Похоть

Похоть

Там, в потаенном гроте,

Устами друга

Я жажду утоляла…

И к свету дня оборотясь,

Исхоженного луга не узнала,

И стадо, что пасла, я растеряла!

Хуан де ла Крус

1

Плотная завеса отделяет женщину и ее домовладение от прочего люда, тоже обладающего собственным жильем и наделенного своим уделом. У них, у бедняков — свои пристанища, где мелькают их приветливые лица, которые отличаются сплошной безликостью. Там они спят, своим положением демонстрируя зависимость от чужого расположения, от их директора и Вечного Отца, овевающего всех своим дыханием. Этот человек, суверенно правящий миром и каждому способный отмерить истину по своему разумению, женщинами нынче сыт по горло. Он громогласно возвещает, что ему нужна именно эта женщина — его жена. Он столь же дремуч, как деревья в окрестном лесу. Он женат, и это создает противовес другим его удовольствиям. Супруг и супруга не стыдятся друг друга. Вместе им весело, они были и есть одно неразрывное целое.

Зимнее солнце в эту пору совсем неяркое, и оно гнетущим образом действует на нервы целому поколению молодых европейцев, выросших в здешних краях или просто приехавших сюда покататься на горных лыжах. Дети местных рабочих с бумажной фабрики познают мир спозаранку, в шесть утра, отправляясь в хлев и пугая скотину своими зловещими тенями. Жена директора отправляется гулять с ребенком. Она одна стоит больше, чем половина местного населения, вместе взятого. Другая половина, стоит только завыть сирене, отправляется на фабрику под начало ее мужа. Люди всегда тянутся к тому, что расположено поближе и лежит у них под ногами. У женщины пышная и хорошо уложенная прическа. Она гуляет с ребенком уже целый час, но дитя, опьяненное дневным светом, тянется к спорту, забывая обо всем. Стоит выпустить мальчишку из поля зрения, как он ныряет в самый глубокий сугроб, лепит снежки и швыряется ими. Земля испачкана свежей кровью. На заснеженной дорожке рассыпаны птичьи перья. Куница — или это была кошка? — сыграла здесь в свою привычную и естественную игру: подкралась на мягких лапах — и добыче конец. Птичий трупик куда-то уволокли. Женщину привезли сюда из города, где муж руководит бумажной фабрикой. К окрестным жителям мужа причислять не стоит, он сам по себе — особая статья. Пятна крови разбрызганы по всей дорожке.

Муж, мужчина. Он занимает большое пространство, в котором слово дано только ему.

И сыну его пришла пора научиться играть на скрипке. Директор не знает каждого из своих рабочих в лицо, но их лицевые счета ему известны. Бог вам в помощь, всем вместе взятым. На фабрике создан хор, который поддерживают спонсоры, чтобы господин директор мог дирижировать, упиваясь собой. Хор разъезжает на автобусах по окрестностям, и люди потом говорят: «Это было незабываемо!». Вот и ездят они по маленьким городкам, прогуливаются несоразмерным шагом по улочкам и выгуливают свои безразмерные желания, заглядывая в витрины провинциальных магазинов. В залах, где они выступают, хор обращен к зрителям фасадом, а тыльной стороной подпирает барную стойку. Ведь и птица на лету видна зрителю лишь с одной стороны. Певуны, осмотрительно и усердно перебирая ногами, выплескиваются из арендованного автобуса, клубящегося их испарениями, и пробуют голоса прямо под лучами солнца. Облако звуков возносится к небосводу, когда этих невольников выставляют напоказ. Их семьи, на время лишенные отцов, привыкли обходиться скромным доходом. Хористы едят сосиски, пьют вино и пиво. Они наносят вред своим голосам и чувствам, неосмотрительно ими распоряжаясь. Жаль, что певцы — самого низшего пошиба, какой-нибудь оркестр из Граца способен заменить любого из них, а может и поддержать, зависит от того, как все представить.

Голоса их ужасно слабы и покрыты патиной воздуха и времени. Директору нравится, что певцы своими голосами выпрашивают у него воспомоществование. Даже самые распоследние могут добиться успеха, если приглянутся ему по музыкальной части. Хор — это хобби господина директора, и мужчины смирно стоят в своем загоне, когда их привозят на место выступления. Директор даже вкладывает собственные деньги, если заходит речь о вонючем и кровавом отборе на окружном певческом конкурсе. Он обеспечивает себе и своим певцам устойчивость перед лицом исчезающего мгновения. Мужчины — словно дома, возведенные на высоком фундаменте. Им хочется налепить вокруг себя кучу домишек, на них похожих, чтобы жены узнавали мужей своих по трудам их, когда неуемные строители выйдут на пенсию. В конце недели эти небожители теряют силу. Они больше не взбираются на строительные леса супружеских спален, а поднимаются на возвышение в трактире и поют там по принуждению, словно мертвецы готовы восстать и устроить им овацию. Мужчины всегда хотят быть больше, чем они есть на самом деле, хотят, чтобы росли результаты и круто вздымались показатели. Таков их всегдашний настрой.

Женщина бывает недовольна мужем и сыном — двумя изъянами, которые омрачают ее жизнь. Сын — цветная копия отца. Ребенок у них — особо охраняемый объект, но фотографировать себя он пока позволяет. Он бегает за отцом по пятам, чтобы однажды вырасти и стать настоящим мужчиной. Отец надевает на сына удила скрипки, так что клочья пены летят с оскаленной морды. Жена своим телом обеспечивает слаженность работы их семейного предприятия и порождает нежные чувства друг к другу. Женщина гарантирует мужчине доступ к вечности. Эта женщина обладала отменным здоровьем и наделила им ребенка сполна. Сынишка дома очень послушен, зато в спорте буйствует вовсю и не дает спуску друзьям: они единогласно избрали его вожаком, охраняющим подножие лестницы, ведущей в рай небесный, где нет безработицы. Отец уверен в себе, его не смахнешь с лица земли. Он держит в руках фабрику, а в карманах своей памяти держит имена рабочих, которые пытались улизнуть от хорового пения. Ребенок — отличный лыжник, деревенские дети стелются под ним, как трава. Они-то не в рубашке родились. Женщина со своей косметичкой, которую надо мыть каждый день, больше не становится на лыжи. Она бросает якорь ребенку, пусть пристанет к ее уютному берегу, но сын рвется вперед, чтобы нести свой огонь обитателям бедных лачуг. Все должны заразиться его пылом. Он готов объехать весь мир в своем красивом лыжном костюмчике. Отец его раздувается, как свиной пузырь, поет, играет, орет и трахается. Хор по мановению его руки кочует по горам и по долам, от сосисок к жаркому, и при этом еще поет. Певцы никогда не задают вопрос, что им причитается за песни. Зато хористов никогда не вычеркивают из ведомости на зарплату. Дом у директора обставлен светлой мебелью: большая экономия на освещении! Да, светлый дом заменяет нам весь белый свет, а мир без песен пресен.

Хор только что прибыл. В его составе — мужчины солидного возраста, радующиеся возможности на время улизнуть от своих жен. И сами их жены тут как тут — с туго завитыми локонами (о, нерушимая власть сельских парикмахеров, сдабривающих красивых женщин хорошей толикой перманента!). Хористы выбираются из автобусов и устраивают праздник на природе. В конце концов, питаясь одним светом и воздухом, долго не попоешь. По воскресным дням жена директора неспешно выходит на первый план. В церкви с нею говорит Бог, и само выражение его лица на живописных изображениях возмутительно. Старухи, склоняющиеся в молитве, наперед знают, чем все закончится. Им известно, как звучит последняя нота. Правда, из-за недостатка времени они так ничему в жизни и не научились. Они карабкаются от одного указателя крестного пути к другому, чтобы совсем скоро предстать перед Создателем, перед Отцом Небесным, единым в трех унылых лицах, держа в руках свою обвисшую шкуру как направление на прием в местную поликлинику. В конце времен время останавливается и слух наш очищается от шума жизни, слушать который мы были обречены во всякую пору. Как прекрасна природа в ухоженном парке, как красиво поет в трактире хор.

Женщина окружена со всех сторон горным массивом, на склонах которого резвятся опытные спортсмены. Она понимает, что ей не хватает надежной опоры, не хватает надежды, за которую жизнь могла бы ухватиться. Семья — дело хорошее, однако семью надо хорошо кормить и приносить ей себя в жертву по праздникам. Любезные домочадцы льнут к матери, сидят рядком и говорят ладком. Женщина обращается к сыну, окружая его (сало, в котором жируют опарыши) тихими и заботливыми причитаниями. Она печется о нем, защищает его своим мягким оружием. Он с каждым днем становится старше, и в нем будто что-то умирает каждый день. Сына не радуют причитания матери — он клянчит себе новый подарок. Подобные сделки по поводу игрушек или спортинвентаря — это их способ общения. Мать с любовью набрасывается на сына, но, как пенящийся ручей, проносится мимо него, и звуки ее затихают в глубине ущелья. Он — единственный ребенок. Муж возвращается из конторы, и жена вся сжимается в комок, чтобы мужчина не почуял ее плоть, возбуждающую аппетит. Из проигрывателя льется барочная музыка. Женщине приходится прилагать усилия, чтобы сохранять цветущий вид и быть похожей на цветные фотографии, снятые в прошлом году в отпуске. Ее ребенок не в состоянии произнести ни одного искреннего слова, ему хочется только одного — поскорее навострить свои горные лыжи, я вам клянусь.

За пределами времени, отведенного на кормление, сын с матерью почти не разговаривает, хотя она с мольбой укутывает его толстым покрывалом вкусной еды. Мать выманивает ребенка на прогулку, и за каждую минуту ей приходится дорого платить. Она слушает, как красиво одетый ребенок вторит телевизору, главному источнику его питания. Вот он снова устремляется прочь, ничего не страшась, потому что сегодня не успел еще насмотреться по видику разных страшилок. Местные дети отправляются спать уже в восемь вечера, а директор тем временем умелыми руками заправляет искусством свой мощный мотор. Чей громкий голос заставляет подняться стада на лугах и в несусветную рань гонит с ложа бедных усталых людей, бросающих взгляд на другой берег, вдоль которого тянутся летние виллы богатых? Этот голос принадлежит радиобудильнику третьей программы австрийского радио, с шести утра ее диск-жокеи крутят хиты, и пронзительные звуки, словно усердные грызуны, впиваются в наш мозг, стоит нам только проснуться.

В подсобных комнатках на заправочных станциях людишки, которым не обойтись без помочей, снова набрасываются друг на друга, без толку растрачивая свой фонд, изливающийся в цветные оболочки, похожие на яркую упаковку батончиков мороженого. Удовольствие заканчивается быстро, а работа тянется бесконечно долго, и вокруг, куда ни посмотри, вздымаются вечные скалы. Эти люди могут запросто размножаться путем бесконечных повторений. Голодная толпа выпрастывает свои половые органы из удобно расположенных дверных створок брюк. А вот окон в этих людишках-домишках не предусмотрено, так что им не приходится смотреть в глаза своим партнершам. Нас держат за скотину, а мы продолжаем беспокоиться о собственном развитии!

Пути земные осенены миром и покоем. В семье всегда кто-то обречен ждать понапрасну или гибнуть в борьбе за собственную выгоду. Мать прикладывает столько усилий ради стабильности и покоя, а ребенок, склонившийся над инструментом, сводит все на нет. Местные жители не чувствуют себя как дома в этих краях, они отправляются на боковую, когда приезжие спортсмены только пробуждаются к настоящей вечерней жизни. День принадлежит им, им принадлежит и ночь. Мать восседает на крепостной стене своего дома и приглядывает за сыном, чтобы тот не расслаблялся. Скрипка не слишком подчиняется ребенку. В журналах для взрослых единомышленники упрямо идут своим путем, чтобы мерить друг друга одинаковой меркой. Люди читают объявления о знакомствах, и каждый радуется маленькому огоньку, который он готов заронить в потемки чужого тела. Усердные мастеровые жизни дают объявления, надеясь встроить свои перегородки в темные чужие закутки. Тягостно быть сытым по горло самим собой! Директор просматривает рекламные объявления и делает заказ для жены, чтобы укрыть ее специальной упаковкой из красных нейлоновых кружев с дырочками, сквозь которые сияют звездочки ее лакомых мест. Одной женщины мужчине мало, однако страх заразиться останавливает его, не дает ему отправить свой бодливый рог на веселую прогулку и лизать мед с чужих кисельных берегов. Однажды он позабудет о том, что член влечет его вдаль, и потребует у жены свою долю урожая: позабавимся на славу! Ходить на сторону можно и дома. Стрелки на матрацах в спальне образуют сложный узор и помечают тропинки, по которым шествуют супруги. Надеюсь, что жар в их очаге никогда не остынет и им не придется заигрывать с собственным разочарованием, раздувая чужие угли. Директору мало жены, но он у всех на виду, вот и ему приходится ограничиваться домашней малолитражкой. Он стремится к самому важному — жить и быть любимым. Другие люди для него — плоды целесообразности, гнущие свои спины на бумажной фабрике сообразно их месту под солнцем: они попали в переплет жизни, нитями которой переплетены книги, они грубо скроены и неладно сшиты. Нужен вой фабричной сирены, чтобы хоть сколько-то их расшевелить. А потом их выставляют за порог, и они падают вниз с высоты своих скромных денежных сбережений. Их лишили руля и ветрил, и жены направляют их корабль в семейную гавань, которую мужчины старательно пытались обойти и заминировать. Их стряхивают с засохших веток, выбраковывают как сухостой. Они лежат на матрацах, охваченные желанием смерти, и жены гибнут от их рук (или продолжают жить, опираясь на скудную руку помощи государства). Они лишены личного пространства, ибо у них нет уютного жилья, они такие, какими вы их видите или какими иногда слышите, внимая пению хора. Словом, ничего в них хорошего. Они могут делать что угодно, однако им не замутить прозрачную воду в бассейне, где жена директора в роскошном купальнике по одежке вытягивает ножки, и одежка эта — самого высокого качества, она обретается в заоблачных высях, недоступных для нас, массовых потребителей.

Вода в бассейне голубая, и она никогда не застаивается. Муж приходит домой после дневных трудов. Не каждому дан хороший вкус. Ребенок сегодня на продленных занятиях в школе. Директор все дела перевел в компьютер, он сам пишет программы, это его увлечение. Ему не нравится дикая природа, молчаливый лес не говорит ему ни о чем. Жена открывает дверь, и он наперед знает, что нет вещи, которая была бы слишком велика для него, чтобы он не мог ею овладеть, однако она не должна быть и слишком мала, иначе придется ее тут же откупорить. Алчность его неподдельна, она ему по размеру, словно скрипка, которую сын прижимает к плечу подбородком. Любящие супруги видятся дома не один раз на дню, ведь все у них идет от души, а белого света им не пристало стыдиться. Муж хочет остаться наедине со своей божественной женой. Беднякам приходится платить, прежде чем им позволят пристать к заветному берегу.

