— Хорошо, — произнес он и пожал плечами, — Метафизика и хирургия. Мы получили в вашем лице редкое сочетание, доктор.

— Не кажется ли вам, что Молинари обладает свойством перенимать любое заболевание, которым болеет кто-то из его окружения? И я не имею в виду, психически, я имею в виду, что он на самом деле испытывает это. Заболевает.

— Никакого такого свойства, — сказал Тигарден, — если вам угодно называть это свойством для придания своим словам значительности, я не знаю.

— Но вы же видели карту, — спокойно ответил Эрик.

Он открыл свой докторский чемоданчик и начал собирать набор самоуправляющихся автоматов, которые понадобятся ему для трансплантации искусственного сердца.

Глава 7

После операции, а она заняла всего лишь полчаса его личного времени, Эрик Свитсент в сопровождении двух агентов Секретной службы отправился на квартиру Мэри Райнеке.

— Она просто дура, — неожиданно заявил один из агентов, тот что был слева. Другой агент, постарше, сказал:

— Дура? Она знает, как расшевелить Мола!; никто другой на это не способен.

— А что тут знать, — сказал более молодой, — просто встретились два ничтожества, и получилось одно большое.

— Ну не скажи, в Генеральные секретари ООН так просто не выбьешься, думаешь, ты или кто-нибудь другой способен на такое? Вот ее квартира, — старший агент остановился в показал на дверь. — Не слишком удивляйтесь, когда ее увидите, — обратился он к Эрику. — Я имею в виду, когда вы увидите, что она просто ребенок. — Мне говорили, — ответил Эрик. И позвонил в дверь. — Я знаю обо всем этом. Я…

— Вы об этом знаете, — передразнил его агент слева. — Хотя даже ни разу ее не видели. У вас неплохие шансы стать Генеральным секретарем, когда Мол наконец умрет.

Дверь открылась. На удивление маленькая, смуглая симпатичная девушка в мужской красной рубашке навыпуск стояла на пороге. В руке она держала маникюрные ножницы; очевидно, она занималась своими ногтями, которые, как отметил Эрик, были длинными и блестящими.

— Я доктор Свитсент, новый сотрудник из медперсонала Джино Молинари, — у него чуть не вырвалось, из медперсонала вашего отца, но он вовремя спохватился.

— Я знаю, — ответила Мэри Райнеке, — и вы приехали за мной: у него опять паршивое самочувствие. Минуту. — Она повернулась и мгновенно скрылась из глаз.

— Девочка из колледжа, произнес агент слева, Он покачал головой: — Для простого парня вроде нас с вами это называлось бы совращением малолетних.

— Заткнись, — отрезал его приятель, Мэри Райнеке в темно-голубом жакете в матросском стиле с большими пуговицами была уже здесь.

— Вы, красавчики, — обратилась Мзри к агентам Секретной службы, — отойдите отсюда. Я хочу поговорить с доктором Свитсентом подальше от ваших длинных ушей.

— Хорошо, Мэри, — осклабившись, агенты Секретной службы удалились. Эрик остался в коридоре наедине с девушкой в теплом жакете, джинсах и домашних туфлях.

Некоторое время они шли молча, потом Мэри сказала:

— Как он?

— Во многих отношениях исключительно здоров, -

осторожно ответил Эрик, — Почти неправдоподобно.

Но…

— Но он умирает. Все время. Болен, но все это тянется и тянется — скорей бы уж конец; я хотела бы… — она задумалась, — Нет, я этого не хочу. Если Джино умрет, меня вышвырнут отсюда. Вместе со всеми этими кузинами и дядюшками. Будет большая уборка всего этого мусора, который заполонил дом. — В се тоне чувствовалась горечь. Эрик удивленно посмотрел на нее. — Вы надеетесь его вылечить? — спросила Мэри.

— Я попытаюсь. По крайней мере, я могу…

— Или вы здесь для того, чтобы устроить — как они это называют? Завершающий удар. Вы понимаете. Что-нибудь в этом роде.

— Coup de grace, — сказал Эрик.

— Да, — Мэри Райнеке кивнула. — Так как? Для чего вы приехали? Или вы и сами не знаете? Сбиты с толку, как и он сам?

— Нет, — после паузы ответил Эрик, — я знаю, что от меня требуется.

— Тогда выполняйте свой долг. Вы ведь, кажется, специалист по трансплантации? Большой специалист в згом деле… Я читала о вас в “Тайм”. Вам не кажется что “Тайм” очень информативный журнал во всех областях? Я прочитываю его от корки до корки каждую неделю, особенно медицинский и научные разделы.

— Вы… ходите в школу? — спросил Эрик.

— Я кончила школу. Школу, не колледж, мне не интересно то, что называют высшим образованием.

— Чем вы хотели бы заниматься?

— Что вы имеете в виду? — с подозрением смотрела она на Эрика.

— Какую карьеру вы для себя выбрали?

— Мне не нужна никакая карьера.

— Но вы же не знали; вы просто не могли при видеть, что вас вознесет, — он сделал рукой жест, в самый Белый дом!

— Конечно знала. Я знала с самого начала, свою жизнь.

— Но как?

— Я была… У меня есть одно свойство. Я могу предсказывать будущее.

— И сейчас тоже?

— Конечно.

— Тогда вам незачем спрашивать меня, зачем я здесь; вам достаточно заглянуть вперед и посмотреть, что я там делаю.

— То, что вы делаете, — сказала Мэри, — совсем не так важно. Это не оставляет никаких следов, — Она улыбнулась, показав красивые, ровные и белые зубы.

— Я не могу этому поверить, — уязвленно сказал Эрик.

— Тогда предсказывайте для себя сами; не спрашивайте меня, если не интересуетесь ответом. Иле не способны его принять. Тут в Белом доме вес готовы перегрызть друг другу глотку. Сотни людей на протяжении всех двадцати четырех часов в сутки только и делают, что пытаются обратить на себя внимание Джино. Нужно бороться изо всех сил, чтобы пробиться сквозь толпу. Вот почему Джино так болеет — или, скорее, притворяется больным.

— Притворяется, — сказал Эрик.

— У него истерия; ну, вы знаете, когда человек думает, что он болеет, а на самом деле абсолютно Здоров. Просто один из способов уйти от своих забот; вы просто слишком больны, чтобы обращать внимание на что-нибудь еще, — она весело рассмеялась. — Вы знаете это, ведь вы осматривали его. У него ничего нет.

— Вы видели его медицинскую карту?

— Конечно.

— Тогда вы конечно знаете, что Джино Молинари три раза болел раком.

— Ну и что? Просто раковая истерия.

— В медицинской практике такого термина…

— Чему вы больше доверяете, своим медицинским справочникам или тому, что вы видите собственными глазами? — она изучающе взглянула на него. — Если вы рассчитываете здесь прижиться, то вам лучше стать реалистом; вам придется научиться правильно интерпретировать факты, с которыми вы сталкиваетесь. Вы думаете, Тигарден очень рад вашему появлению здесь? Вы угрожаете его положению; он уже начал подыскивать способы, чтобы дискредитировать вас — разве вы не заметили?

— Нет, — ответил Эрик, — я не заметил.

— Значит, у вас еще не было случая. Тигарден выживет вас отсюда, как только… — она внезапно замолчала. Перед ними был двойной ряд агентов Секретной службы и дверь, за которой находился боль-ной. — Вы знаете, в чем причина этих его болей? Из-за них за ним ухаживают, балуют. Его жалеют, как ребенка; он снова хочет почувствовать себя ребенком и ни за что не отвечать, Понимаете?

— Подобные теории, — заметил Эрик, — звучат настолько правдоподобно, их так легко построить…

— Но они верны, — ответила Мэри, — по крайней мере, в этом случае. — Не обращая внимания на сотрудников Секретной службы, она открыла дверь и вошла в комнату, подошла к кровати Джино, смерила его взглядом и сказала: — Ну-ка, вставай, сейчас же, ленивый ублюдок!

Открыв глаза, Джино с трудом шевельнулся и произнес:

— О, это ты. Сожалею, но я…

— Сожалеть не о чем, — резко ответила Мэри. — Ты не болен. Вставай! Мне стыдно за тебя; всем здесь за тебя стыдно. Ты просто боишься и ведешь себя как ребенок — как ты можешь после этого рассчитывать на мое уважение?

После паузы Джино сказал:

— Может быть я и не рассчитываю на него — Он казался очень расстроенным этой тирадой. Тут он заметил Эрика. — Слышали, доктор? — печально спросил он. — Ничто ее не останавливает; она врывается сюда, когда я умираю, и так со мной разговаривает. может быть, поэтому я и умираю. — Он осторожно потрогал свой живот. — Я больше не ощущаю ее, думаю, это из-за вашего укола; что это было?

“Это не укол, — подумал Эрик, — а операция на Мак Нейле там, внизу. Ваши боли прекратились, тому что один из поваров из персонала Белого живет теперь с искусственным сердцем, я оказался прав”.

— Если с тобой все в порядке,… — начала Мэри…

— В порядке, — вздохнул Молинари. — Я всгя только оставь меня ради Бога в покое. — Он зашевелился, пытаясь выбраться из кровати. — Хорошо, я встану; тебе этого довольно? — его голос сорвался почти до крика.

Повернувшись к Эрику, Мэри Райнеке сказала:

— Вы видите? Я могу вытащить его из крова я могу поставить его на ноги, как подобает человеку.

— Мои поздравления, — кисло пробормотал Джино, поднимаясь на шатающихся ногах. — Мне не нужны врачи; все, что мне нужно, это ты. Но я заметил, это Эрик Свитсент избавил меня от этих болей, а вовсе не ты. Что ты можешь, кроме того, чтобы орать на меня? Если я и встал, то только благодаря ему, — Он прошел мимо нее за своим халатом.

— Он обижается на меня, — сказала Эрику Мэ-ри, — но в глубине души он знает, что я права. — Она казалась абсолютно спокойной и уверенной в себе; стояла, скрестив на груди руки и наблюдала, как Секретарь завязывал пояс своего голубого халата и одевал замшевые тапочки.

— Триумф, — проворчал Молинари, обращаясь к и кивнув головой на Мэри: — Она может все — так она считает.

— Вы обязаны ее слушаться? — спросил Эрик.

— Конечно. А разве нет? — Молинари рассмеялся.

— Что произойдет, если вы откажетесь? Землетрясение?

— Да, она его устроит, — кивнул Молинари. — Она обладает парапсихологическими способностями… это называется быть женщиной. Как и ваша жена Кэти. Я рад, что она здесь; я люблю ее. Я не обижаюсь, когда она кричит на меня — в конце концов, я действительно встал с кровати, и мне не было при этом больно; она была права.

— Я всегда знаю, когда ты притворяешься, — сказала Мэри.

— Пойдемте со мной, доктор, — обратился Молинари к Эрику. — Они соорудили для меня одну штуку, я хочу чтобы вы тоже на нее взглянули.

В сопровождении сотрудников спецслужбы они прошли коридор и оказались в охраняемой часовым закрытой комнате, которая, как догадался Эрик, являлась смотровым залом; дальняя стена представляла собой громадный видеоэкран. — Я, произносящий речь, — объяснил Эрику Молинари, когда они усаживались. Он дал знак и на экране появилось изображение. — Это будет передано завтра по всем каналам телевидения. Я хочу узнать ваше мнение на тот случай, если надо чего-нибудь изменить. — Он хитро взглянул на Эрика, бы давая понять, что он что-то не договаривает.

“Зачем ему мое мнение”, — размышлял Эрик, наблюдая за изображением Генерального секретаря на экране. Мол был облачен в полную военную форму главнокомандующего вооруженных сил планеты Земля: медали, нашивки, ремни и, главное, жесткая маршальская фуражка с козырьком, почти скрывающий его круглое лицо с массивной челюстью так, что можно было различить только синюшный подбородок обескураживающе грозного вида.

При этом его челюсти не имели своего обычною расслабленного вида, они приобрели каким-то неизъяснимым для Эрика образом твердый и решительный вид. Это было твердое, как скала, суровое лицо, строгое и проникнутое внутренней силой, которого с никогда раньше не видел у Мола… Или видел когда-то?

“Да, — подумал он. — Только это было очень давно, когда Мол впервые получил свой пост, был моложе и на нем не висело бремя ответственности”.

Теперь, на экране, Мол заговорил. И его голос — это был его настоящий голос того времени — был точно таким, как тогда, десятилетие назад, еще до этой ужасной, обреченной на поражение войны.

С довольным смешком Молинари сказал из своего, глубокого кресла рядом с Эриком:

— Я неплохо выгляжу, правда?

— Верно.

Речь с экрана продолжалась, торжественная и даже временами напыщенная, величественная. Это было как раз то, чего не хватало Молу последнее время: он стал почти жалок, С экрана зрелый и сознающий свою силу человек в военной форме ясно и отчетливо произносил свою речь голосом, лишенным малейшего намека на колебание или нерешительность; Секретарь ООН требовал и угрожал, он не просил и не обращался к избирателям Земли за помощью… он говорил им, что делать в этот кризисный период. И так и должно было быть, Но как это было сделано? Как сумел этот жалкий инвалид, страдающий от бесконечных невыносимых болей, собраться и совершить такое? Эрик был поражен, Молинари сказал из своего кресла:

— Это подделка. Это не я, — он довольно усмехнулся” наблюдай, как Эрик ошарашено переводит взгляд с него на экран и обратно.

