Убийство Деда Мороза

Пьер Вери

Убийство Деда Мороза

I. МАРКИЗ ДЕ САНТА-КЛАУС

Аббат Жером Фюкс, кюре Мортефона, маленького городка в департаменте Мёрт-и-Мозель, со вздохом облегчения поставил раку святого Николая на большой сейф в ризнице.

Холода прогнали последних аистов; стаи отощавших ворон с криками кружили возле церковного шпиля. На небольшой площади толпилась кучка веселых взрослых и румяных подростков. Девочки, от которых так и веяло здоровьем, водили хоровод и пели:

Трое малышей Собирали колосья в поле…

— Смотрите! — закричал какой-то мальчик. — Чудовище снимает свою шкуру!

Костюмированное шествие закончилось. Под общий смех «господин святой Николай» помогал разоблачиться похожему на желтого медведя чудовищу, которое в течение часа водил по городку, а оно — вернее булочник Пудриолле, исполнявший эту роль — скидывало шкуру, ворча:

— Черт побери! Хоть сегодня и шестое декабря, а я изрядно вспотел!

Святой Николай, покровитель Лотарингии, снял расшитое платье, митру, бороду и усы. Нацепив на нос очки, он предстал в своем истинном обличье — ризничего Блэза Каппеля.

Девочки показывали пальцами на здоровенного парня с болтающимся на поясе поверх белого передника целым арсеналом пил, сечек и ножей, и продолжали распевать во все горло:

Не успели они войти, Как тут же мясник их убил, Разрезал на мелкие куски, И как поросят засолил…

Человек с ножами смеялся. Его звали Матиас Хаген и каждый год во время праздничной процессии он изображал мясника из легенды, убийцу троих детей, воскрешенных спустя семь лет святым Николаем. Ему и переодеваться не нужно было, так как он держал мясную лавку на Козлиной улице.

— Эй, пекарь, — крикнул он, — идем в «Гран-Сен-Николя», а? По-моему, мы заслужили по кружке пива! Фотограф, ты с нами?

Блэз Каппель вошел в церковь. Он был так близорук, что даже в очках наткнулся на стул.

Прихожане развлекались. Старики, сидя на низких стульях перед своими домами, с удовольствием посасывали длинные трубки. В пять часов уже смеркалось. Вразнобой доносились молодые голоса:

— Сюзель, мы уйдем без тебя!

— Плевать!

— Золушка, выпейте с нами ликера!

— Не могу, нет времени! Что скажут мои птицы?

В стороне в угрюмом одиночестве прошел изящный мужчина с орлиным профилем и печальным взглядом. Девочки все еще пели:

Минуло семь лет, и святой Николай Прошел среди тех же полей, Зашел к мяснику и, войдя, Поесть попросил поскорей…

Аббат Фюкс, человек среднего роста, с густой темной бородой и мягким выражением лица, запирал в сейф в ризнице раку святого Николая: вдруг внезапно раздавшийся из шкафа с церковным облачением треск заставил его вздрогнуть. Священник прижал руку к сильно забившемуся сердцу — сердце у него было больное. Малейшего пустяка бывало достаточно, чтобы его взволновать. Затем он про себя улыбнулся: «Должно быть, это кот Матушки Мишель».

* * *

Минутой позже ризничий, преклонив колена перед алтарем, вошел в ризницу и от удивления выпустил из рук и одежду, и митру, и накладные бороду и усы.

Аббат Фюкс лежал распростершись на полу, запрокинув голову и раскинув руки. Блэз Каппель опустился рядом с ним.

Кюре был в сознании. Дрожащим пальцем он указал на открытый шкаф, а затем на узкую лестницу, начинавшуюся напротив двери, и пробормотал:

— Человек в маске… он прятался в шкафу… убежал по лестнице.

Хотя и тщедушный с виду, Блэз Каппель на самом деле был человеком сильным. Прихватив валявшиеся рядом каминные щипцы, он бросился по ступеням вверх.

— Не поднимайтесь, Каппель! — крикнул священник. — Лучше позовите кого-нибудь на подмогу.

Но ризничий уже исчез. Сверху послышался его голос:

— В окно он не выпрыгивал!

Священник приподнялся, медленно переводя дыхание.

— Осторожнее, Каппель! — крикнул он.