Женщина не успевает широко закрыть глаза. Директор не дает ей отправиться на кухню и испортить ему лакомое блюдо. Он решительно берет ее за руку. Сначала он хочет заняться с ней делом, ради этого он отказался от двух деловых встреч. Жена открывает было рот, чтобы отказать ему, но тут же вспоминает, какой он сильный, и снова смыкает губы. Мужчина способен извлечь мелодию даже из каменного лона, водя своим членом, словно смычком по громко взвизгивающей скрипке. Он постоянно заводит одну и ту же песню, исторгая оглушительные звуки, ошеломляющие, жуткие, и пожирая жену противным взглядом. Ей недостает духа, чтобы воспротивиться, она покорно следует за мужем.

Мужчина всегда наизготовку и рад своим достоинствам. И бедным и богатым дарован радостный день, но, увы, бедные не хотят одаривать богатых. Женщина нервно смеется, когда мужчина, не снимая пальто, обнажается перед ней. Он без всяких церемоний выставляет свой член напоказ. Женщина смеется громче, потом испуганно бьет себя ладонью по губам. Он угрожает ей побоями. В ней еще не отзвучала музыка с пластинки, вместе с которой вращались по кругу ее чувства и чувства многих людей, принявшие облик Иоганна Себастьяна Баха, препарированного для всеобщего удовольствия. Из пышущих жаром зарослей паха вздымается мужская плоть. Мужчины мгновенно прибавляют в росте, но труды их быстро обращаются в ничто. Не сравнишь со стволами деревьев, что неколебимо высятся в лесу. Директор спокойным тоном говорит о том, как настежь распахнет ее щель. Он словно пьяный. Слова его будто во хмелю. Левой рукой он крепко держит женщину за бедро, а правой стягивает с нее через голову одежду, легко поддающуюся его желанию. Женщина шатается под тяжестью его веса. Он громко бранится, ведь он давным-давно запретил ей надевать колготки. Чулки намного женственней, они обрамляют заветные дырки, открывают к ним прямой доступ. Он снимет с нее пробу, снимет не мешкая, раза два подряд, не меньше, — громко заявляет муж. Женщины зарастают кустами надежды и живут воспоминаниями, а вот мужчины живут мгновением, которым они владеют, и из этих мгновений при надлежащем усердии можно сложить уютную горку времени, и эта горка тоже принадлежит им. Ночью без сна не обойтись, это время для них — как потерянное. Они горят желанием и согреваются у собственного огня, пылающего в чреслах. Жена директора стала бесплодной из-за тайком принимаемых таблеток, совершенно непостижимо, ведь неутолимо алчущее сердце мужа никогда бы не допустило, чтобы из его резервуаров, заправленных до самого патрубка, больше не изливалась наружу жизнь.

Одежды ниспадают с женщины и лежат у ее ног, словно мертвые животные. Мужчина все еще в пальто, он стоит с вздыбленным членом, пронзающим складки его одежды и, словно луч света, упирающимся в камень. Колготки и трусики образуют влажное кольцо вокруг домашних туфель женщины, которые она не успела сбросить. Похоже, что привалившее счастье лишило женщину способности сопротивляться, она не в состоянии этого уразуметь. Директор тяжелым лбом уткнулся ей в живот, терзая губами и зубами волосы на лобке. Он всегда в состоянии боевой готовности, и она должна быть к этому готова. Он выпрямляется и пригибает голову жены к своему бутылочному горлышку, чтобы доставить ей смачное удовольствие. Она стреножена, и он ощупывает ее со всех сторон. Он раздвигает ей челюсти своим членом и исчезает в ее глотке. Для полноты ощущений он сильно щиплет ее за ягодицы. Он запрокидывает ей голову с такой силой, что громко трещат шейные позвонки. Он с чмоканьем елозит ртом по ее половым губам, все схвачено и все под контролем, жизнь безмолвно наблюдает за ней из его жадных до зрелища глазниц. Плод все равно созреет. Все получится, когда укладываешь людские привычки стопкой, одна на другую, чтобы дотянуться до самой верхушки и собрать урожай — для одного из нас плод так и останется горьким. Все ограничено запретами, предвестниками вожделения. На маленьком холмике не взойдет слишком обильная растительность, и наши границы простираются не дальше того, что умещается в нас, ведь в наших маленьких и хрупких кровеносных сосудах помещается немногое.

Мужчина в одиночку несется дальше. Женщине тягостно терпеть эту позу и то положение, которое она занимает у него в доме. Она пошатывается, ей приходится шире расставить ноги, он же беззаботно щиплет растительность у нее между бедрами. Мужчина обитает в аду своего каждодневного бытия, однако иногда ему нужно подняться из преисподней и попастись на сочном выгоне. Женщина обороняется лишь для видимости, ей достанется оплеуха, если она посмеет отвергнуть душу мужчины, сияющую ярким светом. Он довольно много выпил. Директора едва не выворачивает наизнанку прямо в дорогую и полную чашу собственного дома, в сумраке которого он со злобой клянет диету, навязываемую ему женой. Она не хочет впустить его. А ведь он чувствует себя таким огромным, словно он — все мужчины вместе взятые. Ему бы немного полегчало, если бы он слегка облегчился прямо здесь, между торшерами, однако ему приходится нести груз за многих из тех, кто растет как трава по берегам реки и не думает о завтрашнем утре, когда придет пора вставать и идти на работу. Его зовут Герман — гордое и властное имя. Стряхнув с женщины туфли, он распластывает ее на столе в гостиной. Любой прохожий может заглянуть в окно и позавидовать тому, сколько красивых вещей прячут богачи от чужих глаз. Она прижата к столу, ее большие груди раскинулись по сторонам, словно теплые коровьи лепешки. Сначала мужчина задирает ногу по нужде только на собственном участке, а потом выходит далеко за ворота и оставляет метку на всех углах. От него не уберечься самым укромным и тенистым закоулкам. Это нормально, как и то, что Эрос еще ни разу не воспламенил тонкие поленья их супружества, такими уж они уродились, но оставаться такими им вовсе не обязательно. Нет, директор все же ответит на объявления о знакомствах, чтобы поменять свой «форд-империал» на новую, более мощную модель. Если бы не страх заразиться недавно объявившейся болезнью, то работа в божественной мастерской его плоти кипела бы, не переставая. И в их доме тоже расклеены плакаты на черной доске объявлений: голосуйте за похоть, за независимого народного избранника. Мощные волны устремляются сквозь время, и мощно волнение страсти мужей неуемных. Манит их даль, но и то, что поближе лежит, им сгодится. Женщина рвется прочь, жаждет вырваться из этих вонючих пут, которыми связаны поленья, томящиеся в ожидании огня на пороге ее лачуги. Женщину похитили у небытия, и каждый день штемпель мужа вновь и вновь подвергает ее гашению. Она погибла. Ее ноги, механически загребающие воздух, он закидывает к себе на плечи. Со стола на пол летят предметы, принадлежащие ребенку, мягко ударяясь о ковер. Муж ее из тех, кто понимает толк в классическом искусстве. Вытянув руку, он нашаривает клавишу стереоустановки. Звучит музыка. Женщине приходится сносить многое. Смертные живы трудом и зарплатой, но ведь без музыки тоже не обойтись, не правда ли? Директор давит на жену всей тяжестью своего тела. Чтобы давить на рабочих, радостно чередующих труд и отдых, достаточно его подписи, на них ему не нужно наваливаться всем телом. Его острый шип никогда не дремлет, свисая головкой с мошонки. В груди его спит память о друзьях, с которыми он когда-то наведывался в бордель. Срывая с себя пальто и пиджак, он сулит жене новое платье. Он борется с опьянением, галстук на шее свился в петлю. Все это я хочу здесь и сейчас заново облечь в слова! Директор врубил стереоустановку на полную мощность, вращается пластинка, и музыка придает директору дополнительное ускорение. Оба его звукоснимателя с растопыренными пальцами рвутся вперед, хватая женщину покрепче. Директор должен явить миру свой член! Его удовольствие будет длиться до тех пор, пока он не достигнет дна и пока бедняки, из которых выцедили любовь, не покинут наезженную колею и не отправятся на биржу труда. Все будет длиться вечно, более того, все будет повторяться снова и снова, так говорят мужчины, когда натягивают поводья, которые когда-то с такой любовью держали в руках их матери. Да, все получится. И вот мужчина входит в свою жену, входит как по маслу, и вновь выходит из нее. Не может быть, чтобы природа допустила ошибку, мы не хотим, чтобы на этом поле росло что-нибудь другое. Он и она образуют единство плоти, и батраки, легко пускающие слезу, когда им отказывают от места, приходят в ярость, когда их жены нежно гладят испуганную забойную скотину. Мужчины любят дружить со смертью, но дело из-за этого стоять не должно. Даже распоследнему бедняку женские руки приносят в дар наслаждение, и с десяти вечера каждый из них увеличивается в размерах. Для директора время роли не играет, на своей фабрике он сам производит время, он пробивает контрольную карточку до тех пор, пока часы не взмолятся о пощаде.

Директор кусает жену в грудь, и она непроизвольно выбрасывает руки перед собой. Это еще сильнее заводит его, он бьет ее по затылку и с силой заламывает ей руки — своих старых неприятельниц. Слуг он тоже не любит. Он вбивает в женщину член. Из динамика несется громкая музыка, и тела несутся вскачь. Жена директора слегка сорвалась с резьбы, поэтому так трудно вставить лампочку в ее патрон. Муж — словно дремлющий пес, которого не стоило будить и отрывать от друзей и партнеров. Свое оружие он носит ниже пояса. Сейчас он поспешно выстрелил. Теперь уж не до спортивных достижений. Он целует жену. Он брызжет ей в ухо слова любви вместе со слюной, цветочек алый цвел недолго, не хотите ли поблагодарить его как следует? Только что он плескался и барахтался в ней, и скоро его пальцы вновь извлекут из скрипки прекрасные звуки. Почему она отворачивает голову? У природы для всех нас найдется место! Даже ничтожнейшему из нас, даже самому маленькому члену, хотя на таковой большого спроса нет. Мужчина выплеснул себя в женщину, в один прекрасный день он будет не прочь вновь восстать в полной красе и проделать с ней умопомрачительные штуки прямо в бассейне.

Сохраняя позу пловца, приготовившегося к прыжку, директор сползает с жены, а его ополоски остаются в ней. Скоро над ней снова захлопнется мышеловка домашних хлопот, и она вновь вернется туда, откуда пришла. Солнцу еще далеко до захода. Мужчина исторг из себя свой восторг и теперь, роняя слюну изо рта и слизь с гениталий, отправляется в ванную, чтобы очиститься от дневных трудов.

Местный люд смотрит на них с восхищением, ведь у них там, в округе, совсем мало спортивных девушек. Женщина убаюкивает свои заботы, Герман возлежит на ней в ночном упокоении. Сын их распоряжается другими детьми намного уверенней, чем владеет смычком. Отец занимается производством бумаги — эфемерного товара, который исчезает в пламени его страсти. Лишь пепел остается там, где взор скользит по трудам и свершеньям мужей. Женщина отводит взгляд от стола, который она накрыла, открывает клапан, имеющийся сбоку на платье, и ссыпает туда объедки, оставаясь себе верна. Сегодня семейка в узком семейном кругу пьет сладостный сок воспоминаний, льющийся из проектора. Еду подадут позже, вместе с ребенком, который копается в тарелке. Что бы ему ни говорили, он и ухом не поведет, столь безобразно и своевольно его поведение. Вот уже несколько месяцев он обещает, что станет лучше играть на скрипке, однако отец получает большое удовольствие от оплеух, которые он отвешивает этой юной и милой натуре. Вся наша страна отличается подобной расточительностью, кормясь за счет искусства и моря голодом всех своих верных заимодавцев и добропорядочных граждан, не занесенных в графу «особо ценных».

Язык у женщины словно платье, под которым все скрыто. Она отпускает себе грехи, хрустя солеными палочками, которые по телевизору выглядят намного больше, чем во рту, где они быстро теряются из виду. И все же мы сыплем этот продукт в сточные трубы наших тел, настроенных на уютный домашний вечер. Отец с нежностью кровяной колбасы склоняется над своим чадом. Сынуле непременно купят горный велосипед. Сын директора наслаждается завистью деревенской детворы, словно большой пригоршней власти. Ему бы вырваться сейчас на волю и разнести там что-нибудь на куски, разодрать в клочья. Отец отнюдь не намерен отпускать свою добычу, и сын угрюмо склоняет голову над скрипкой, чтобы исторгнуть звуки, которые можно было бы использовать для услады чувств где-нибудь в другом месте. Отцу нравится, когда его драгоценный подарок на день рождения предстает с инструментом в руках. И сам он, отец, обращается с инструментом своего ребенка, словно тот — отброшенный в сторону футляр! Ребенок должен расслабить кисть и мягко водить туда и сюда нежным смычком, пасясь на сочных лугах бессмертного искусства, великих творцов которого он вызывает к жизни с помощью величавых и знакомых звуков. Моцарт звучит жутко, как на ржавой пиле, и вы насладитесь музыкой, если вам повезет и вас вовремя стреножат, чтобы вы не улизнули и не отправились попастись на другой лужок.

Рекламными сумками-кошельками крупные банки завлекают самых мелких клиентов из малых мира сего. Даже это отребье, челядь своих родителей, жаждет иметь свой счет в банке. Через несколько лет деньги обретут прекрасную форму, предстанут в виде автомобиля, чтобы владельцу вскоре на нем разбиться, или в виде новой обстановки в квартире, чтобы быть в ней заживо погребенным. Предположим, что вам — как и сыну директора — еще нет четырнадцати, вы холосты и жизнелюбивы, но вас уже вычеркнули из списка клиентов жизни. Ведь грядущих потребителей будущего еще долго будет мучить жажда и желание стоить подороже. Возможно, кое-кто из нас станет даже кассиром в банке, для кого же иначе повсюду открыты банковские учреждения? Вряд ли для наших стариков, свое уже отслуживших. Ребенок, едва только его испекли, стремится вырваться наружу, на собачий холод. Ему нужно остыть от своего дома в целительном падении с лыж прямо в сугроб и слушать, как голосит его народ, чтобы дать ему повод для еще более громкого крика.

Побрившись во второй раз, мужчина мощной волной вновь гонит вперед лодчонку своей жены. Горы и долины ее тела с курчавящимися там и сям кущами хотя и являют прекрасную картину, однако из-за недостойного обращения ей не достает некоторой завершенности. Мужчина, принесенный ветром, творит женщину, он берет ее в оборот и раскидывает в стороны ее ноги словно увядшие кости. На ее бедрах он видит тектонические отложения Бога, но это его не останавливает, он карабкается по домашним скалам, выбирая надежный и привычный склон; ему знаком тут каждый выступ. Он не свалится со скалы, он у себя дома. Кто же откажется от возможности уютно вытянуть ноги под столом? Собственность не налагает на владельца обязательств, а вот конкурента обязывает к зависти. Уже много лет женщина движется в Книге Жизни на задней передаче, чего же ей еще ожидать? Мужчина запускает руку под юбку, прорывается сквозь преграды нижнего белья. Они ведь наедине, она под ним, а он на ней, и он хочет войти в свою жену, чтобы ощутить собственные пределы. Он, пожалуй, вышел бы из берегов, и мне кажется, вышел бы совсем скоро, если бы у него, лишенного руля и ветрил, не закружилась голова на горной тропе. И вообще, я считаю, мужчины нависали бы над нами, если бы мы время от времени не вбирали их в себя, и тогда, заключенные внутри нас, они вдруг становятся маленькими и притихшими. Женщина непроизвольно высунула язык, потому что директор нажал ей на лицевой мускул, с помощью которого змея в любой момент могла бы брызнуть ядом, ей нужно только показать, как это делается. Мужчина увлекает женщину в ванную комнату, без умолку о чем-то говоря, и наклоняет ее над ванной. Он рыщет в ее зарослях, чтобы проникнуть вглубь, не дожидаясь наступления ночи. Он разводит в стороны ее ветви и листву. Он срывает с нее остатки одежды. Волосы ее ниспадают в сливное отверстие. Он бьет ее по заднице — пусть эти ворота распахнутся, чтобы толпа, этот сердечный союз потребителей и концернов по производству продуктов жизнепитания, гудя и толкаясь, набросилась на бесплатный буфет. Мы на посту, мы несем свою верную службу. В женщину вдвигается равнозначный и равноценный орган. Он врывается в ее задницу! Собственно, это все, что мужу нужно от жизни, не считая, конечно, огромной зарплаты. Круп его сотрясается, и мужчина тратит на женщину все свое содержимое, намного больше, чем его реальные доходы, ну как после этого ей не растрогаться от такого мощного напора? Да, теперь она держит в себе всего мужчину целиком, столько, сколько может вместить, а он будет содержать ее до тех пор, пока ему нравятся ее интерьер и обои. Он наклоняет ее торс над ванной еще ниже и, как собственник этого и других подобных заведений, распахивает настежь дверь в ее заднюю комнату. Другим посетителям не позволено так основательно проветривать потаенное помещение. В нем растет губка, и слышно, как она впитывает воду и производит отходы. Никто, кроме господина директора, не наделен правом подставлять женщину под струи своего дождя и под свой водосточный желоб. Еще чуть-чуть, и он с криком облегчится, — громадный конь с клочьями пены на морде, вращая белками, тащит телегу в самую грязь. Здесь все решает он, и малолитражка супруги служит не для того, чтобы она каталась там, где ей заблагорассудится. Он уже проторил для нее хорошую колею своими залпами, которые с шумом пробили широкие просеки в лесу.

Женщина неуклюже пытается лягнуть каблуком своего неукротимого мужа. Она слышала, как его ядра, словно молотилка, бились о край ванны. Он приходит в ярость. Брызги рвоты скоро прилипнут к нему, что за жизнь, скажите на милость. Мудреное варево таит в себе слабый пол, и при этом бабы хотят еще и красиво выглядеть. Муж заставит жену соблюдать условия брачного договора. Он зажимает ей рот ладонью, и она кусает его, прилагая челюстное усилие, которое составляет несколько процентов от максимального. Он отдергивает руку. Он укрывает женщину покровом ночи, однако вставляет ей в зад свой электрический кабель — ей подсветить и себя удовлетворить. Она пытается сбросить его с себя, но силы на исходе, и ей приходится, зажмурив глаза, терпеть до конца. Он не любит необузданного поведения. Он сам необуздан. В доме разливается зияющая пустота, и признаки жизни подают лишь трущиеся друг о друга пучки волос, покрывающих пах у мужа и у жены. Их волосы, словно кустики, вывешенные по давнему обычаю на двери винного погребка, подают знак: подходи, здесь наливают! Здесь ежедневно отпускают молодое вино. Мы ведь и сами совсем не старые. Муж пускает слюни в теплое ухо женщины, убеждая ее, что мужская сила способна на все, ей не нужны никакие ухищрения и никакое оружие. Пусть жена шире распахнет свою калитку, здесь пристанище мужа, и ему уже трудно сдерживать семя, прибегая к уловкам и передержкам. Творец наш с ухмылкой выдавливает из мужчин их продукт, чтобы он привыкал буйствовать среди нас. Чередой своих быстрых ходок мужчина делит творение на части, и время тоже проходит в свой черед. Мужчина крушит кафель и зеркала в этом тенистом уголке, испытывающем неподдельную радость от своего усердия и от яркости его света. Только в женщине все по-прежнему темно. Он входит ей в зад, и она бьется лицом о край ванны. Она снова громко кричит. Он устраивается в маленькой летной кабине всерьез и надолго. Сам он, возможно, давно бы отправился на покой, но член его, следуя воле хозяина, шагает с уступа на уступ. Этот тип окунается в дерьмо так же, как купальщики ныряют с берега в море; он включает свой пылесос на полную мощность, не давая ей спуску там, за огромной горой, пока совсем не опустошит свой пыльный мешок.

2

Все закончилось, и она зовет сына, хотя заранее сыта милым обликом ребенка, единственного защитного сооружения против низовых атак мужа, который держит жену крепче, чем посетитель ресторана бокал с любимым напитком. Для члена никаких защитных одежек не требуется, и бурный поток устремляется из него по самому короткому руслу. Ребенку об этих вещах известно многое, и он с ухмылкой поглядывает на замочные скважины, сквозь которые его пытливый взгляд не раз проникал под покров тайны родительских утех. Вернувшись домой с улицы, из антимира, который детские журналы именуют волшебным миром детства, он бесцеремонно и дерзко разглядывает мать. Скользит ли улыбка по ее лицу, словно челн по поверхности вод, или оно застыло в неподвижной гримасе? Ребенок ничего не прощает матери, пристраиваясь к ней на колени в родном гнезде, построенном отцом.

Для зевак, что выстраиваются за забором, мать и сын — одно целое, они и сами устремляются друг к другу, без руля и без ветрил, как попурри из облаков на пурпурном небосклоне. Стремятся, не ведая причин; впрочем, не совсем так: ребенок жаждет набить алчный рот грязными словами, которые касаются матери и ее испачканных кровью трусиков. Ребенку все известно. У него светлые волосы и загоревшее на солнце лицо. Вечером его как следует искупают, и он как следует помолится, а потом родители как следует потрудятся над собой. И он липнет к этой женщине, пасется на ней, кусает ее за соски в наказание за то, что она позволяет отцу прочищать и расширять ее трубы и туннели. Слушайте, слушайте! Сами слова хотят теперь выговориться!

Чудесная сторона путешествия заключается в том, что однажды вы прибываете в незнакомую местность, а потом с отвращением спасаетесь оттуда бегством. Если же вам приходится оставаться друг с другом с глазу на глаз и принадлежать друг другу, являя собой семью, то, пожалуй, только папа римский, кухня и Австрийская народная партия с почтением отнесутся к этому делу и отпустят вам все грехи по сходной цене. Семья, эта стервятница, содержит себя как домашнее животное. Ребенок никогда не слушает, что ему говорят. Он сидит, склонившись над своей потаенной забавой — над грязными картинками и над своим отростком, предстающим как образчик для этих самых картинок. Сынок рассматривает свой членик, у которого часто возникают проблемы при изготовке. Дитя как скупой рыцарь сидит над тайной частной коллекцией, и в его болтливой алчности есть что-то почти человечное: ведь и у папы римского — целая библиотека подобных вещей. Семья садится за стол, и даже в бесчувственной глотке мужа отыскиваются похвальные слова для еды, которую приготовила жена. Сегодня она сама готовила! То, что расположилось на тарелке, доставляется по месту жительства, по адресу глубоко внизу, в нижней части тела, где еда подвергается активной обработке; она бродит в чреве туда и сюда, беспокойная, как молодой орел, которого швыряют из стороны в сторону сильные порывы ветра. Пища — забота жены: о еде заботятся женщины. Муж молчаливым взглядом спрашивает жену, не пора ли ему вновь сорвать ее со всех петель. А как же ребенок, ведь будет слышно, если отец сейчас ринется в ее зияющую пустоту, — она дает ему это понять и надеется, что сможет улизнуть. Однако он уже ведет ее за собой, и она подчиняется азарту мужа. Она цепляется за притолоку двери, ведущей в спальню, однако границы ей положены в ванной комнате, дверью дальше, и сегодня она их уже переступала.

Все происходит очень тихо. Сегодня муж в виде исключения пришел обедать домой. Ни о чем не ведая, человек получает животную пищу с пастбищ, раскинувшихся там, снаружи, однако он не узнаёт своих четвероногих друзей, когда ему подают их в готовом виде на тарелке. Напоследок женщине предстоит раздеться, у нас теперь много времени. Ребенок набит едой доверху, он сидит себе в школе и помалкивает. Чтобы совсем раствориться, женщина должна нырнуть в пенные волны мужчины. Он ощущает себя благородным дикарем, который отправился за покупками в мясную лавку ее тела. Семья такая маленькая, как забегаловка на вокзале, совсем одинокая, словно мужичок на одной ножке, ведь на другую ногу, на женщину, положиться никогда нельзя. Претензии мужчины, заявляющего права на собственный участок, заоблачные горные тропы которого дозволено топтать только ему, уже направлены в Общество защиты австрийских женщин от несчастных случаев. На прекрасных тропинках в округе резвится и играет он сам, но каждый день ровно в семь вечера гора выплевывает его в хищное гнездо, которое он сам смастерил из принесенных в клюве веток. «Жена уже ждет меня», — с улыбкой лжет он природе. Он ловит жену длинным лассо. Вместе они образуют пожизненное целое. Ее каморка, крохотная и голая, как память о прошлом, вбирает его в себя целиком. Женщина не умирает, она ведь как раз и рождается из плоти мужа, который в своей мысленной лаборатории уже полностью воссоздал нижнюю часть ее тела. Ему нравится выныривать из ее автоклава и как можно быстрее погружаться туда снова!

Пока родители бросаются друг на друга, — отец, словно рвущиеся вверх языки пламени, мать, словно легкий налет, покрывающий стакан, — ребенок от скуки стучит крышкой почтового ящика. Школьный автобус иногда застревает в глубоких снегах нынешней зимы. Дети сидят в нем голодные, им хочется в домашний уют. Дети капитулируют перед лицом коварной природы (стоит только подивиться тому, что природа, жестоко нами истязаемая, все еще отваживается предъявлять нам претензии), детей устраивают на ночлег, и они листают комиксы про Микки Мауса или другие журнальчики, которые бы их отец не одобрил. Дети забираются в спальные мешки, им раздают сосиски и оставляют в покое. Даже машины при такой погоде порой ломаются. А нам, читающим, тепло, мы наверняка созрели для святой перемены участи, мы, наконец-то, готовы разочароваться в нашем партнере. С полнейшим удовольствием разочароваться! И в нас, как в покинутый дом, нагрянут с советами разного рода книги, написанные поднаторевшими в этом деле людьми, лишь бы нам не оставаться в звенящей тишине и одиночестве.

Отец набрасывается на материнскую копилку, где она хранит тайные припасы, хранит, чтобы он ничего не увидел. В любое время дня и ночи он — единственный, кто опускает монеты в ее отверстие. Он входит в раж. Плоть его столь тяжела, что с трудом поднимается. Жене придется нести ее на себе. Поутру, в полусне, он торкается в борозду, разделяющую ее ягодицы, она еще спит, сзади он нащупывает ее мягкий холмик, где ты, мой свет, душа уж пробудилась. Партия в теннис в его клубе, где все антисептично и гигиенично, может подождать. Сначала в женщину входят два пальца, словно послушные дети, потом в нее закладывают компактный взрывпакет. Компактный и мелодичный радиоприемник, который хранит наши желания в возвышенной памяти, устремляется в эфир вместе с музыкой. Будут исполнены все заявки, мы имеем на это полное право, дышите глубже! Нам точно известно все самое лучшее, самое лучшее стоит у нас дома на серванте. Мужчина берет в руку своего притихшего воробушка и ломится в распахнутые от изумления задние двери жены. Она издалека слышит, как к ней приближается его ходовая часть. Она выкинула из салона своей малолитражки все чувства, но ведь у нее есть еще и багажник! Туда вполне помещаются увесистые гениталии — запах нам не помеха. Простыням чистоту соблюсти не просто. Своим слюнявым спонсором муж обихаживает женщину словно слепую корову, тягая ее за вымя. Мы под крышей своего дома, и деревья давно сбросили листву с гор. Вечнозеленому мужчине с этой женщиной не нужно заботиться о безопасности, его уютно укрыли, и на небесах ни облачка. Мужское достоинство чувствует себя в нас, в женщинах, как дома. Вряд ли для него удастся отыскать лучшее местечко, чем наши половые губы, распахнутые, словно горные расщелины, и рассекаемые стремительным потоком. За это удовольствие женщине каждый месяц выплачивают жизнь наличными, бросают с грохотом на стол, чтобы хватило поддержать огонь в очаге. Завтра она снова распахнет перед ребенком двери, отправляя его из школы прямо в жизнь, муж оплатил и эту монотонную и заезженную мелодию, он обжаривает свою большую сосиску, обернутую в волосы и кожу, в ее раскаленной печи. Школьный автобус застрял надолго.

Женщина говорит, что ребенка тоже пора кормить. Муж ее не слышит, он бегло перелистывает свой карманный лексикон. Дом принадлежит ему, слово его звучит весомо и будет воспринято с радостью. Он растягивает ее половые губы, чтобы проверить, достаточно ли разборчиво он на них расписался. Он неистово ломится внутрь языком: в один прекрасный день он вернулся домой, как гром среди ясного неба, обучившись этому искусству где-то на стороне. Он радостен и светел как бог. Скоро он снова вернется в офис и станет подшучивать над секретаршей. Ему может приказывать только он сам! Он пробует все новые и новые позы, мощными толчками загоняя свою машину в стоячие воды жены, а затем как сумасшедший начинает грести веслами. Спасательный жилет ему не нужен, он никогда не станет натягивать кусок силикона на багровую головку, лишь бы сохранить здоровье. Жена его давно уже обладает здоровьем. Она корчится под ним, кричит, когда из его виноградины, удобно устроившейся внутри, вырывается наружу целая орда беспокойных семенных зернышек. Что случилось? Так громко может позвякивать холодными льдинками в бокале лишь тот, кому нечего заботиться о своем жизненном положении.

Мужчина, зажавший домашнюю скотинку в тисках бедер, чтобы кусать ее за щеки и щипать за грудь, составил для себя программу, чтобы свести все предприятие к его главной сути. Да, вы увидели все так, как есть! И увидите еще больше, когда утром распахнутся сонные ворота и согбенные спины блестящего стада (напоены все!), едва узревшего солнце, снова исчезнут в темноте, в которой шкуру судьбы развешивают на просушку. Да, иногда один из стада застревает в сочащейся оболочке. Кто нас помилует? Пусть лучше концерн доверху набьет сверхприбылями брюхо, чем эти лишние люди, верные разве что своим бедным именам, отложат хоть что-то на собственный домик с садиком. Вся выгода — иностранному мультимиллионеру, владельцу фабрики, чтобы он своим рыком разбудил нас, завернул в бумажку и съел. У ребенка в этой семье есть своя мастерская, в которой он трудится и где трудятся над ним. На Рождество он сыграл на скрипке соло, стоя перед яслями с младенцем Христом, сыграл трогательно, под стать себе. Снег в этом году выпал рано и пролежит долго, весьма сожалею.