— Но тогда кто же это?

— Никто. Это робот “Объединенной компании по производству механической прислуги”. Эта речь — его дебют. Совсем неплохо. Один только его вид заставляет меня снова чувствовать себя молодым. — И, действительно, Эрик заметил, что Мол стал больше похож на своего двойника на экране. Мол был совершенно захвачен развернувшимся перед ним спектаклем, был первым поклонником и критиком новоиспеченного актера. — Стоило взглянуть? Правда, это строжайший секрет, об этом знают только три или четыре человека, кроме, конечно, Даусона Каттера из Объединенной компании. Но они будут хранить все в секрете; они привыкли обращаться с секретной информацией, выполняя военные заказы, — Он похлопал Эрика по спине, — Вы узнали государственную тайну — как вам это нравится? Вот так управляют современным государством; есть вещи, о которых избиратели не знают, о которых им не следуй знать для их же пользы. Все государства функционируют подобным образом, не только мое. А вы думали, только мое? Если да, значит вам предстоит еще многому научиться. Я использую роботов, чтобы они произносили за меня мои речи потому что в данный момент, — он развел руками, — я не обладаю подходящим к случаю образом, несмотря на все усилия моих гримеров. Это просто невозможно. Теперь он стал серьезным, — Я прекратил эти попытки. Потому что я реалист. — Он угрюмо откинулся в своем кресле.

— Кто написал речь?

— Я сам. Я пока еще в силах составлять политические лозунги, объяснять ситуацию, говорить им, где мы находимся и куда идем, что нам нужно делать. Мой мозг пока при мне, — Мол постучал себя по большому выпуклому лбу. — Тем не менее мне конечно помогают.

— Помогают, — повторил Эрик.

— Человек, с которым я хочу вас познакомить, блестящий молодой адвокат, является по существу моим личным советником, но без жалования. Дэн Фестенбург, умница, вы, как и я, будете поражены. У него есть дар выделить, разобрать по полочкам явление, выделить главное и представить его в паре исключительно точных метких фраз… У меня во была склонность говорить длинно, все это знают. Теперь, благодаря Фестенбургу, я от этого избавился, Это он запрограммировал эту копию — он поистине спас мою жизнь.

На экране его искусственный образ продолжал уверенно и властно: — “…И собрав воедино совокупные усилия всех народов, мы, земляне, будем представлять непоколебимый союз, являющийся нечто большим, чем просто планета, хотя в настоящее время и меньшим, чем межпланетная империя во главе с Лилистар…”

— Я… пожалуй, мне лучше не смотреть на экран, — решил Эрик. Молинари пожал плечами:

— Это редкая возможность, но если это вас не интересует или выводит из равновесия… — он посмотрел на Эрика. — Для вас лучше сохранить мой идеализированный образ; просто представьте, что существо, говорящее с экрана реально, — он рассмеялся. — Мне всегда казалось, что врачи, как и священники, привычны к тому, чтобы видеть жизнь такой, как она есть; я думал, что истина ваша обычная пища. — Он порывисто повернулся к Эрику; кресло протестующе заскрипело под его весом, — Я слишком стар. Я не могу больше быть блестящим оратором. Бог свидетель, я хотел бы им быть. Но будет ли лучше, если я просто уйду со сцены?

— Нет, — признал Эрик. — Это не решило бы проблемы.

— Поэтому я использую робота, произносящего фразы, вложенные в него этим Фестенбургом. Мы продолжаем свое дело, и это главное. Так что попытайтесь к этому привыкнуть, доктор, пора стать взрослым. — Его лицо теперь было холодным и жестким.

— Понятно, — сказал Эрик, после паузы. Молинари похлопал его по плечу и тихо произнес: — На Лилистар ничего не знают о двойнике и о Фестснбурге; я не хочу, чтобы они об этом пронюхали, потому что мне хочется произвести на них впечатление. Вы понимаете? Я собираюсь послать копию этой видеозаписи на Лилистар; она уже на пути туда. Хотите знать правду, доктор? Честно говоря, я гораздо более заинтересован в том, чтобы произвести впечатление на них, чем на наше собственное население. Что вы об этом думаете? Скажите честно.