До него донесся звук быстрых шагов, хлопанье резко открываемых шкафов и, наконец, обрывки фраз:

— Здесь никого!.. И здесь!.. Однако каким образом, черт…

Заинтригованный аббат решился подняться наверх.

Прямо над ризницей находилась просторная комната, не имевшая других выходов, кроме лестницы и окна, глядящего с трехметровой высоты в сад перед домом священника. В комнате стояли скамьи, кафедра, клавир, и изредка священник проводил в ней духовные беседы с молодежью. Набожная остролицая женщина учила здесь девушек григорианскому пению и устраивала детские праздники. Ее звали Софи Тюрнер, она приходилась сестрой ювелиру Максу Тюрнеру, но проказники окрестили ее Матушкой Мишель из-за ее бродяги кота, убегавшего каждую неделю, которого она, подобно Матушке Мишель из поговорки, вечно повсюду разыскивала.

Тут же стояли три вместительных шкафа. Блэз Каппель распахнул их и вытряхнул содержимое. На полу вперемешку громоздились костюмы, используемые для представлений. В пестрой куче выделялись красные с белой отделкой плащ и шапка Деда Мороза и зеленоватое одеяние Деда с Розгами, которым родители так любят пугать непослушных детей.

Шкафы были пусты. Никого не оказалась ни под скамьями, ни за клавиром.

Священник и ризничий выглянули в окно. Ни на земле сада, ни на дорожках аллей, ни на пустующих в это время года грядках цветников — от дома и до отстоящей метров на десять невысокой стены, утыканной черепками, — не было никаких отпечатков следов. Человек явно не выпрыгивал в окно. Может, он взобрался по стене на крышу церкви и бежал оттуда? Невозможно: на гладкой стене ни одного выступа, чтобы уцепиться, ни одного окна, откуда могла бы свешиваться веревка.

Аббат Фюкс и Блэз Каппель смотрели друг на друга потрясенные. С площади еще доносились ослабленные расстоянием голоса поющих песнь святого Николая девочек:

«Дай-ка мне той солонины, Которой уже семь лет», — Он только сказал, а уж мясника За дверью простыл и след…

Аббат Фюкс вернулся в ризницу, открыл сейф. Рака святого Николая была из гравированного серебра, прямоугольной формы, и имела двадцать сантиметров в высоту, десять в глубину и пятнадцать в ширину. Особую ценность ей придавали два крупных бриллианта, закрепленные по обеим сторонам золотыми зубцами.

Раку выставляли трижды в году: в Духов день, 6 декабря — в праздник святого Николая, и на рождественскую ночь. С приближением этих дней у преследуемого страхом перед возможным ограблением кюре начиналась бессонница.

— Ну, вот видите, господин кюре! Бриллианты на месте. Не стоит вам так волноваться.

За те десять лет, что Каппель исполнял в Мортефоне обязанности звонаря, церковного сторожа и певчего, а кроме того готовил священнику и вел его хозяйство, у него выработался покровительственный тон, свойственный старым слугам.

— Приготовлю-ка я вам настойку с капелькой спартеина.

— Хорошо, Каппель.

— Потом вы ляжете, а я подам вам яйцо всмятку.

— Хорошо, Каппель, но…

— И никаких «но», господин кюре. Вы меня слушаетесь, а не то я позову доктора Рикоме.

Дома, пока Каппель готовил настойку, аббат Фюкс порылся в секретере и вынул оттуда листок.

— Каппель, я должен сделать одно признание. До сих пор я предпочитал молчать, так как не подобает мне вносить беспокойство в умы. Но прошлым месяцем я получил анонимное письмо, которое меня очень мучает.

Зажав между своими тощими ляжками страдающие одышкой мехи, которыми вот уже несколько минут пытался раздуть огонь, Каппель снял очки, тщательно протер стекла и прочитал:

«Господин кюре!

Вы знаете, что несколько лет назад была похищена реликвия церкви Сен-Николя-дю-Пор, находящейся в сорока километрах от вашего прихода. Хотя я и не могу открыть вам источник моей осведомленности, мне известно, что шайка грабителей готовится обчистить церкви нашего края. Я не называю себя, потому что иначе моя жизнь подвергнется опасности».

— Почерк мне незнаком, — заметил ключарь, — но писал мужчина.

На конверте стоял штемпель почты Нанси.

— Сначала я принял это за глупую шутку, — сказал кюре уже более спокойным тоном. — Но нынешнее нападение говорит об обратном. Больше всего меня тревожит то, каким дьявольским способом скрылся этот человек в маске.

— Может быть, лучше всего сообщить мэру?

— Чтобы он уведомил муниципальный совет? Господи, даже если он это и не сделает, то все равно все выболтает своей жене, а уж она взбаламутит весь город. Нет, Каппель. Только без скандала…

— Ладно, — ответил Каппель. — В таком случае, я побуду на страже.

— Вы смелый человек, Каппель. Но ни вы, ни я не в состоянии уследить за этим.

Настойка была готова.

— Выпейте это горячим, господин кюре, а я пока положу вам в кровать грелку.

Кюре улегся.

— Грабитель потерпел неудачу, не думаю, чтобы он рискнул вернуться, — заметил Каппель.

Он вышел и отправился в ризницу. Здесь Каппель зажег свечу, вооружился дубинкой и поднялся по лестнице, ведущей в комнату наверху. В просторном помещении никого не было, лишь зияли распахнутые шкафы да по полу были раскиданы костюмы. Чадящий огонек огарка бросал красный отсвет на плащ Деда Мороза. Ризничий высунулся из окна, старясь взглядом проникнуть в темноту, заполнившую сад, откуда иногда доносился треск сухой ветки. Затем он перевел взгляд дальше, туда, где муаровой лентой медленно текла Везуза. Там находились Вогезы, а дальше Мольсгейм, Розгейм, Орберне — Эльзас, родина Каппеля.

Громкий удар в тарелки разорвал тишину. И тут же по городу разнеслась странная музыка. Отражаемые стенами узких улиц, доносились медленный и заунывный рокот турецкого барабана, мычание тромбона, крики трубы и пронзительный аккомпанемент флейты.

— Меня бы удивило, если бы он упустил случай, — пробормотал Каппель.

Под «ним» имелся в виду преподаватель, месье Вилар, долговязый, с костлявым лицом, густой щеткой волос и острым подбородком. Постоянно налитые кровью глаза придавали ему разъяренный вид.

Мортефонский духовой оркестр шествовал по городу с месье Виларом во главе и мальчиком, несшим значок, сбоку. Он состоял из шести музыкантов и шести мальчиков мортефонской хоровой капеллы. Шагали они воинственно — оркестр исполнял «Походную песню»:

Республика нас зовет — Умрем или победим…

Убеждения преподавателя, вольнодумца и республиканца до мозга костей, были известны всему Мортефону. «Походная песня» была его ответом на праздник святого Николая. Месье Вилар был родом из Живе, города, где родился композитор Мегюль. Видимо он выбрал для своих демонстраций эту песню потому, что она обладала двойным преимуществом — была написана одним из его соотечественников и выражала его собственные глубокие убеждения. На каждый религиозный праздник месье Вилар устраивал оркестровое шествие; по улицам Мортефона эхом разносилась «Походная песня».

Трубы смолкли, и энергично вступила хоровая капелла. На площади перед церковью, где несколькими часами раньше пели девочки, шестеро членов капеллы надрывали глотки:

Дрожите, Франции тираны, Гордыней и кровью пьяны! Свободный народ выступает: Ваши часы сочтены!

И под яростный удар тарелок оркестр подхватил припев:

Республика нас зовет — Умрем или победим…

Постепенно раскаты припева удалились и стихли. Ризничий вздохнул, задул свечу и крадучись прошел в церковь, слабо освещенную алтарной лампадой. Статуи святых в нишах казались живыми людьми, застывшими в угрюмой и тревожной неподвижности, готовыми к нападению. Гулко отозвавшийся в тишине звук собственных шагов напугал Каппеля, он так заспешил, что забыл даже преклонить колена перед алтарем. Немного позднее он уже подавал дома ужин аббату Фюксу.

— Я поразмыслил, Каппель. После того, что произошло, я не смею молчать. Ответственность слишком велика. И приближается Рождество… Завтра утром после мессы я еду в Нанси. Я решил обратиться к монсеньору.

— Это не так уж глупо, — фамильярно заметил Каппель. — В любом случае, хуже не будет.

* * *

Городок затих. Только из кафе «Гран-Сен-Николя» временами вырывались всплески смеха и шум веселого разговора. Ужинать везде закончили. Лампы горели на столах, и сквозь закрытые ставни просачивались узкие полоски света. Постепенно и они исчезали одна за другой. На порогах и в подъездах шевелились перешептывающиеся тени — подростки. Один из них рассказывал другому:

— Знаешь, старик, на следующий праздник я уже не буду одним из «троих детей святого Николая».

— Что так?

— Хаген не хочет. Говорит, я слишком вырос. Слишком много места в бочке занимаю. Да сам понимаешь, мне-то наплевать. Сигареты достал?

— Одну. Мы ее разломаем…

Ризничий вышел через заднюю дверь в садик. На улице ощутимо похолодало, дул пронизывающий ветер, землю прихватило морозом. Крадучись, а затем перейдя на быстрый шаг, Каппель отправился через поля. В руках у него были фонарь и кирка с короткой ручкой. Пройдя около километра, он оказался у развалин аббатства, и по истертым, заросшим мхом ступеням спустился в сырой подвал. Здесь он засветил фонарь и принялся внимательно исследовать стены. Он ощупывал изъеденный сыростью песчаник, временами легонько постукивал по нему киркой. Глаза за стеклами очков горели, грудь тяжело вздымалась — в такое время и в таком месте он являл собой воистину необычное зрелище: с благочестивым и одновременно лукавым выражением на узком лице, в высоком белом воротничке и сдвинутой на затылок шляпе. Шаря по стенам, он не переставал бормотать.

Внезапно он бросил кирку и затопал ногами. Потом поставил фонарь, с размаху уселся на большой камень и вздохнул. Возбуждение вдруг сменилось отчаянием — он качал головой слева направо и справа налево.

Но и этот упадок сил быстро прошел. Каппель встал, вынул из кармана пиджака палочку с развилкой на конце и взял ее двумя руками, как это делают искатели подземных источников. И стал очень медленно обходить помещение, лицом к стене и почти касаясь палочкой камней.

* * *

Неделю спустя в скромной квартире, выходящей во двор, на первом этаже дома на улице Валуа, в Париже, раздался стук. Медная табличка на двери гласила: «Проспер Лепик. Адвокат Парижского суда».

Дверь открыл молодой человек; он провел посетителя через темную прихожую в комнату, обстановку которой составляли три кресла и широкий, заваленный пухлыми папками стол. Вдоль стен стояли стеллажи, заполненные внушительного вида кляссерами, размеченными по алфавиту от А до Z. Книжный шкаф содержал сборники правовых актов, подборку «Знаменитые процессы», антологии знаменитых защитительных речей и большое количество трудов по криминалистике.

— Одну минуту, пожалуйста, — сказал молодой человек, указывая посетителю на кресло. — Я секретарь мэтра Лепика и сейчас же сообщу ему о вашем приходе.

Он легонько постучал в дверь, на которой красовалась эмалированная табличка с несколько неожиданной надписью: «Частное владение».

Комната, куда он вошел, разительно отличалась от предыдущей. Здесь стояли только две разобранные походные кровати и больше никакой мебели, кроме двух заваленных одеждой табуретов и дорожного сундука, превращенного в шкаф; вместо ночного столика были приспособлены две коробки, на которых валялись разнообразнейшие предметы: сигареты, баночки с клеем, будильник, резиновый шнур, пустой стакан, коробка сигар, адвокатская шапочка, бумажный веер, фотоаппарат. Отклеившиеся от сырости обои свисали клочьями. Рядом со сломанным пианино валялись башмаки и тапки. В углу на маленьком столике стояла взятая напрокат газовая плитка. Одна из конфорок горела, в кастрюльке закипала вода. Под столиком скопилась куча грязной посуды.

Мэтр Проспер Лепик, адвокат Парижского суда, лежал в кровати, уставясь в потолок.

— Это священник, — прошептал секретарь.

— Черт. Уже?

Лепик подскочил на кровати, бросил взгляд на будильник, потом поднес его к уху.

— Разумеется, он остановился… Жюгонд, попросите его подождать. Я… У меня совещание с двумя коллегами.