Некоторое время спустя в дом приходит незваная и непреклонная соседка. Из нее дождем сыплются жалобы — обычная слабость женского пола, пробудившегося, наконец, и способного, шагая по ступеням, преодолеть свою ограниченность только вечными упреками и причитаниями. Соседка назойлива как насекомое. Она освещает людей на лугу своей лампой и светом собственных невзгод, поверяя печаль госпоже директорше. Она возносит хвалу сыну Бога, в этом краю сотворившего людей из праха, а их деревья обратившего в бумагу, воздает хвалу, чтобы завоевать его божеское расположение для дочери, заканчивающей коммерческое училище. Муж соседки больше не целится в нее из своего орудия, теперь его мишень — двадцатилетняя официантка из привокзального ресторана. У жены директора не находится для гостьи слов утешения, эти прохладительные напитки давно уже иссякли. Ее окружает невесомое богатство мебели и картин, которые обрели покой только тогда, когда стали ее собственностью.

Муж у нее большой и лакомый, настоящий семьянин, любит попеть и поиграть. Он заказывает жене по каталогу соблазнительное белье, чтобы тело ее ежедневно было при исполнении и имело уставной вид. Он выбирает самые дерзкие модели, чтобы она соответствовала образцам, запечатленным на фотографиях. Белье для жены — чистое расточительство. Она забывает его надеть и молчит. Никакие красные кружева не нарушают ее покой, но, если подумать хорошенько, именно это ему и нравится: чтобы люди, ему принадлежащие, совсем забывали о себе, когда он вьет для них любовную удавку. Люди эти проходят спокойно, как время в их квартире, и они всегда его ждут. Ждет ребенок, вокруг которого кружит ненасытный спорт. Ждет жена, которую он жадно сравнивает с фотографиями и кинофильмами. Там на автомобилях-комби едут семьи, не обремененные детьми и особой приязнью друг к другу, с набором инструментов в багажнике, с хлыстами, розгами, наручниками и резиновыми свивальниками, предназначенными для больших младенцев, плоть которых только и знает, что нюнить, болтать и хватать все подряд, чтобы ее, наконец, мог утихомирить кто-то большой и толстый. Когда-нибудь и жены их будут источать молоко и уют. Мужчины любовно прибегают к специальным инъекциям — уколись и поднимись! — чтобы подольше удерживаться в позвякивающих копилках, которые с мольбой подставляют им женщины. А потом они снова собираются с силами и укладывают своих деловых партнеров на обе лопатки. Женщины берут печенье из вазочек, над чем-то смеются, и вот появляются мужчины, стремительно волокут их к кушеткам, где, скорчившись над добычей, ныряют в расщелины, выставляют на свет свои вздыбленные члены, а потом с завидной поспешностью вновь устремляются прочь от тех, кто поддался их чарам. Мужчины страстно желают, чтобы их мощные залпы устремлялись в даль, безостановочно и празднично! Женщины, отмеченные растяжками, оставшимися от пребывания в них детей, подают себя к столу нагишом, словно при рождении своих сосунков. Тяжелые бокалы с вином дрожат на подносах, и господа-небожители берут их снизу, спереди, со всех сторон, пальцы входят в них и выходят, губы впиваются в ложбинки между бедрами и ломают свои любимые игрушки, да, теперь они отдохнут в полную силу, их спутники в любви, наделенные моторами в несколько лошадиных сил. Труды парикмахеров разрушены, растет гора мусора для уборщиц, а потом все снова уезжают, чувствуя себя в своих авто столь же непринужденно, как и в руках любящих женщин. Кому придет в голову стесняться собственных автомобильных сидений? Здесь запрещено есть шоколад, остальное позволено. Пятна — единственное, что остается от неземных удовольствий, и пятна эти трудно вывести.

Муж никогда и никуда не исчезнет, он основательно устроился здесь, в своем красивом доме. По вечерам дом вбирает в себя лесные сумерки и душевные потемки своих обитателей. В самом деле, ему это очень идет! Сочувствовать женщине — чистое расточительство. У ее ребенка еще очень маленькие поры. Женщина пошатывается под грузом своего нелегкого счастья. Если подойти с умом, то положение арестантки можно облегчить, однако ей не позволено препятствовать мужу, ставящему ее в излюбленную позу. В нем уже кипит блюдо быстрого приготовления. Одно то, что он здесь собственной персоной, делает его ширинку мокрой. Иногда экскурсии производственного коллектива заканчиваются для директора радостно и влажно, сокровенное в нем подрагивает, его секреции рвутся наружу. Жизнь большей частью состоит в том, что ничто не хочет оставаться там, где оно находится. Так-то вот, полюби перемену! Отсюда зуд беспокойства, и люди ходят друг к другу в гости, однако при этом всюду таскают себя за собой. Удобно устроившиеся слуги — они стоят перед своими половыми сосисками и стучат вилкой и ножом по столу, требуя, чтобы им поскорее подали новую дыру, в которую они могут удалиться, чтобы вновь, еще сильнее взалкав, вынырнуть из нее и явить гостеприимство по отношению к другим женщинам. Даже секретарши не признаются, что ощущают себя пригвожденными к позорному столбу, когда им залезают рукой в вырез блузки. Они весело смеются. Нас здесь до неприличия много, а непристойной и сладкой кормежки на всех не хватает.

Мужчина является ни свет, ни заря, словно неприкрытая правда, и берет женщину на абордаж. Он с разгона торкается ей в зад. На бортике ванной подпрыгивают тюбики, подрагивает чехол на крышке унитаза. На полке блестят и покачиваются в такт баночки с кремом. Слышно тишину, которая всю ночь заполняла мужской уд. Потом муж начинает говорить, и ничем его от этого не отвлечь. Женщина стоит на ровном полу, усталая от долгого путешествия сквозь ночь, и ее скважину предстоит теперь расширить и углубить. В ней осталось не больше интимности, чем в прокатном стане, ведь муж вдоль и поперек похваляется ею перед партнерами по бизнесу, грязные выхлопы слов устремляются из глотки директора в горные выси, подтягиваясь к очередному пику. Подчиненные его смущенно молчат. Муж тужится и вновь выдавливает из себя что-то, мы обязательно свидимся вновь. Директор запускает руку в карман ее тела, принадлежащего ему, а вместе они — влюбленная пара, всего у них в достатке. Этот человек сам не свой поболтать на отвлеченные темы, и женщина влечет его всегда. Потому-то он и не в состоянии долго быть наедине с собой, этот шустрый буравчик, он словно цветок, который беспомощно вертит головкой в поисках света, как только выключат рубильник. Ребенок по команде отца уже научился играть в одиночку. Однажды, повзрослев, он запиликает на своей скрипке, став мужчиной и отцом по образу и подобию папиной фотографии в паспорте! Ребенок совсем не помнит, как его нянчила мать, ведь с ним по-прежнему нянчатся, потакая всем его желаниям. Женщина без остатка отдавала себя ребенку, а чему он научился? Тому, что надо иметь терпение, нас учит небо, принявшее вид холма, на который следует взобраться и заработать хороший приз.

Нет, эта женщина не ошибается, сына она уже давно потеряла, он повзрослеет и уйдет прочь. Отец ребенка с силой тянет ее на свет, ей предстоит распахнуть ворота навстречу экспрессу, который с грохотом врывается в нее. Каждый день одно и то же, ведь даже пейзаж хоть сколько-то меняется, будь это от скуки или от смены времен года. И вот женщина стоит неподвижно и тихо, словно раковина унитаза, чтобы мужчина смог справить в нее свою нужду. Он нагибает ее голову в ванну и, вцепившись ей в волосы, грозит словами, что как-де постелешь, так и полюбишь. Нет, плачет женщина, никакой любви она не чувствует. Мужчина уже бренчит пуговицами. Он задирает и натягивает ей на голову нейлоновый пеньюар. В недрах его раздается рычание, словно там — заточенные звери, мечтающие тяжелой поступью вырваться наружу. Батистовую ночную рубашку он запихивает ей в рот, и мужская природа робко являет себя на всеобщее обозрение. Он справляет малую нужду. В ванну, рядом с опущенной головой женщины, из темных кущей его паха с журчанием льется струя. Эмалевая поверхность сияет свежим блеском. В этом уютном окружении член мужа взрастает без промедления. Женщина закашливается, а в это время ей растягивают фланги. Из отвратительных фланелевых штанов является на свет штопор, смоченный белесой жидкостью, после того как мужчина некоторое время, достаточное для возникновения жирного пятна, пожамкал себя и с любовью явил миру свое сокровенное начало в облаке колючих волос. Член слишком рано выныривает на свет божий из своего укрытия. Задницу, тенистую улочку женщины, расширили до предела, и женщина остается далеко позади мужчины. Он поворачивает руль на сто восемьдесят градусов и подставляет себя ее взглядам. В ярости он заставляет ее взяться за свой опадающий сморчок, снова начинающий подрагивать, ему ведь так хочется погостевать в ней, скажи на милость! Он прижимает голову женщины к своему паху, и остаток его излияний, предстающий перед ее наивным взором, окропляет ей волосы. Им, героям, свершившим свой труд, трудно ворочать мозгами. Женщина вымазана спермой. Ей построили красивый дом, и поэтому партнерше некуда деваться, а снаружи стоят бедные строения бедняков, изгнанных из своих укрытий и интимных схронов, десятками выставленные на продажу, на публичный аукцион, на тайное сожжение. И то, что однажды было домом, попадает теперь под молоток господ, руководящих общиной. То, что однажды было чьей-то работой, с силой вырывают из сердец. Мы можем получить что-нибудь обратно лишь от женщин, да и то — мелкой монетой. Куда им, женщинам, деваться, кроме как идти к тем, кто купается в довольстве и силе и приманивает их объедками, слетающими наземь, словно пена с лошадиной морды? Их генераторы производят бесполезный продукт, их генерации создают излишние проблемы. В этот раз директор сумел удержать свою критическую массу до нужного момента. Он окунает жену лицом в свой интимный продукт, а потом заставляет ее глазеть на его интимную область. У нее нет желания умащать себя едкой струей, но этого требует любовь. Ей нужно обиходить его, облизать дочиста и промокнуть волосами. В свое время Иисус выиграл это соревнование, когда женщина отерла его волосами. В качестве завершающего аккорда женщина получает удар по заднице, рука господина грубо шарит по всем ее прогалинам и трещинкам, он лижет ей затылок, волосы ее свешиваются в ванну, он с силой тянет ее за клитор, так что у нее подгибаются колени, а задница выгибается, словно складной стул, куда денешься, ведь столько людей слушаются ЕГО команд.

Ну а как мы тем временем поступим с ребенком? В эту минуту он обдумывает подарок, который потребует, сделав вид, что не видел тайных дел родителей, скрепленных воедино длинным болтом. В любом магазине, который попадается ему на глаза, ребенок требует себе на вырез свежий кусок жизни. Ребенок способен на самые коварные фокусы. Таково уж новое поколение, оно готово примерить на себя самую последнюю низость. Однако и это поколение скоро сойдет со сцены, ведь иначе как бы мы двигались вперед?

Отец напустил целую лужу спермы, и жене предстоит все прибрать. То, что она не слизала, ей придется смыть. Директор стаскивает с нее оставшуюся одежду и наблюдает, как жена моет и выгибается, трет и выкручивает тряпку. Груди ее то свисают спереди, то болтаются вокруг тела, пока она чистит, скоблит и подновляет. Он сжимает ее соски пальцами, крутит их, словно собирается вкрутить электрическую лампочку. Своими буйными, тяжелыми потрохами, выпучивающимися спереди, в вырезе его брюк, словно в светлом небесном окошке, он ударяет ее сзади по ляжкам. Когда она наклоняется, колени ее разъезжаются в стороны. Теперь он может взять в ладонь все ее фиговое дерево и позволить своим пальцам поиграть в буйного странника. Кстати, уж если она широко расставила ноги, пусть встанет над ним и пописает ему в рот. Что, не может? Раздвинем ей колени пошире и звучно шлепнем ее (аплодисменты, аплодисменты!) по мягким половым губам, которые раскроются с тихим причмокиванием, а мы, мужчины, со всего размаха опустим пивную кружку на стол. Если она и в этом случае не сможет помочиться, мы всю ее женскую плоть потянем вниз за волосы в паху, пока женщина не подломится в коленях и, раскорячившись до предела, не опустится на грудную клетку господина директора. Он держит ее манду за волосы, раскрывая, как дамскую сумочку, и трется об нее лицом, чтобы потом грубо и сильно обсосать со всех сторон, словно бык, лижущий соляной камень, и горы вдали охвачены пламенем. Груз поленьев лежит на мужчинах. Воды их журчат что-то невнятное, и женщины впитывают эту невнятность при помощи особо впитывающих прокладок и санитарного средства «Аякс».

Женщина допивает остывший кофе из своей мутной чашки. Словно спасаясь бегством, она натянула на себя воздушное дыхание колготок. Ни одной женщине в округе не живется так хорошо, как ей. Над ее головой висит невидимая лапа хозяина, чтобы ей было уютно в клетке для диких зверей. Еще вечером директор начинает строить улыбочки, адресуя их усталой жене и нащупывая свою цель. Немного погодя он пойдет на абордаж, он всегда первый в этом Первом австрийском банке! Женщина невидящим взором смотрит в ту сторону, где портятся продукты, словно хочет сбросить мужа со своего дремотного ложа. Так вот и разминутся они, как всегда, на широком и полном опасностей пути, который представляют из себя крутые американские горки их брака. Жители деревни этой женщине завидуют, ведь она так красиво одевается, а грязь в их доме убирает прислуга, нанятая по каталогу жителей деревни, которые только и хотят, чтобы жить в братском согласии. Ребенок довольно поздний, но не настолько поздний, чтобы из него не успел вырасти вечно канючащий взрослый. Мужчина во время объятий кричит от страсти, и голос женщины ластится к нему, чтобы он взмахнул своим жезлом и купил дорогие безделушки для их общего дома. К примеру, новый шелковый гарнитур: она наденет его, когда муж поставит ее в позитуру, чтобы потешить свою блаженную плоть. Увы, никто не способен творить чудеса. Когда у мужчины проходит опьянение, он сразу покорно стремится все возместить жене. Он человек добродушный. Да, он заплатит, он все уже оплатил, все, что вы видите здесь в цветном изображении. Осушите ваши щеки от слез!

За ужином на тарелках будет самая обычная еда. Блюда коротко представят друг другу, и они быстро перемешаются в поедающих их телах. А ведь как обстоят дела под другими крышами! Еде в этом доме не придают особого значения, мужу важно, чтобы всего было много, чтобы сильный едок с радостным смехом сдавался и оседал под грузом пищи. Колбаса и сыр вечером, вино, пиво и шнапс. И молоко, чтобы ребенок был защищен от болезней. Вот перед нами паштет и холодные закуски, толстым слоем накладываемые на легенду, будто средний слой обеспечен снизу, а сверху находится под защитой закона об экологии (под защитой природы). Ведь защищают его те, кто лежит под ним, чтобы он не обрушился в бездонную пропасть.

Мужчина снова облегчился спозаранку. В нем накопилось много чего, и он многое взвалил себе на плечи и подцепил на вилку. Он брызжет вокруг себя уриной. Под крышей дома отовсюду слышно, как он своим тяжелым пенисом вламывается во все места отдыха, скрытые в теле его жены, чтобы там, наконец, опустошить себя. Освободившись от своего продукта, он снова отправляется к тем мелким существам, которые под его руководством создают собственный продукт. Бумага, которую они производят, для них — продукт чуждый и недолговечный, а в это время их директор кричит и извивается под натиском своей плоти, которая ему так сродни.

Конкуренция давит со всех сторон, надо заранее распознавать ее ходы и уловки, иначе снова придется уволить нескольких славных людей и снять с себя заботы об их существовании. И вот этот человек выходит на природу и несет ответственность на плечах, чтобы руки оставались свободными. От своей жены, которой он правит и которая его выпрямляет, он требует, чтобы она ждала его, полностью раздевшись, прикрывшись лишь покровами их общего дома, когда он приезжает домой из конторы, расположенной в двадцати километрах. Ребенка отправляют прочь. На ступеньке школьного автобуса он спотыкается и падает на свое спортивное снаряжение, до которого сам не свой.

Женщина, вздрогнув, просыпается и снимает с себя теплую плотную повязку из тишины и покоя, под которой она пыталась спастись бегством. Она прибирает все, что ребенок соизволил оставить в беспорядке перед тем, как уехать. Остальное уберет прислуга, которая многое уже повидала, прибираясь в этом доме. Когда ребенок был еще совсем маленький, мать иногда брала его с собой в супермаркет, и директор магазина собственной персоной с дружелюбной улыбкой вел их мимо оравы дожидающихся своей очереди домохозяек. Ребенок сидел в тележке, словно в материнской утробе, и с каким удовольствием он там располагался! У скоростных машин часто обнаруживаются изъяны в неожиданных местах, и все же восемнадцатилетние юнцы любят их больше, чем собственную семью, они бегут от родителей и из родительского дома и, даже умирая, цепляются за спортивные автомобили. А еще эти магические магнитные защитные штучки, прикрепленные к новым платьям в магазине, о, вот если бы к человеку прикрепляли такое! Чтобы он не вышел сам из себя, когда наслаждается видами, которых он сам не имеет. Половые принадлежности надо оберегать от болезней, как оберегают женщину от мира, чтобы она не выглядывала из окна, не шествовала по жизни и не желала жизненных перемен. Да, все правильно, но на самом-то деле универмаги вешают защитные штучки только на одежду. Раздается тревожный сигнал, когда кто-нибудь без разрешения пытается прорваться через магнитный барьер, чтобы, как странник, песнею ведомый, сверзиться в адские селенья и в изобильное царство кофейных сортов. Уж лучше мы пойдем пешком в потрепанной одежонке, отправимся в заветное и влажное укрытие и будем там жить среди наших собственных отбросов; по меньшей мере, мы не потерпим никакого чужого автомобиля в нашем маленьком гараже. Вот так мы и поддерживаем жизнь в вечном движении, следуем туда, где гуляет ветер, где нас тянет погулять и где нас увлекает какое-нибудь приветливое лицо, в котором мы видим отражение собственной жуткой физиономии.

Всего лишь на прошлой неделе эта женщина купила себе в бутике брючный костюм. Она улыбается, словно ей есть что скрывать, однако она располагает лишь безмолвным царством собственного тела. Три новых пуловера она прячет в шкафу, чтобы не дать повода к подозрению, будто она своей окровавленной бороздой хочет обеспечить себе еще один сладкий месяц. Она снимает с золотого древа своего мужа лишь благосклонно созревшие плоды. Милая листва больше не укрывает деревья. Муж держит ее счет в банке под контролем, и снова тысячи шумящих под ветром деревьев падают жертвой его топора. Ей дают деньги на хозяйство и даже сверх того! Он, собственно, не считает, что должен платить еще и за уютное кресло-качалку, в котором он, довольный мальчуган, убаюкивает и оттягивает свой отросток. Она находится под защитой его святого имени и под патронажем его банковских счетов, о состоянии которых он постоянно докладывает. Пусть знает, что она имеет в его лице. И, наоборот, он прекрасно осведомлен о ее палисаднике, всегда открытом настежь, и в нем так приятно копошиться и хрюкать. Если кто-то что-нибудь имеет, то это надо использовать, иначе зачем оно ему?

Как только женщину оставляют одну, она надевает защитную накидку из денег, денежной ценности и денежного обесценивания и отправляется немножко погулять, покрытая толстым слоем уверенности и стабильности. Она словно тень скользит по морю людей, производящих бумагу, на поверхности которого танцует ее жизненный кораблик. Да, именно так, море, и оно легко хоронит нас заживо! Ведь в стороне ждет толпа глупых и лишенных занятости людей, выжидающих в засаде, чтобы кто-нибудь наконец-то взял их след. Ну, а мы? Полетим дальше? Для этого нам, большим умникам, придется подняться повыше и пролиться дождем, известно ведь: под лежачий камень вода не течет! Женщина закрывает глаза рукой словно платьем на все случаи жизни. Скоро снова придется со всех сторон обкладывать мужа и ребенка съестными припасами. Что у нас сегодня на вечер, когда муж, компактный, подзаряженный и прямо с конвейера, скользнет вниз, вместо того чтобы туда ворваться? Он тщательно затянул себя как гайку во втулке своей жизни. А вечером он захочет раскрутиться. Он пенится и пузырится. Сегодня вечером, мы об этом едва не забыли, наступит время, положенное по закону, и женщина со своей гигроскопической тканью ждет, чтобы впитать в себя все, что за день произвел мужчина. А другие люди исчезают в тени и заживо хоронят свои надежды.

Вокруг простирается просторный ландшафт, об этом стоит сказать. На нашу судьбу, покрытую туманом, наложены довольно свободные путы. Двое парней гоняют наперегонки на мопедах, однако довольно скоро застревают в снегу. Они падают и катятся кубарем. Женщина смеется. Хотя бы один раз в жизни ей хочется решительно идти вперед. Сегодня муж так основательно пошерстил у нее внутри, словно он был в ней с кем-то на пару. Подождите немного, и вас вечером тоже подключат к электрической цепи! В данный момент мужа утащил в контору стальной противовес размером с телефон. По гравию, летящему из-под колес автомобиля, директор добрался до своего руководительского кресла, сидя в котором он управляет судьбами подчиненных и следит за горнолыжными соревнованиями по телевизору. Он тоже любит спорт, ребенок этому у него научился. Люди уже давно убаюкивали бы себя в постели, если бы на телеэкране не было столько движения и если бы при этом не приходили в движение ноги и сердца самих зрителей. Волоски плотно прилегают к коже, когда мужчина мчится по проселочной дороге — так он быстро ездит. Когда он кого-нибудь зовет, раздается гром как на сельской вечеринке. Скоро явится и весь хор.

По воскресеньям все ходят в церковь, демонстрируя общественный дух, господствующий в их общине. Затем они прикладываются к сосудам, расставленным на полках, где весело и свободно хранятся книги и памятки об их рабстве. Даже врач и аптекарь не уклоняются от визитов к папе Римскому и к Матери Божьей. Они не завидуют ничьей работе. Они, эти холеные стражи здоровья, прекрасные плоды университетского образования, отправляются в трактир. Там они проводят некоторое время и веселят друг друга. Врач завидует аптекарю из-за аптеки, которой он сам владел бы с большим доходом. Аптекарь смотрит на людей, взвешенных врачом на весах здоровья и найденных слишком тяжелыми из-за повышенного давления. Аптекарь обильно распространяет свои препараты среди безработных в этой местности, чтобы они снова повеселели и с удовольствием переминались с ноги на ногу от безделья перед своими жилищами. Их жены позаботились о еде, самих себя они тоже подают мужьям в изобилии. Они всегда есть в меню, чтобы у мужчин не было нехватки ни в чем и чтобы Прораб вечной жизни не взял их в оборот. Кое-кто из них уезжает отсюда, а ведь мы к ним так привыкли.

Жена директора, и в этом ее ситуация похожа на положение служащей банка (та каждый день обязана надевать другое платье), несколько раз в день натягивает свежевыстиранную гардину, отделяя себя от жадных взглядов деревенских женщин. В их глазах она чувствует себя более уверенно, чем в собственной комнате. Директор разговаривает с ребенком, который от неудовольствия высоко подпрыгивает на месте, чтобы ему потом разрешили сходить к приятелю. Ребенку не позволено выбирать себе друзей для насыщения аппетита, ведь отцы его друзей едят ЕГО хлеб! Дитя шествует по земле и управляет другими детьми, как своими игрушечными автомобилями. Мать сопровождает игрой на фортепиано все, что она только обнаружит, а там, снаружи, головы безвольно никнут на грудь. Они купили то, что увидели их собственные глаза, более ненасытные, чем их аппетит, и теперь деревенский люд по полной программе получает удовольствие от принудительной продажи их домов, слишком дерзко воздвигнутых на голой земле. Укутавшись в нежные помыслы, чистые, как мытая шерсть, они стоят перед банковскими окошечками, за которыми счастливые детки в белых блузках играют чужими деньгами. Они вытряхивают из конвертов с жалованьем свою судьбу и судьбу своих жилищ в широко разлившийся поток банковских процентов. Управляющий банка смотрит вниз, и у него кружится голова от того, какие головокружительные истории плетут люди о своих доходах, чтобы из-за неуплаты процентов не лишиться своих домишек, выстроенных собственными усилиями. Он вынужден отнять у них то, что они так любили, отнять прямо на пороге желанной цели. Вовсе не лишенный сочувствия, он заглядывает в их окна, духовным зреньем постигая их страданья. В этом морозном местечке бедняки постоянно ссорятся. Слышна пальба из аппаратов на скотобойне и из охотничьих ружей (с водой в кипящих стволах). На игры жизни набрасывают петлю. Довольные, словно рыба в воде, ликуют банки, которые видят, как деньги у деревенщин тают и тают. Для аграрных кооперативов тут вечный сельский праздник, ведь им не хочется знать в лицо тех, кого они бомбят просроченными молочными продуктами и ядовитым сыром. Они отнимают у самого последнего из своих членов последнюю надежду, пока кто-нибудь из местных не соскочит с катушек и не побежит с криком вокруг родного гнезда, где лежит убитая им семья. Как же ему, такому маленькому сосуду, вместить в себя все? И лишь одна малоформатная газетенка решается на то, чтобы могучую жизнь людей, которых коснулась ужасная судьба, извлечь на свет божий за пару шиллингов из наших узкогрудых кошельков.

Когда смотришь на нее в окно, она такая стройная, наша девушка Природа. Мужчина, и в страсти своей остающийся чиновником, следует за своей человеческой потребностью — прошу не путать с неприятной потребностью в человеке! Господин директор раскинулся как природный ландшафт, однако сверху на нем восседает дух беспокойства. Свой плавленый сырок директор нанес равномерным слоем, и что же он видит на лице своей жены? Свою диктатуру с человеческим лицом? Женщина выглядит потерто и замызганно в новом, с иголочки, изящном белье, в котором она по его просьбе движется туда-сюда, словно в новом пространственном измерении. Деньги играют с людьми. Иногда, в редкую минуту просветления, директора охватывает раскаяние, и он своим огромным лицом утыкается в юбку жены. Сразу после этого он снова колотит ее головой о край ванны и следит за тем, протянулся ли только что проложенный путь до ее темной калитки, за которой она сидит у себя на коленях и баюкает сама себя, избалованная женщина, в которой можно спокойно рыться до самого ее счастливого конца. Каково бы было безработным жить на этом свете, если бы у них не было в качестве образца для подражания таких вот дешевых романов?

Директор, который спокойным тоном беседует со своим коллективом и взамен получает хоровое пение, днем, в светлое время, с большим удовольствием швыряет в тело женщины кусок своего добра. Ему нравится видеть, как растет его здоровье. Жена заклинает его, чтобы он был поосторожнее, хотя бы из-за ребенка, этого одинокого зверька, который в любой момент может неожиданно выскочить из угла своего ринга. Сын, ее выседок, беззвучно появляется в нужный момент, недолго смотрит на то, как родители вкушают друг от друга (как они крепко держатся за свой богатый, содержащийся в чистоте буфет), и снова исчезает, чтобы мучить соседских детей, которые растут без искусственного и художественного рая, мучить их своим спортивным инвентарем и болтовней о спорте. Сын созрел под солнцем, словно фрукты. Его отец, и вам это хорошо видно, ныряет рыбкой прямо в мать. Описать это слов не хватает. Мы хотим видеть дела, и за это мы платим при входе в заведение, сдавая в гардероб наши потребности, постоянно журчащие, словно вода.

Маленькие домишки отправляются спать пораньше, а в больших домах еще царит жизнь и между двумя противоположными полами разливается электричество. И уж если мы заговорили о воде, то влага их тел сливается в единый поток. Мы здесь наедине друг с другом, совсем приватным образом, потому что нам нечего стесняться и на публике. Когда влюбленные нашли друг друга, они с удовольствием баюкают себя напитками, изливающимися из бутылок с золотистыми этикетками, и чувствуют себя как дома. Друг в друге обретают они покой, после того как они привели в возбуждение свои половые органы, и становятся едины и единственны. Они извлекли себя из праха, и пока вокруг умирают бедняки, люди высшего круга каждый день заново добывают себе молчаливое право владеть и наслаждаться друг другом. Они скопили достаточно сил в своем банке, в штанах и сердцах, чтобы с силой впиться зубами в персик, только что цветший так прекрасно. Им принадлежит все, и даже сон доставляет им блаженство, и за закрытыми веками не видно алчного блеска в глазах. Нельзя, чтобы любимые их не заметили, и они каждый день рвутся из дома, чтобы собрать урожай новых шмоток и банковских счетов. Они вваливаются в дом со всеми вещами, которые они видели у сверхбогачей, у тех, кто возвышается над всеми и вся, они снова словно незнакомки, свежие и загадочные для своего милого, которого они имеют и хотят сохранить. А те, кто слаб, живут вместе друг с другом, потому что они такие, какими мы не хотели бы быть, и они к тому же считают, что им нигде не будет житься лучше, что они привыкли только к своей пище. Таким людям ничего иного попробовать не достается. И будят их раньше времени. Не один из них вынужден пасть жертвой своей работы. Они самодостаточны, а мы хотим большего! Оружие к штурму! Вперед в ярком свете! И пусть нам придется включить свои карманные фонарики, света которых достаточно как раз для двух человек из утонченного далекого стада — все равно это должны быть именно мы!

3

Истекая соком домашнего покоя, директор вставляет изображение своей жены в прорезь видеопроигрывателя. Леса трепещут вокруг дома, в котором картинки видеофильма, словно навьюченное стадо способной к деторождению скотины, тянутся по экрану перед глазами дееспособных свидетелей. Женщин тянут на экран за веревки, их опутавшие, — более тягостна и жестока лишь их повседневная рутина. Взгляд женщины устремляется поверх живописной долины, которую она каждый день вынуждена пересекать вместе с мужем, пока ей наконец не позволят остановиться. Директор, весь в соку, стоит, ничуть не сгибаясь под тяжестью своей профессии, за которую он отвечает только перед самим собой, лижет женские сиськи-ириски и призывает начало ночи, чтобы начать представление. На склонах гор тоже зеленеют живые картины, и альпинисты топчут их тяжелыми и прочными башмаками.

Неожиданное появление ребенка представляет почти такую же трагедию, как и местный климат. Сын, как ракета-носитель, сияя блеском, врывается в комнату, где шумит телевизор, а волны его звуков разливаются во все стороны помещения. Своими наивными глазками дитятко как раз успевает разглядеть страждущие тела, которые, зияя, словно кровоточащие ущелья, наносят друг другу визит, он успевает разглядеть мужчин с их тяжелыми инструментами творения, этих мастеровых собственной похоти, которые пропадают во внутренних покоях женщин. Лишь тела и головы остаются снаружи и выдувают из стекла новые тела матерей, чтобы можно было заглянуть вовнутрь. Отец тотчас съезжает с матери, включив задний ход, отфыркиваясь выхлопной трубой и оставляя на ковре глубокий тормозной след. Ребенок говорит, что ничего не понял, хотя он и сам стал уже разборчивым потребителем, подолгу роющимся в корзине с товарами. Непомерные потребности шелестят у него в голове, как листья на ветру, вкус его избалован незабвенными картинками из каталогов спортивных магазинов, призывающими граждан государства крепить здоровье! Все принадлежит ему и его милым родителям, которым в свою очередь принадлежит сам ребенок. Мать поспешно укрывает себя словно соломой. Ребенок уже научился называть это злое существо отцом, ведь папа всегда покупает полные тележки товаров, полные мешки всякой всячины, и держит сына на золотой привязи. Ребенок, сделав вид, что не заметил мать, лежащую на диване в путах и данную ему природой, зачитывает родителям список своих желаний, сплошь состоящий из конкурирующих друг с другом предметов: на этих спортивных снарядах можно ездить по песку, гравию и камням, по воде и по льду, по снегу и даже по персидскому ковру! И все это надлежит купить, чтобы он мог глядеть на свой дом издалека, затерявшись в природных просторах. Женщина путается в связанных руках. Она елозит ногами и уставляет взор в неизвестность, простирающуюся перед ее ребенком: что из него вырастет? Молодой орел, что терзает малолитражку? Острым клювом бьет людей в грудь? Дает победить себя в слаломе, трасса которого проходит прямо за их домом для развлечения и для того, чтобы люди привыкли к обходным путям? Все, чего бы ни пожелали ребенок и мужчина, опасно — так или иначе. Мать пытается зубами натянуть одеяло на свои обнаженные соски, в которые только что впивался зубами отец. Картинки на экране замирают. Ребенок вошел. Ребенок требует купить ему снегоход, пользоваться которым в этой местности запрещено законом. У клиента есть желание: женщина должна выглядеть соответствующим образом.

Директор желает, чтобы он мог в любой момент, в том числе и в рабочее время, позвонить домой и удостовериться, что о нем постоянно помнят. От него не уйти, как от смерти. Женщине всегда надо быть готовой вырвать свое сердце, положить его как облатку на язык и продемонстрировать, что и остальное ее тело с готовностью ждет хозяина: именно этого он ждет от жены. Он и держит ее в узде, и она подчиняется взору из-под его век. Он видит все, у него есть право на то, чтобы заглядывать туда, куда захочет, ведь его член буйным цветом расцветает на колючей грядке, и пышно раздуваются поцелуи на губах. Однако прежде он все как следует рассмотрит, чтобы появился аппетит, ведь известно, что люди способны есть глазами, и ничто не останется скрытым от взгляда, кроме неба, недоступного робким взорам мертвецов, неба, в которое они до последней секунды верили. Вот и мужчина намерен приготовить своей женщине райское наслаждение на земле, а она иногда готовит ему еду. Она по его желанию три раза в неделю печет знаменитый линцевский торт, а муж позволяет себе с уважением отзываться о знаменитом, ныне покойном уроженце Линца,[1] восседая в отдельной комнате трактира за столом с завсегдатаями, которые радуются, что благодать истории может повториться в любой момент, и при этом заглядывают в стакан, высматривая, что же преподнесет им власть на этот раз.

Директор столь огромен, что его не обойти кругом и за целый день. Человек этот открыт во все стороны, но в первую голову открыт в сторону неба, откуда сыплется снег и льет дождь. Никто не возвышается над ним, кроме головного концерна, от которого все равно никому не укрыться. Однако перед женщиной, повернувшейся к нему своей привлекательной стороной, можно без особых забот открыть кран и побрызгать как следует. Женщина бьется, словно рыба, потому что руки у нее связаны, а муж в это время щекочет ее и легонько колет булавками. Он прислушивается к самому себе, к тому месту, где хранятся его чувства. Слова как листья летят из видеофильма на экран телевизора и падают на пол под ноги человечеству, состоящему из одного-единственного мужчины. Женщина смущенно и покровительственно глядит на умирающий цветок на подоконнике. Мужчина начинает говорить, слова его грубы и тверды, как косточка внутри плода. На язык он несдержан. И пока он выдает на-гора свои выплески и выхлопы, он беспрерывно говорит о том, чем он занят и как он не может от этого дела отстать, когтистыми лапами и осторожными зубами прокладывая дорогу к месту их взаимного общения, чтобы добавить к надувшейся сосиске добрую порцию горчицы. Плоть его женщины — это лес, из которого ему навстречу звучит грозное эхо.

Недавно он запретил своей жене Герти мыться, ведь ее запах полностью принадлежит ему. Он неистовствует в ее маленьком урочище, со скрежетом ударяется тяжелыми бамперами в места парковки, так что распухшие валики ее плоти смыкаются, затрудняя доступ. С тех самых пор, как он больше не решается завлекать веселых и похотливых незнакомых людей объявлениями об обмене партнерами, он ощущает себя самым любимым из сквозняков, что гуляют под юбкой у жены. Женщина тащит за собой, словно нескончаемую нить, запахи пота, мочи и кала, а директор проверяет, продолжает ли ручеек журчать на своем ложе, когда мужу потребно. Живая куча отбросов, в которой роются черви и крысы. Он с грохотом бросается в эту кучу и развивает темп, который сразу помогает ему вынырнуть с другой стороны, где он чувствует себя как дома и пристраивается поудобнее, отфыркиваясь выхлопной трубой или оглаживая напрягшееся древко. Он читает газеты. Он рывком вытягивает женщину из болота ее подушек и сразу вскрывает ее, как банку. А сегодня всю ее приятную сущность он усаживает на кушетку, затевая игру с ее большими погремушками и заставляя ее с трепетом ждать, что на сей раз сотворят с его членом кровеносные сосуды и вены.

Ему нравится, что эта женщина, одевающаяся лучше всех в округе, ходит по дому, покрытая собственной грязью. Он в ярости бьет ее по голове. Он перекраивает ее тело, подвергает его святому пресуществлению, приспосабливая под собственные размеры. Тело ее — сосуд, предназначенный вбирать в себя, и директор по ночам тоже наполняет себя вновь и вновь, наполняет свой магазин самообслуживания, торговую лавку для детей, где без особых забот можно бегать на малую сторону. Ключ от входной двери дает право в любой момент потребовать у жены дежурное блюдо: растягивать ее клитор или хлопать с размаху дверью в ее клозет. Родная римско-католическая сторонка ежится и корчится, но бодро призывает людей приходить на консультацию по беременности и являться для заключения брака. Их дом шлет сигнал SOS, когда женщиной начинают пользоваться. Потом откупоривается бутылка отборного вина, а на экране появляются отборные и раскрепощенные пары, которые рассматривают друг у друга половые органы, усердно дергают за патрубок и брызжут вокруг семенем. Да, мы жаждем зрелищ, но на нас смотрят другие зрители, мусоля во рту соленые палочки, толстые господские сосиски и пышные дамские сиськи!

Возможно, завтра ребенка отправят к соседям. У них такой же дом, только поменьше. Мужчина намерен на полном газу проехаться по раскисшей колее своей женщины, которая прибегает к особой технике дыхания и быстро откатывается в сторону, чтобы увернуться от члена, с грохотом врывающегося в ее трусики. С помощью пения и музыки его тело уже подчинило себе самых разных людей, расфасовало их на меленькие порции и заморозило впрок, когда-нибудь придет их черед явиться на рынок труда или поучаствовать в хоре рыночных законов. Светит луна, звезды скопом явились на небе, и тяжелый автомобиль мужа издалека подъезжает к дому, давит колесами борозду, которую он разрыл зубами, а срезанную траву подкидывает в воздух, словно воздушную пену, заставляя женщину переключиться на полный ход.

4

Женщина, неуверенно загребая всем телом, окунается в стихию ветра. И стала она плотью, и была она среди нас. Судьбой ее стало безоглядное служение чужому аппетиту: износить себя для мужа и для ребенка, быть опутанной их мягкими поводьями. Пойманная в силки, она рвется хоть разок глотнуть свежего воздуха. Она набрасывает на себя халат и в домашних туфлях идет по заснеженной дороге.

Сначала ей пришлось убрать в буфет все чашки и всю посуду на всякий пожарный случай. Она стоит и под струей воды счищает следы, оставленные ее семьей на фарфоре. Так женщина консервирует себя в тех самых приправах, из которых она сделана. Она все приводит в порядок, раскладывает по размеру, в том числе и свою одежду. Пылая от стыда, она смеется над собой. Но тут не до шуток. Она громоздит порядок на те роскошные блага, которыми она уже обладает. У нее ничего не остается. На снегу больше не видно окровавленных птичьих перьев, ведь и зверю потребна пища. Всего за несколько часов снег покрылся грязноватой коркой.

Мужчина сидит в конторе и с удовольствием роется у себя под абажуром пониже пояса. Он себя проветривает. Он говорит о фигуре своей жены, не намекнув даже, что теперь слово за ним. Ведите себя тихо, сейчас за него говорит его детище, этот многоголосый хор организован для особых надобностей. Нет, будущего он не боится — его мошна всегда при нем!

Женщина чувствует, как снег медленно проникает в ее пространство и время. До весны еще далеко. Даже сегодня природе не удается выглядеть свежей, как будто свежевыкрашенной. Грязь липнет к деревьям. Хромая собака пробегает мимо Герти. Навстречу ей идут женщины, изношенные жизнью, словно их годами хранили в картонных коробках. Женщины смотрят на нее так, словно они вдруг очутились в прекрасном ухоженном доме, она ведь выглядит совсем по-иному, потому что она всегда отделяет себя от других. Фабрика обеспечивает работой их мужей, чего же им еще? Мужчины, оглушенные временем, с большим удовольствием проводили бы его за бокалом-другим вина, чем в семейном кругу. Женщина пролетает мимо, она движется навстречу тьме, она даже не обулась в ботинки, подходящие для снега! Ребенок носится где-то вокруг с дюжиной таких же, как он. От вкусной и свежей пищи, которую приготовила мать, он отказался со словами, которые нанесли ей зияющие раны, зато стащил со стола большой бутерброд с колбасой. Мать все утро терла на мелкой терке морковь, такую полезную для зрения. Ребенку она готовит сама. Потом, склонившись над мусорным ведром, словно обрубок человека, она сама жадно управилась с детской порцией. Ведь и с появлением ребенка она управилась сама. У нее совсем не осталось чувства юмора. С ограды, что идет по берегу ручья, свисают сосульки. Столичный город от их деревни недалеко, если мерить расстояние автомобилем. Горная долина простирается вдаль, мало кто из ее обитателей работает в этих местах. Остальные, которым ведь тоже надо где-то обрести пристанище (в унылых местах их обитания), каждый день отправляются на бумажную фабрику, а то и дальше, намного дальше! На ту знакомую гору сто раз я в день прихожу. Губы женщины съеживаются от мороза в ледяной шарик. Она вцепилась в деревянные перила, покрытые изморосью. Ручей огражден с обеих сторон, лед дружески похлопывает его по плечу. Сотворенная природой влага грохочет и бьется, скованная законами природы. Подо льдом что-то тихо булькает. Как оттепель в добропорядочной жизни, которую мы ведем, ломает все барьеры и позволяет нам прыгать друг на друга, так и смерть может помыслить до конца мир этой женщины.

Все же не будем переходить на личности. Колеса малолитражки с шумом вгрызаются в твердый наст. Откуда бы автомобиль ни появился, именно он, а вовсе не хозяин дома, везде чувствует себя как дома. Что являл бы собой без машины человек, которому далеко ездить на работу? Самую натуральную навозную кучу, потому что в коробе железнодорожного вагона он представляет собой обычное дерьмо, так, по крайней мере, считает наш парламентский депутат. Человеческая масса предохраняет нашу экономику от развала, ведь фабрику изнутри поддерживает толпа, которая пытается набить себе брюхо социальными гарантиями. Что же касается безработных, образующих армию ничтожных теней, то их не стоит пугаться, поскольку все они, несмотря ни на что, голосуют за христианских социал-демократов. Господин директор сделан из плоти и крови, да и питается он ею хорошо, потому что на стол ему подают женщины в распущенных передничках.

В такую погоду рекомендуют отказаться от автомобильных поездок, но, с другой стороны, на работу опаздывать нельзя! В таком вот стихотворном ритме специальные машины, разбрасывающие песок, ездят по дорогам и выкидывают под колеса свой продукт. Женщина может предложить лишь саму себя. И вот что еще, послушайте: не стоит выгонять аварийные службы из их прибежищ без особой нужды! Бедняги. Вам бы это тоже не понравилось.

Усевшись на пластмассовые поддоны — подарок на день рождения — дети с воплями скатываются по отутюженному ими снежному склону в долину. Те, кто постарше, недовольно от них отворачиваются, и билеты на подъемник трепещут на ветру на их подбитых ватой оболочках: скорость превыше всего. Дети голосят, как набитые битком вокзалы. Женщина пугается их голосов. Она отчаянно вжимается в снежные отвалы, оставленные снегоуборочной машиной. Мимо нее со скрежетом проносятся автомобили, доверху набитые семейным грузом, грузно давящим друг на друга. Сверху на крышу автомобиля давят лыжи, чтобы несколько уравновесить взаимную ненависть пассажиров. Концы лыж угрожающе торчат, словно стволы пулеметов. Лыжи устремляются вперед, продираясь сквозь толпу скопившихся автомобилей, ведь они явно заслуживают лучшего места. Так думает каждый, демонстрируя свою уверенность жестами и гримасами, выставленными напоказ за стеклом автомобиля.

Спорт для маленького человека — надежная крепость, из которой он может открыть пальбу во все стороны!

И в самом деле — такое доступно каждому: сломать себе ногу или обе руки, поверьте мне! Тем не менее: вы не можете не называть таких людей зависимыми, если они зависли в кабинах над отвесными горными склонами, с которых потом стремительно скользят вниз и при этом прекрасно себя чувствуют. Только вот от чего они зависимы? Да, пожалуй, от своих окончательно не поправляющихся изображений, от идеальных спортсменов-картинок, которых каждый день показывают по телевизору, словно они — настоящие подручные реальности, только они — больше размером, быстрее и лучше. И вот, подталкиваемые водоразделом телевидения, они скатываются с гребня вниз, на другую сторону, к мелкоте, толпящейся на горке для начинающих лыжников. Ой! На дискуссиях они никогда не берут слова, а если бы и взяли, то сразу бы утратили его, передав эксперту, сидящему в кузове автомобиля, доверху нагруженного их заботами. И он, самый высший судия, изучивший таблицу наших достижений, глух к их мольбам о собственном домике, совершенно необходимом, чтобы спорт можно было втаптывать в грязь прямо у порога. Такая вот высокая олимпийская идея.

На дороге скользко, и каждый шаг дается женщине с трудом. Смеющиеся и беззвучные лица глазеют на нее из-за стекол автомобилей. Водитель рискует жизнью, склонившись над собственным «я». Снег обильно посыпает всех подряд, но каждый скользит по склону по-особенному, ведь люди все такие разные. У одних получается лучше, другие хотят, чтобы у них лучше получалось. Где обрести гору с подъемником всех уровней сложности, где мы быстро выросли бы во сто крат? Всякое существо, что влачило вялое существование в стенах собственного жилища, на свежем воздухе тотчас приобретает твердость, но при этом уменьшается в размерах, мелькая на ваших величественных склонах, благодаря вам, надежно устроенные Альпы!

Женщина покидает укрытие своей привычной жизни. Она отчаянно прижимает к себе полы халата. Обхватывает себя руками. Многих детей, громкие крики которых доносятся издалека, уже не раз приводили к ней, а теперь они вырваны из гармонии танцевально-ритмической группы, с которой женщина раз в неделю проводит занятия. Этих детей дрессировали, превращая в хобби для жены директора. В конце концов, у нас в доме много места, а в нас много места для любви к детям, которые учатся ритмично хлопать в ладоши. В школе это ребенку пригодится, и он в такт со всеми будет кивать или вставать, когда всех призовут на молитву. Ее сын сейчас в самой гуще других детей, он обнаруживает свое присутствие каждым своим криком, который вздымается над другими, словно грязный указательный палец. Этот пострел повсюду поспел, ведь у любого ребенка есть отец, и любой отец должен зарабатывать деньги. Летая туда и сюда на спортивных лыжах, он терроризирует малышей, съезжающих с горки на санках. Он предстает как яркий отблеск новейшего созвездия, у которого достаточно звезд, чтобы каждый день являться одетым во все новое. Против него никто не возвысит голос, лишь за спиной кое-кто тайком и понапрасну грозит ему кулаком. Он рассматривает себя как продукт своего отца. Женщина не ошиблась, она нерешительно поднимает руку, чтобы остановить сына, резвящегося вдали, — она узнала его по голосу. Он заставляет детей подлаживаться под свои вопли. Он перекраивает их по собственной мерке, подрезает словами до размера небольших грязных холмиков, какими зима испещряет пейзаж.

Женщина пишет в воздухе письмена. Ей не приходится зарабатывать на жизнь, ее вовсю обрабатывает муж. Вечером он приходит домой с работы — и он заслужил это право — ставит на ней свою подпись. Ребенок — вещь не случайная! Ребенок принадлежит ему! Перед отцом больше не маячит лик смерти.

Не находя выхода своей любви, женщина пытается извлечь сына из детской кучи-малы. Он вопит что есть мочи, нисколько не теряя сил. Неужели он появился на свет из ее пещеры уже в таком виде? Или может быть, говоря словами Отца его небесного, его выстругали, двигаясь ложными путями искусства, непохожим на сверстников? От других, кто настроен иначе, ребенок требует соблюдения своих прав, огромных, как государственный договор, ребенок говорит словами своего отца: стань больше, чем можешь! Прекрасно! Отличная эрекция! Мужчина всегда так себя преподносит, чтобы в любую минуту он мог на себя посмотреть. И ребенок, сделанный из материала, который уже давно, словно шлак, отпал от него (форма материнской утробы подобна колоколу), через несколько лет тоже будет гордо прыскать прямо в небо, где малых мира сего уже ожидают на полдник.

Ребенок ломится сквозь толпу друзей и кинокамер, словно в гостеприимные двери.

Холод пронизывает ее ступни. Подошвы у домашних туфель такие тонкие, что и говорить не о чем, да она и сама нечасто рот раскрывает. Домашние туфли не спасают ее от холода этого мира. Она плетется дальше. Ей стоит быть поосторожней, лучше поскользнуться на ровном месте, чем стать жертвой погони, но зато какое удовольствие — гнать и травить других! Ведь именно так все и происходит, когда представители сильного пола скорее худо, чем бедно являют свои вздыбленные позолоченные головки, окруженные мебелью, единственной доверительной свидетельницей их дарований. А если бы их однажды низвергнуть с вершины желаний? Женщина прочно держится за перила и непреклонно продвигается вперед. Люди вокруг тащат домой кошелки с продуктами, ведь для семьи еда — основной продукт и смысл жизни. Овсяные хлопья хрустят на зубах у женщин, мне кажется, они боятся того, что могли бы вытворять друг с другом дорогие приправы на домашней сковородке. Мужчины выставляют себя напоказ перед своими тарелками. Безработные, чья жизнь резко отличается от той, которую нам заповедал Бог и на которую он благословил нас супружеским союзом, могут себе позволить просто жить, но никакие большие переживания им более недоступны — ни на площадке для дорогих вечерних игр, ни в кино на интересном сеансе, ни в кафе с красивой женщиной. Бесплатно можно пользоваться только собственной семьей. И одного от другого отделяет половая принадлежность, которой природа вряд ли планировала придать именно такую форму. Природа делится с нами, чтобы мы питались ее продуктами и чтобы нами питались владельцы фабрик и банков. Банковские проценты лишают нас последних волос на голове. И лишь то, что творит вода, никому не известно. Зато сразу видно, что мы с нею творим, когда целлюлозная фабрика облегчается прямо в ручей, который куда-то спешит. Ручей уносит вылитый в него яд в другие места, где люди с удовольствием питаются рыбьими трупиками. Женщины суют головы в кошелки с покупками, в которых они унесли из дома пособие по безработице. Их ведет за собой магазин, громким голосом вещающий о скидках и специальных предложениях. Да, когда-то и им самим было что предложить! И мужчин они выбирали по достатку. Но теперь к ним относятся как к ничтожнейшим из созданий на бирже труда! Они сидят за кухонным столом, пьют пиво, играют в карты: такому терпению позавидует даже собака, привязанная перед роскошным магазином с товарами, которые смеются нам в лицо.

Ничто не исчезает просто так. Государство работает с тем материалом, которого мы не видим. Куда деваются наши деньги, когда мы от них, наконец, избавляемся? Ладоням нашим тепло от банкнот, монеты тают в наших кулаках, которые все равно приходится разжимать. В день получки время должно остановиться, чтобы нам можно было подольше полюбоваться теплой денежной кучкой, которая клубится паром и отдает тяжелым запахом затраченного нами труда, полюбоваться ею, прежде чем отнести деньги в банк, чтобы наши потребности смогли расцвести пышным цветом. Больше всего нам хотелось бы прилечь и отдохнуть на теплом золотом навозе. Однако беспокойная любовь уже озирается вокруг, смотрит, где бы найти что-нибудь получше, чем то, что мы уже имеем. Люди умеют кататься на лыжах. Люди, которые росли здесь как трава, здесь, откуда они родом (известно ли вам, что в Мюрццушлаге, в Штирии, находится самый знаменитый горнолыжный музей мира?), эти люди в горнолыжном спорте только зрители. Их так пригнуло к холодной земле, что они не отыщут лыжню. Мимо них постоянно мчатся другие лыжники, справляя нужду в здешних лесах.

Женщина рвется из упряжи, словно лошадь. Привлеченные газетной рекламой приезжие, однажды сорвавшиеся с насиженных кушеток, бродят здесь, как правило, по двое, напялив на себя мятую туристскую одежку. Женщины в баре сдавленно хихикают, укрывшись за бокалами и поводя взорами, и члены у их мужчин тоже нуждаются в поводе: ну, тогда вперед! Распоясавшись, мужчины с удовольствием воспользуются разок чужим спальным мешком. Они стоят перед обеденным столом, ловко закидывая ноги женщин к себе на плечи, ведь в чужих краях люди с удовольствием на время изменяют своим привычкам, чтобы, утешившись и натешившись, вернуться домой к старому и привычному образу жизни. Там, дома, их кровати стоят на ухоженной почве, и жен, раз в неделю наведывающихся к парикмахеру, мужья берут в севооборот, чтобы все, что брошено в землю, взошло и расцвело пышным цветом. Мягкие подушки женских тел они валяют и треплют на мягких диванных подушках с таким воодушевлением, словно мы выиграли в лотерею неиссякаемый запас удовольствия. Магазины предлагают самое интимное белье, чтобы ощущения (мы, женщины, на это надеемся, и каждый раз напрасно) всегда были иными, и всякий раз они приходят к нам, заставая нас спящими и откладывая нас на потом.

Директора неустанно подхлестывает его собственная плоть, подзуживают вольности, допускаемые прессой. Он тоже позволяет себе вольности, к примеру, он с удовольствием по-собачьи мочится на жену после того, как сложит из нее и из ее одежды маленькую горку, чтобы ему круче было спускаться. Шкала похоти не имеет ограничений сверху, нам для оценки не нужны спортивные судьи. Мужчина использует и пачкает женщину как бумагу, которую производит. Он заботится о благе и о боли в своем собственном доме, он жадно выхватывает свой член из кулька, едва успев закрыть за собой дверь. Еще теплым, прямо от мясника, куском плоти он набивает рот жены, так что у той челюсти трещат. Даже тогда, когда гости, приглашенные в дом на ужин, несколько просветляют его разум, он шепчет жене на ухо всякие непристойности о ее половых органах. Под столом он грубо кладет на нее ладонь, возделывает ее борозду, бахвалится перед деловыми партнерами. Женщине нельзя позволить обходиться без мужа, поэтому он держит ее на коротком поводке. Ей нельзя забывать о том, что он способен пропитать ее своим сильно пахнущим раствором. На глазах у гостей он запускает ей руку в вырез, смеется и пускает горделивые пузыри. Всем нужна бумага, и довольный покупатель всегда прав. У всех ведь есть чувство юмора?

Женщина идет и идет. Некоторое время за ней следует большая незнакомая собака, выжидающая, чтобы укусить ее за ногу, ведь ноги у женщины не обуты в прочные ботинки. Альпийский союз разослал предупреждение, что в горах всех поджидает смерть. Женщина пинает собаку. Больше никто от нее ничего не дождется.

В домах скоро зажгут свет, и тогда настанет черед заняться настоящим и жарким делом, и у женщин в кровеносных сосудах начинают стучать маленькие молоточки.

Долину населяют призраки желаний местных крестьян, обреченных искать дополнительный заработок. Они — дети Господа, а не замдиректора по персоналу. Долина все больше сужается, чтобы сгрести в кучу шаги этой женщины, словно снегоуборочная машина, сгребающая снег. Женщина шагает мимо бессмертных душ безработных, которые из года в год плодятся и размножаются в соответствии с энцикликой Папы Римского. Молодежь спасается бегством, и отцовские проклятия, тяжелые, как удары топора, гонят ее по пустым хлевам и сараям. Фабрика целует землю, у которой она с алчностью отняла людей. С федеральными лесными угодьями и с государственными дотациями нам следует обращаться более рачительно. Бумага нужна всегда. Видите ли, без карты местности наши шаги привели бы нас на край пропасти. Женщина растерянно прячет руки в карманы халата. Ее муж занят, главным образом, людьми, лишенными занятости, поверьте мне, он помнит о них и сживает их со свету.

В верхнем течении горного ручья еще не начали обучаться плаванию химикалии, здесь барахтаются лишь жалкие фекалии человека. Ручей скачет по своему ложу, сопровождая женщину. Склоны становятся все круче. Там, впереди, за поворотом, изломанная линия ландшафта снова срастается в целое. Ветер все холоднее. Женщина идет, сгибаясь от встречного ветра. Муж сегодня уже два раза запускал ее на полный ход. Потом его аккумулятор наконец-то разрядился, и он огромными прыжками преодолел все препятствия, отделяющие его от фабрики, оставив их под своими колесами. Почва скрежещет под ногами, но земля не размыкает своих клыков. На этой высоте она не исторгает из себя ничего, кроме каменных осыпей. Женщина давно уже не чувствует ног. Эта дорога упирается в маленькую лесопилку, которая чаще всего простаивает. Кому нечего кусать, тому нечего и распиливать. Мы здесь одни. Немногочисленные хижины и халупы по сторонам дороги равноценны и похожи друг на друга. Из труб тянется старый дым. Обитатели сушат у печки ручьи слез. Рядом с уборными во дворе высятся кучи отходов, валяется эмалированный чан, приобретенный лет пятьдесят назад, а то и больше. Поленница, старые ящики, кроличьи клетки, из которых текут реки крови. Коль убивает человек, то убивают волк и лиса, его великие образцы. Они крадутся к закуткам хлева, укутанные мраком. Они появляются только по ночам. Домашние животные заражаются от них бешенством и кусают людей, своих хозяев. Они предназначены в пищу друг другу.

С нашего места мы видим совсем маленькую фигурку женщины в конце ее пути. Солнце уже опустилось очень низко. Оно неловко склоняется в сторону отвесных скал. Сердечко ее ребенка бьется где-то в другом месте, бьется во имя спорта. Сын этой женщины, дитя человеческое, по правде говоря, очень труслив. Он старается выбирать спуск поположе, и его криков уже давно не слышно. Уж теперь-то женщине пора бы повернуть назад, ведь там, впереди, остался только Он, тот, кто висит на кресте, — висит, являя страдание, оставляющее в тени всякую прочую муку. Имея перед глазами этот прекрасный вид, не знаешь толком, стоит ли бесконечно продлевать мгновение и ради него отказаться от оставшегося времени, которое тебе еще предстоит. Фотографии часто пробуждают в нас такое впечатление, зато потом мы очень рады, что еще живем и можем эти фотографии рассматривать. Дело обстоит не так, будто мы можем отправить по почте время, нам еще оставшееся, и получить за это рекламный подарок. И все же все начинается сначала и не кончается никогда. Люди идут на поля и хотят захватить с собой впечатление, которое их усталые ноги получили, бродя по земле. Даже дети не желают ничего иного, кроме как просто существовать и по возможности быстро оказаться на склоне, едва они выскочили из кресла подъемника. Мы переводим невинное дыхание.

Ребенок этой женщины еще не способен видеть дальше своего носа. Его родителям приходится делать это за него, им даже приходится прочищать ему нос. И они молятся о том, чтобы их ребенок утер нос всем остальным. Иногда он, с глазами на мокром месте, еще тянется губами к матери, вполоборота отвернув лицо, уже освобожденный от сбруи своей скрипки. А что же его отец? В барах гостиниц окружного города он разглагольствует о теле своей жены как о создании какого-нибудь общества, спонсором которого выступает его фабрика, хотя он скоро будет вынужден покинуть рациональную лигу. С губ отца слетают резко пахнущие слова, которых не отыщешь ни в одной книге. Вовсе не годится так замусоливать живого человека, а потом вовсе даже и не читать его! Время ничего не может поделать с таким вот мужчиной, он вновь и вновь заявляет о себе. Господи Иисусе, его ведь не прихлопнешь как муху!

Ранним утром женщина растерянно бродила в своем сне наяву, в собственном доме, где ожидала мужа, чтобы он взял ее след и распустил по ней слюни. Какой сок он будет пить — апельсиновый или грейпфрутовый? Он раздраженно тычет пальцем в варенье. Предполагается, что она до вечера ждет, пока он явится, чтобы приземлиться в ней вперед головой. Он использует особую технику, много лет подряд, и на этот раз у них все получилось великолепно, не так ли? Пусть кто-нибудь попытается угодить в цель так же ловко, как он. Мужчины уже рождаются с прицелом в груди, и отцы отправляют их в дальние края для того, чтобы там мужчины стреляли в других людей.

Земля сильно обледенела. Усталый гравий рассыпан по плитам, словно кто-то что-то потерял в этом климате. Община распорядилась посыпать дороги гравием, чтобы автомобили не повредили себе шины. Человеческие пути не посыпаны ничем. Беззаботная прогулка безработных с их легкой походкой лежит грузом на бюджете, но не давит на снег. И кто-то, чьи руки уже заняты бокалами с вином и переполненными тарелками с холодными закусками, распоряжается их судьбами. Политикам тоже приходится держать свои плещущие через край сердца нараспашку. Женщина ступает по обочине. Тут действует закон катализатора: если не добавить денег, окружающая среда не отреагирует на нас, честолюбивых путников. И даже лес обречен на смерть. Распахните окна и впустите свои чувства! Женщина покажет вам, чем болен мир мужчин.

Беспомощно загребая руками, Герти стоит на льду, выставляя себя напоказ. Полы халата развеваются на ветру. Она хватается за воздух. Каркают вороны. Она выбрасывает руки вперед, словно посеяла бурю и не в состоянии постичь ветер, который поднимается вокруг нее в День матери или у водопоя ее плоти, когда губы мужа ныряют под скатерть, чтобы полакомиться вволю. Женщина всегда следует за матерью-землей, с которой ее часто сравнивают, следует, чтобы раскрыться и поглотить мужское естество. Может, прилечь ненадолго прямо в снег? Вы не поверите, сколько пар обуви осталось у этой женщины дома! Кто постоянно вдохновляет ее покупать все новые платья? Господин директор считает за людей тех, кого можно потреблять или сделать потребителями. Так здесь разговаривают с людьми, лишенными работы, с теми, кем питается фабрика и кто сам тоже хочет есть. Директор вдвойне дорожит ими, если они играют на музыкальных инструментах и могут петь хотя бы вполглотки. Струятся струны, тянет меха гармошка. Время проходит, но оно должно говорить с нами. Ни минуты покоя. Стереоустановка ведет свою нескончаемую песню, извольте слушать, если у вас есть терпение, но нет скрипки! Стены комнаты вздымаются, отблеск света пробивается к нам наружу, расходы на спорт и отдых растут до небес, и людей снова приводят в нужную кондицию на операционных столах.

5

Из супермаркета выныривают товары, и люди вылавливают их. По субботам мужчина помогает женщине уловить товар в сети; и рыбаки затягивают песню. Этот простой способ мужчина уже изучил. Он молча обретается среди женщин, подсчитывающих мелочь в кошельке и борющихся с голодом. Каким образом два человека могут добиться подобного единства, если мы не можем даже взяться за руки, чтобы замкнуть людскую цепь на демонстрации за мир во всем мире? Женщину сопровождают, за ней несут пакеты и сумки, не топая от гнева ногами и не гнусавя гнусности. На людях директор выпячивает грудь, он теснит их в сторону и смотрит, что покупает жена, хотя это — задача хозяйки дома. Он, словно Бог, движется, возвышаясь над своими творениями, которые подобны малым детям, не способным устоять перед искушениями, безбрежными как море. Он заглядывает и в другие корзинки с товарами, в чужие декольте, из которых громко кашляют тяжелые простудные заболевания и в которых настойчивые желания укрыты шейными платками. В домах холодно и сыро, жилища стоят прямо на берегу ручья. Когда он смотрит на свою жену, рука которой трогает упакованные в прозрачную пленку мертвые тушки в морозильной камере, смотрит на ее непышную плоть, на красивую одежду, то на него нападает чудовищное нетерпение, желание немедля обрушиться на женщину всем весом собственной плоти, чтобы узреть, как его отросток воссияет от легкого прикосновения ее пальцев. Ему хочется видеть, как его славный зверек просыпается под покрытыми бледным лаком коготками, чтобы вновь уложить его на покой в ее теле. Пусть уж она в своей шелковой ночной сорочке как следует постарается! Не всегда ведь ему проделывать всю работу, выпрастывая сверху ее груди и укладывая их на свои ладони. Пусть хотя бы разок она сама подаст себя к столу, предложит самым угодливым образом, чтобы ему не пришлось прежде целых полчаса собирать плоды с ее куста. Все напрасно. У кассы он держится немного позади, разглядывая сзади зияющую пустоту своей собственности, а перед ней на ленте заискивающе пляшут товары. Вокруг него пританцовывают несколько служащих супермаркета, у которых он забрал детей, одних на фабрику, другие были вынуждены уехать или же предаются пьянству. Этому господину все по плечу!

Мешки с покупками, соответствующие их желаниям, шуршат в прихожей, сопровождаемые пинками директора. Иногда в припадке ярости он вдруг топчет продукты ногами, так что брызги летят до потолка. Потом он швыряет жену прямо на разбросанные продукты, дополняя живописную картину женщиной, которой позволено дышать его воздухом и лизать ему пенис и задницу. Привычным движением он быстро вылавливает ее уже увядающие груди из платья и, перехватив их у самого основания, превращает в надутые шары. Он хватает женщину за воротник платья и склоняется над ней, словно хочет запихнуть ее в мешок. Мебель пролетает мимо, как во время молниеносного визита гостей. И вот одежда разбросана, где попало, и оба они увязли друг в друге сильнее, чем их привязанность друг к другу. На этом выгоне они пасутся уже много лет. Крупно вздрагивая, директор извлекает свое орудие, и штука эта у него вовсе не бумажная. Тут у нас тяжелый товар, особо востребованный в нелегкие времена. Люди любят показывать друг другу самые потаенные вещи, чтобы продемонстрировать, что им нечего скрывать, ибо то, что они говорят своим неисчерпаемо струящимся партнерам — правда. Они высылают вперед свои члены, единственных посланцев, которые всегда возвращаются назад.

О деньгах такого не скажешь, хотя деньги мы любим больше, чем рога и копыта любимых, которые гложут собаки. Любовный продукт, сопровождаемый конвульсиями и стонами, выплескивается наружу, маленькие мельнички тела скрипят жерновами, и скромное достоинство, отягощенное лишь чувством счастья, производимым одиноко лопочущим телевизором, льется наружу, водосток изливается в одинокий пруд сновидения, в котором разливаются грезы о больших покупках и о дорогих продуктах. И человек расцветает на берегу.

Женщина лежит на полу, распахнутая настежь, открытая всему миру, покрытая скользкими раздавленными продуктами, и ее приводят в состояние неистовства, доводят до аффекта самым эффективным способом. Распоряжается ею только муж, распоряжается ею только он один. И вот он уже вываливается из себя наружу, прямо в пустоту меблированной комнаты. Его более или менее устраивает только собственное тело, и, если он того пожелает, он может дать ему разгуляться в спортивном азарте, чтобы услышать его звуки и отзвуки. Женщина раскидывает ноги как лягушка, чтобы муж мог заглянуть в нее еще глубже, вплоть до потаенных глубин окружного уголовного суда, заглянуть и все в ней расследовать. Он обмазал ее сверху донизу, и она встает, сбрасывая с себя последние оболочки, отправляется за губкой, чтобы очистить мужа, непримиримого врага ее плоти, очистить от себя и от слизи, причиной которой явилась она сама. Указательный палец правой руки он засовывает ей в задницу, и она опускается перед ним на колени, болтая грудями, и трет что есть мочи, — волосы в глазах и во рту, пот на лбу, слюна в шейной ямочке, — трет бледного кита-убийцу, трет до тех пор, пока не проливается дружелюбный свет, не наступает ночь и это животное снова не начинает хлестать ее своим хвостом.

По дороге из супермаркета они обычно отмалчиваются. Некоторые из местных обгоняют их, демонстрируя лошадиные силы своих авто, и таких директор навсегда записывает в анналы. Вдоль дороги стоят молочные бидоны, овеваемые пустынным дыханием атома. Сельскохозяйственные кооперативы, подхлестываемые конкуренцией, снуют туда-сюда, чтобы не видеть мелких крестьян, дающих очень мало молока, — их даже нельзя обескровить полностью. Женщина укрыта туманом своего молчания. Иногда она вдруг, чтобы позлить мужа, начинает безудержно смеяться над его педантичными патриархальными взглядами, которыми затуманен его мозг, когда он следит за пальцами кассирши. Как и многим женам безработных мужей, кассирше ни за что нельзя ошибиться. Директор исподтишка подкрадывается к ней, и она еще раз набирает на кассовом аппарате все цифры, чтобы не дай бог не приписать лишнего, все происходит почти так же, как на его фабрике, только здесь люди размером поменьше и носят они женское платье, из которого выглядывают, поскольку одежда, в которую окутывает их семья, слишком для них узка. Они складывают крылья, и из их тел появляются дети, в едва открывшиеся глаза которых отцы мечут молнии. Дикие толпы покупательниц в приобретательском азарте протискиваются мимо тех, кто зачарованно замер перед товарами, проносятся мимо, чтобы вскорости вновь исчезнуть в своих могилах. Их головы, словно скалы, торчат в отделах дешевых распродаж. Подарки им не полагаются, как раз наоборот, их доходы, получаемые на бумажной фабрике, становятся меньше. Они с ужасом застывают перед своим начальником, встретить которого здесь никак не ожидали. О котором и думать не думали. Как часто мы открываем двери людям, которых мы совсем не ждали и которых нам приходится кормить. Соленые палочки и рыбки из теста, а также картофельные чипсы — это все, чем мы можем от них отделаться.

Ущелья магазинных полок тянутся к далекому горизонту. Толпа рассыпается, последние желания покупателей, словно лямки пропитанных потом маек, сползают с плеч, утомленных утренними заботами. Сестры, матери, дочери. А святое директорское семейство снова, в вечном повторении, отправляется в исправительную колонию своего пола, где можно молить о спасении сколько угодно. В их клетку и на их протянутые руки из клапанов и отверстий выливается лишь отвратительное, еле теплое варево. Наш пол, равно как и вся природа, существует не без стремления наслаждаться своим маленьким кругом поклонников. Наш пол дружелюбно окружают шикарные изделия текстильной и косметической промышленности. Да, и еще, половая принадлежность, возможно, и есть сама природа человека, я имею в виду, что природа человека заключается в том, чтобы гнаться за полом, пока он, человек, увиденный в целом и в его пределах, не приобретет такую же важность, как и его пол. Вы убедитесь в этом, припомнив: человек есть то, что он ест. Пока, наконец, работа не превратит его в кучу грязного тряпья, в растаявшего снеговика. Пока, наконец, у него, располосованного до крови своим происхождением, не останется даже последней норы, в которую он мог бы заползти. Да, таковы люди, пока их, наконец, не допросят и не раскроют им правду о самих себе… Послушайте меня: эти недостойные люди значимы и гостеприимны один-единственный день в жизни — на своем бракосочетании. Однако уже год спустя они напрочь прикованы к своему жилью и к своим автомашинам. Их берут в заложники, если они не в состоянии больше оплачивать проценты по кредиту. Они приобретают в рассрочку даже кровати, в которых кувыркаются! Они улыбаются лицам чужаков, ведущих их к кормушкам, чтобы под их дыханием во сне колебалась пара соломинок, прежде чем им отправиться дальше. Мы же каждый день встаем в самое невозможное время. Мы чужие здесь, и мы — далеко, мы смотрим на нашу узкую улочку, где наших милых вожделеет и использует кто-то другой. Говорят, в женщинах всегда должен пылать огонь. Однако это всего лишь остывшее пепелище, на которое уже с утра падает послеполуденная тень, когда они ползут прямо в чрево фабрики из распахнутого зева своих кроватей, где им пришлось баюкать раскричавшегося ребенка. Ступайте же домой, если вы устали! Вам никто не завидует, и ваша красота давно уже никого не обезоруживает. Наоборот, ОН удаляется от вас легким шагом, заводит свой автомобиль и направляется в ту сторону, где еще лежит роса, в первых лучах солнца вспыхивающая ярким блеском, — не то что ваши тусклые волосы.

Фабрика. Как же обращается она со своим необученным материалом, вливающимся в нее из неисчерпаемых труб? Как она заглушает любые стереоустановки несмолкаемым шумом! Дом этого человека, то есть дом директора на его участке, где решается участь семейной пары, дом этот дает нам возможность освежиться, если мы обслуживаем автомат по разливу кока-колы! Огромная палатка из света и живых существ, в которой производят бумагу. Конкуренция жестко давит на всех, кто занят на фабрике, и обстругивает их до самых тонких досок. Концерн, владеющий фабрикой, находится в соседней федеральной земле, он более мощный и расположен на более полнокровной транспортной артерии, в которую фабричный люд может истечь кровью и излить свои соки. Древесину измельчают до неузнаваемости и отправляют на целлюлозную фабрику, а потом целлюлозу отправляют на бумажную фабрику, где все то, что было измельчено до неузнаваемости, проходит обработку, — по крайней мере, так мне говорили, и я довольна тем, что я, свободный человек, в полуденный зной могу отправить свое эхо в притихший лес. Целая армия безответственных, как я, людей, читающих в уборной газеты, помогают лишить лес деревьев, чтобы присесть потом в другом месте и развернуть еду, упакованную в бумагу. А потом люди пьют по ночам и пребывают в тревоге. Подъемлет крылья раздор, и толпа, раздувшаяся и ослепленная, низвергается в ночные стремнины.

Фабрика пристроилась к лесу, однако ей давно нужна другая местность, чтобы снизить себестоимость продукции. Плакаты с райскими призывами на выезде из городов завлекают людей, и они на всех парах движутся к фабрике по своим игрушечным железным дорогам. Переводят стрелки, и господин директор тоже пребывает в руце Божией, поглощая государственные дотации. Неисповедима политика владельцев, имена которых неизвестны никому. В пять утра люди, преодолевшие на пути к фабрике сотню километров, задремывают у светофора и на последнем перекрестке становятся жертвой благословенного красного света, который играет с ними в жестокую игру, ведь они позабыли снять ногу с педали газа, вообразив во сне, что еще танцуют на субботней вечеринке. Им больше никогда не увидеть изысканных движений на телеэкране, перед которым они, посапывая и похрапывая, годами получают свою жвачку.