недельку порисовать — и айда домой! Однако ж сорванцы ошиблись в расчетах. За два-три дня по булыжникам Тюльпанного Рва прогрохотали по меньшей мере двадцать грузовиков — и каждый нагружен с верхом! У мальчишек душа ушла в пятки. От злости и огорчения они проревели целые сутки. К краскам и кисточкам, которые им принесли в камеру, поначалу даже и не притронулись. Но скоро сообразили, что если не примутся за работу, то застрянут тут на долгие времена. Тогда каждый с тяжелым вздохом взял в руки кисточку, обмакнул ее в краску и раскрасил первый дорожный знак. Мало-помалу пленники приохотились к делу и вскоре трудились, высунув языки, по многу часов подряд.
Прошел год, прежде чем самый последний дорожный знак засверкал свежей краской. Дитерке и Питерке выпустили на волю. А Голландию с тех самых пор украшают дорожные знаки, нарядней которых нет ни в одной европейской столице.
Озорников за это время как подменили. Они не грубят старшим, раскрасили бабушкин домик и вообще стали как шелковые. По заборам, конечно, лазают — но ведь на то они и мальчишки! С полицейским Ванна-дер-Баком ребята при встрече учтиво здороваются. Хотя стараются обходить его стороной.
Жители Манекен-Панекен-Берга полюбили Дитерке и Питерке, и той старой историей их никто не дразнит. Вот какие достойные люди! — солидно заключил водяной.
Когда водяной Морешлёп рассказал на балкончике маяка историю про Дитерке и Питерке, смотритель Иоганн сказал:
— Пожалуй, Ванна-дер-Бак поступил справедливо. Удивительно, водяной, что ты поведал такую правильную историю! Только одно мне не нравится: почему полицейский колотит детишек?
— Колотушки — дело житейское, — отвечал водяной, не сводя глаз с далекой лодки.
— Ничего не житейское! — энергично тряхнул головой Иоганн. — Кто распускает руки, тот никудышный учитель. Скверное это дело!
— Возможно, — рассеянно кивнул водяной. Он слушал вполуха: расстояние между маяком и лодкой медленно, но верно сокращалось. Эту лодочку он твердо решил опрокинуть.
Иоганн тоже то и дело поглядывал на лодку. Когда водяной начинал свой рассказ, она была величиной с горошину, потом увеличилась до размеров вишни; вот уже хорошо видно и лодку, и две фигурки. Иоганн размышлял: «Еще час-другой — и они будут здесь! Отвлечь бы водяного еще чуть-чуть — и тетушка спасена!»
Но шанс на спасение был, к сожалению, невелик: Морешлёп вертелся как на иголках. Не расскажет ли водяной еще какую-нибудь историю, спросил Иоганн. К примеру, про остров Гельголанд?
Но водяной замотал головой.
— Сперва надо лодку перевернуть! — решительно заявил он. — Вот сделаю дело, вернусь — и будет тебе история.
— Ну тогда хоть послушай песенку! — в отчаянье взмолился Иоганн.
— А какую?
— Хочешь про разбойника? Хочешь про рыбий карнавал? Выбирай, какая понравится!
Водяной подумал-подумал и пробурчал:
— Мне и ту, и другую охота послушать. Только вот лодка…
— Да подождет твоя лодка! — с жаром перебил его Иоганн. И, вынув изо рта трубку, запел песенку…
Песенка про разбойника
Водяной рассмеялся:
— Славная песенка. Только слушателя водят за нос!
— Вот и хорошо, — отозвался старик.
— А песня про карнавал, она и правда про карнавал? — решил на всякий случай уточнить водяной.
— Ну конечно! — поспешно вскричал Иоганн. Старика беспокоили кровожадные взгляды, которые Морешлёп бросал на далекую лодку. Он откашлялся, словно певец на сцене, и, чтоб еще чуть-чуть потянуть время, запел песенку…
Песенка про рыбий карнавал
Поделиться книгой: