Хофманн

Клаудиа тряхнула головой и стала лихорадочно придумывать, улыбнувшись при этом Пьеру, что бы ему сказать, чтобы отвлечь его, и вместе с тем иметь возможность слышать разговор мужчин за соседним столом, поскольку этот второй, профессор, говорил так тихо, что приходилось вслушиваться, чтобы уловить хотя бы смысл его речи. Она объяснила Пьеру свою рассеянность усталостью и напряженной работой, что, кажется, удовлетворило Пьера, и она стала развивать эту тему. Рассказала, что у нее сложности на радио, где она подвизается в качестве свободной журналистки. Ее репортажи об охране окружающей среды, биотехнологиях выращивания овощей оказались для них слишком критическими, слишком передовыми, независимыми и резкими. Они ее уже предупредили. Рассказывая все это Пьеру, она пыталась в пол-уха поймать как можно больше из разговора за соседним столом. Там тем временем подали пиццу. Человек, представившийся Майером, съел несколько кусочков и сложил нож и вилку вместе поперек тарелки. Профессор продолжал есть с явным аппетитом. Оживленной беседы у них явно не получалось, оба оказались неразговорчивыми. Закончив есть, профессор выпрямился и начал рассматривать поднимающиеся вверх пузырьки газа в стакане с минеральной водой.

— Хорошо. Я все обдумаю. Но я смогу с вами связаться только осенью.

— Пожалуйста. Как вам будет угодно. Вы — продавец. Вам и диктовать условия. Только предупредите заблаговременно доктора Арма. Он в курсе дела.

Профессор — как показалось Клаудии — рассеянно кивнул.

— Почему твой репортаж о старых китоловах не понравился?

Клаудиа в душе вздохнула — ничего не поделаешь, — придется объяснять все Пьеру и надеяться, что двое за соседним столиком не сразу уйдут, а еще поговорят. Они заказали еще кофе, но разговор все шел какой-то незначащий: о видах Лондона и прочем. Не успела Клаудиа углубиться в свой рассказ, как Пьер, посмотрев на часы, с испугом объявил, что они опаздывают, что надо бежать, так как спектакль «Пляска сержанта Масгрейва» вот-вот начнется. И хотя театр «Олд вик» совсем рядом, лучше не опаздывать. Вздохнув, Клаудиа покорилась судьбе. Вместо Альберта Финнея в главной роли она с удовольствием послушала бы, что скажет профессор. Может быть, самое интересное еще впереди. Но двое мужчин тоже попросили счет.

* * *

Войдя в ресторан, «Музейная таверна», Винсент покачал головой. Он не был здесь несколько лет, но слышал, что не так давно здесь сменился владелец. Старые бело-голубые стены с красной дверью и вывеска с фараонами нравились ему больше, чем претенциозная неоклассическая отделка под мрамор. Не было, конечно, и его старого друга попугая, восседавшего раньше за стойкой в великолепной латунной клетке. Ну что ж, Эдвард хотел с ним здесь встретиться. Но Эдварда еще не было, и Винсент засел в углу с бокалом «Гиннесса», где садился всегда, если там было свободно. Он был уверен, что и Карл Маркс сиживал именно в этом углу. Во всяком случае, рассказывают, что после дневных трудов праведных (и после работы над «Капиталом») тот заходил в «Музейную таверну», как раз напротив главного входа в Британский музей, чтобы выпить кружечку (а то и две) пива. Винсент раздраженно посмотрел на новую, пышно украшенную стойку для салатов справа от себя, которая тоже свидетельствовала о новых временах и новом владельце. «Слишком многое исчезает в старом добром Лондоне, — подумал он мрачно. — Самой большой потерей для культуры явился, например, снос квартала Лайонс. И хоть кто-нибудь протестовал? Кто-нибудь устраивал многолюдные демонстрации в городе, будоражил нацию? Никто! Все продали по бросовой цене американцам да арабам. И что в результате? Город все больше превращается в чисто туристический центр. А архитекторы? Что они себе позволяют, строя эти современные здания?»

Размышляя об этом, Винсент все более входил в раж.

— Что за свирепую физиономию ты строишь?

— О, Эдвард! Я не заметил, как ты подошел. Проходи, садись. Я как раз думал о нашем прекрасном старом Лондоне и как они с ним обращаются.

— Они?

— Ну да, эти политики, бизнесмены, туристы, архитекторы… Оставим это, пока меня не хватил удар. Почему ты решил поговорить со мной здесь?

Эдвард жестом попросил его подождать и направился к стойке. Там он взял кружку «Дабл Даймонд» и, вернувшись с пивом, уселся рядом с Винсентом. Отхлебнув большой глоток, он в задумчивости посмотрел на стол, потом перевел взгляд на окно и лишь затем — на брата.

— У меня здесь поблизости были дела. Марджи была сегодня у врача. Ей сказали, что у нее рак, рак груди.

Он поднес кружку к губам и сделал большой глоток. Винсент, пораженный, уставился на брата, у него отвисла челюсть. Затем он резко поставил кружку на стол.

— Это ужасно, Эдвард.

Оба коротко глянули друг на друга и надолго уставились в свои кружки. Винсент не знал, что сказать. В голове вдруг стало пусто. Это как с несчастными случаями — думаешь, что они случаются только с другими, а потом, вдруг, «это» происходит с тобой. Или с твоими близкими. Чем он может утешить Эда? Ничем.

— Они ее сразу прооперировали. Там же, в клинике. Врач сказал, что если нет метастазов, то все будет хорошо. Что нам не надо переносить отпуск.

— Я думал, ты хочешь поговорить со мной о Ханнесе.

— Да, вначале я хотел и о нем тоже…

— Представляешь, Пьер вчера улетел и перед отъездом рассказал мне странную историю. В субботу они обедали — он и Клаудиа. Бог его знает что он в этой девушке нашел. Во всяком случае, перед спектаклем они зашли в один итальянский ресторан. И вдруг Клаудиа обнаружила за соседним столиком Ханнеса и какого-то мужчину. Она это рассказала Пьеру после спектакля, но…

Эдвард положил руку Винсенту на плечо.

— Ты мне об этом потом, как-нибудь расскажешь. У меня сейчас другие заботы. Да к тому же нам сыграли отбой. Приказ с самого верха — с Даунинг-Стрит. Велено снять наблюдение. От этого дело становится еще более занимательным. Я тебе в следующий раз расскажу. Во всяком случае, мы должны оставить Хофманна в покое.

— Но как же так…

— Не знаю. Спроси лучше премьер-министра.

Потянулась пауза. Винсент попытался упорядочить свои мысли. Но Эдвард пресек его усилия.

Оставь это. Я тоже не могу разобраться. Эта Клаудиа, она тоже уехала?

— Да. Пьер улетел в Швецию. У него там друзья, какая-то старая любовь. А Клаудиа, я думаю, вернулась в Мюнхен. Что ты собираешься делать?

— Да так… как всегда. Мы можем завтра вместе поужинать и спокойно поговорить. Жду тебя вечером к нам.

Немного удивленный, Винсент кивнул в знак согласия и допил свой «Гиннесс».

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ, АВГУСТ 1984‑ГО

С тех пор, как Тед Хантер вернулся в США, он чувствовал себя неважно. Он был, конечно, счастлив вновь оказаться дома, но душное, знойное лето его выматывало. За полгода, проведенные в Шотландии, он почти забыл, как ужасно влажно в Нью-Йорке и особенно здесь, в Вашингтоне, в это время года. Он лишь полчаса назад принял душ и почувствовал себя освеженным, а сейчас снова обливался потом. Белая рубашка липла к телу, а светло-голубой костюм скоро будет выглядеть жеванным. «Как только Ронни удается выглядеть свежим, как огурчик», — думал он. Ронни, его друг и начальник, сидел рядом на заднем сиденье огромного «Линкольн континенталя», пересекавшего по мосту имени Вудро Вильсона реку Потомак. Они выехали уже из американской столицы и находились на земле штата Вирджиния. Дорога вела их дальше по западному берегу мимо Национального аэропорта, мимо мемориального Арлингтонского кладбища. Хантер подумал, что если бы он задержался в Вашингтоне, то сходил бы на кладбище. Там покоился его брат Уильям, полковник, удостоенный высоких наград и погибший во Вьетнаме. Он тут же поправился: во время вьетнамского конфликта, так это звучит на официальном языке Пентагона, так как война официально так и не была объявлена. «Ну что ж, очень хорошо, — подумал он. — Так и мы поступаем в нашей «фирме». Вьетнам. Непонятно только, почему эта тема до сих пор многих волнует. Надо согласиться, что конец был не очень элегантен, но ребята дрались отлично. Во всяком случае, они поддали жару этим комми[1]. Собственно говоря, Джонсон или Никсон вполне могли применить атомную бомбу. Но такова суть этих политиков. Сначала они бьют в барабаны, а затем поджимают хвост. Там не хватало таких генералов, как Макартур. Кеннеди был слишком нерешителен, одно слово — либерал. Тогда ему хотели всего лишь помочь ликвидировать эту возможность продолжать действовать в том же духе. Тут бы эти узкоглазые сразу почувствовали, откуда дует ветер… Посмотрим, что они на этот раз для меня придумали».

Машина проехала аллею Джорджа Вашингтона и свернула в лес. Вскоре «Линкольн» остановился перед большими воротами контрольно-пропускного пункта штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, защищавшего ее от слишком любопытных посторонних взоров. Предъявив удостоверения, они двинулись дальше, обогнули главное здание с официальным входом, пристройку, и подъехали к служебному входу. По наклонному съезду машина опустилась в небольшой подземный гараж, и уже оттуда, пройдя еще два контрольных пункта охраны, поднялись на лифте на седьмой этаж. Здесь их уже ждал Джек Шлуцкий. Хантеру не часто случалось видеться с шефом. Этот высокий, спортивного сложения мужчина приветливо пожал руку и жестом предложил ему и Ронни Скелтону сесть. У огромного, во всю стену окна стоял еще один человек, которого Хантер не знал. Когда они сели, незнакомец повернулся и подсел к ним за стол. Молодой и невзрачный человек, на вид рядовой вашингтонский государственный служащий, был представлен Шлуцким как Эйб Миллер из Штаба Совета безопасности при президенте. После обмена любезностями и мнениями о прелестях вашингтонского лета, Шлуцкий перешел к делу.

— Я полагаю, господа, вы выполнили домашние задания. Эта странная история, случившаяся два месяца назад в Лондоне, начинает беспокоить президента. Что эти коммунисты задумали? Мы до сих пор бродим в потемках. А на помощь наших британских друзей рассчитывать, как всегда, к сожалению, не приходится.

Эйб Миллер перебил его.

— Но вы ведь информировали нас о прибытии в Лондон агентов КГБ?

Шлуцкий раздраженно покачал головой.

— Увы, никаких следов. Филиал 9 перехватил сообщение этого англичанина — правильно — Бридла. Потом мы сами, само собой разумеется, очень осторожно закинули удочку, чтобы узнать — что там происходит? Ну вот — остальное вы знаете.

Миллер улыбнулся, но на этот раз почти саркастически.

— Президент был не в восторге оттого, что «железная леди» высказывает ему свое неудовольствие. Вам придется объяснить, почему ЦРУ вмешивается в сугубо британские дела.

Президент мог замять это дело. Но он хотел бы услышать от вас: что за всем этим кроется? И прежде всего потому, что Кэйси нет, а вы его замещаете.

Шлуцкий закаменел. Хантер проглотил слюну. Он знал, что шеф не любит, когда ему напоминают, что он всего лишь второе лицо, всего лишь начальник оперативного отдела, а не всей фирмы.

— Когда выплывает такое важное дело, то наш прямой долг и обязанность позаботиться об этом, что бы там ни говорили наши «друзья». А дело темное, очень темное! Когда из Москвы прибывает агент Штази, а за ним «хвост» из КГБ, то за этим что-то стоит. Но что? И наш, мой долг это выяснить.

Он сделал паузу.

— Я подключил к этому делу нашего лучшего спецагента в Западной Европе: псевдоним — «ФАЙЕРФЛАЙ»[2].

Это известие поразило всех. Миллер занервничал.

— Вы не имеете права! Это может сделать только Кэйси или президент!

— Вы ошибаетесь. Мне, как начальнику оперативного отдела, подчинены все спецагенты. По согласованию с президентом я могу отдать боевой приказ. Я информировал президента, и тот дал свое согласие.

— Но… но мы об этом ничего не знали.

— Вот и хорошо. Вам, братцы, не обязательно всюду совать свой нос.

«Надо что-то сделать, пока они не вцепились друг другу в глотки», — подумал Хантер.

— Чем могу быть полезен, шеф?

Шлуцкий резко повернул голову к Хантеру и тонко улыбнулся. Миллер метнул на Хантера злобный взгляд и сел с обиженно-скучающей миной на лице.

— В одном из своих донесений ты информировал, что у тебя есть контакт с Эдвардом Брауном. Что это за тип?

Миллер сразу забыл о своей обиде и подался вперед.

— Это тот Браун, из МИ‑5?

Шлуцкий кивнул, не удостоив Миллера взглядом. Хантер заколебался на секунду.

— Один из лучших специалистов старой выучки: умен, хитер, тверд. Что касается чисто человеческих качеств — не знаю. Однако у него есть несколько слабых мест. Я слышал, что в МИ‑5 не очень довольны тем, что он регулярно встречается со своим братом, неким Винсентом Брауном, работающим в страховой компании, кажется, в инспекторском отделе, много разъезжает по свету, любит красиво пожить, много пьет. В 1971 году окончил факультет романских языков в Тринити-колледже, в Дублине. Во всяком случае, Браун, видимо, часто разбалтывает брату секреты. Утечки, в общем-то, нет, насколько они могут судить, но… в последнее время они не очень в этом уверены. Эдвард скоро будет иметь право уйти на пенсию по возрасту. Поэтому он старательно демонстрирует служебное рвение. Но это только слухи. Будет ли это иметь для него последствия, я не знаю. Я вообще не очень разбираюсь в их кухне.

— Может быть, стоит завербовать этого брата, Винсента?

— Я бы этого не делал. Во-первых, наверняка возникнут сложности с Эдвардом, а во-вторых, информация об этом, как водится, пойдет через руководство. Мы можем установить за ним наблюдение.

— Это сделает «ФАЙЕРФЛАЙ». С этим будет все в порядке. Оставим пока все как есть и посмотрим, что сообщит «ФАЙЕРФЛАЙ». Сейчас, вроде бы, затишье. Агент Штази уехал в Москву, а его «хвост» из КГБ исчез.

Хантер покачал головой.

— Я слышал — его нашли. В Лондоне, в мешке для мусора. Отвратительная история, но держится в секрете. Британцы это дело замяли, представили кагэбэшника жертвой стычки между бандитами. Была малюсенькая заметочка в прессе, потом — тишина.

— Тогда дело все же нечисто.

Миллер сильно занервничал. Шлуцкий покачал головой.

— Мы подождем, что сообщит «ФАЙЕРФЛАЙ». Мы не можем рисковать и нарываться на неприятности с нашими «друзьями». Сейчас разгар предвыборной кампании, и Белый дом оторвет нам голову, если мы будем доставлять им неприятности. По крайней мере — в деле, в котором не разобрались сами.

Ронни Скелтон впервые за все время заговорил:

— Если выиграет Мондейл, то все равно все изменится.

Миллер и Шлуцкий расхохотались. Шлуцкий хлопнул рукой по столу.

— Провалиться мне на этом самом месте, если Фриц победит. Спорим на 100 долларов, что ему это не удастся.

Поскольку желающих спорить не нашлось, Шлуцкий знаком показал, что совещание окончено. Хантер поднял руку.

— У меня еще один вопрос. Кто такой Готтлиб Майер?

Скелтон и Миллер удивленно обернулись. Шлуцкий вопросительно взглянул на Хантера.

— Откуда ты его знаешь?

— Это имя мелькнуло в нашем деле. Но никто не смог — или не захотел — объяснить мне, кто он. А он, кажется, играет здесь определенную роль.

— У нас есть на этого Майера небольшое досье. Весьма скудные данные. Он работает крупье в Баден-Бадене, небольшом курортном городке в Западной Германии. По состоянию здоровья часто отсутствует и появляется в разных частях Европы. При этом почему-то там случаются убийства при неясных обстоятельствах. Но напрямую с ним они никогда не связаны. Мы обратили на него внимание, потому что однажды он приезжал к нам по фальшивым документам. Паспортный контроль этого не заметил, а мы не стали распространяться — хотели за ним понаблюдать. Но ничего не произошло. Недавно кто-то им интересовался — я тогда заказал досье, — но кто, не помню. Я тебе пришлю папку. Может быть, тебе удастся что-нибудь узнать поподробнее?

Шлуцкий встал.

— Итак — прежде, чем мы разойдемся, я хотел бы тебя, Ронни, попросить одолжить мне Теда. Ты можешь — или он у тебя сейчас задействован?

Вопрос почему-то поразил всех — и в первую очередь самого Хантера. Скелтон пожал плечами.

— Нет проблем, шеф.

Шлуцкий удовлетворенно кивнул.

— Хорошо! Это дело переходит к тебе. Связь на «ФАЙЕРФЛАЙ» — через тебя. В твое подчинение переходит молодой Тайлер. Научи его нескольким твоим трюкам! Постарайся незаметно установить контакт с Эдвардом Брауном. Но, как говорится, неофициально.

Он повернулся к Миллеру.

— Если у вас будут вопросы, обращайтесь к Хантеру. Мы пока — как договорились — на этой стадии будем вести наблюдение. О дальнейшем развитии дела он вас проинформирует.

Было ясно, что Миллеру не досталось никакой руководящей роли в этом деле, но он смолчал. Видимо, пожалуется своему шефу, чтобы добиться чего-нибудь через президента.

Сидя у себя в бюро, Хантер обдумывал разговор. Многое ему показалось странным. Прежде всего у него из головы не шел Готтлиб Майер. При всех этих неясных намеках относительно деятельности Майера, его не покидало ощущение, что за этим кроется нечто большее, существенно большее. Может быть, через британские связи что-то прояснится? И потом там, в Эдинбурге, упоминалось еще одно имя, но оно засело где-то глубоко в сознании, и он никак не мог вспомнить. Как-то оно, это имя, связано с Майером и является чрезвычайно важным. Расстроенный, он прошел в холл, где стояли кофейные автоматы. Первым делом — достать фотографию этого Готтлиба Майера, прежде чем отправляться в тир.

Что за имя такое — Готтлиб Майер!

МОСКВА, СЕНТЯБРЬ 1984‑ГО

Стол Уолтеру Бридлу не понравился. Поэт Виктор Тагольников пригласил его в знаменитый советский писательский клуб — ЦДЛ, Центральный Дом литераторов. Казалось бы — великолепная обстановка: автор и хозяин стола читает свои стихи из нового сборника, вся стилизованная обстановка этого высокого зала с деревянными панелями стен и галереи, мягкий, слегка приглушенный свет, но… Бридл чувствовал себя неважно. Поднявшись из метро, он неспешно направился к дому на Кутузовском проспекте, где на 12‑м этаже у него была небольшая квартира. Из-за своей сосредоточенности он даже не заметил, как следом за ним шли два человека. Когда Бридл вошел в дом и сел в лифт, один из них направился за ним, а второй остался снаружи. Тут же подкатила к нему черная «Волга» и замерла рядом.

На кухне Бридл плеснул себе немного водки и прошел в комнату. Не зажигая света, остановился у окна. Вид ночной Москвы не отвлекал его от собственных давних мыслей — он спрашивал себя: сколько времени ему еще придется пробыть в этом городе? Нельзя сказать, что работа не доставляла удовольствия, но за пять лет пребывания здесь он соскучился по дому. Истосковался по английской еде, английской погоде, по своим английским друзьям, наконец. Ему хотелось по воскресеньям сидеть с ними за кружкой пива в пабе и играть в дартс. Он так глубоко задумался, что не заметил, как открылась входная дверь и в квартиру скользнула тень. Непрошеный посетитель бесшумно приблизился к нему сзади и нанес удар по голове стальной дубинкой. Потом распахнул окно, перевалил тело потерявшего сознание Бридла через подоконник и столкнул вниз. И исчез также бесшумно, как и появился. На улице он присоединился к ожидавшему его напарнику, и черная «Волга» умчала обоих.

* * *

Сергей Тальков вышел из жилого дома-башни №19 по Малой Бронной со смешанным чувством. Правительственный «ЗИЛ» понесся по направлению к Кремлю. Откинувшись на сиденье, Тальков проигрывал свой только что состоявшийся разговор с Генеральным секретарем. Одно было ясно — Константин Устинович Черненко не жилец, он смертельно болен. Тальков посетил его в связи с убийством Бридла и пытался осудить этот жестокий акт мщения со стороны Сементова. Но Черненко явно был не в состоянии понять, о чем идет речь.

Сементов все больше и больше входил в силу. Тальков вздохнул. Когда уйдет Черненко, кто займет его место, кто придет к власти? Гришин болен, Устинов тоже. Остаются Романов, Горбачев и Долгих. Если он не разучился правильно оценивать мельчайшие детали, то гонку должен возглавить секретарь ЦК Михаил Горбачев. Насколько Тальков мог судить об этом человеке, при его правлении существовать ему останутся считанные дни. Ни для кого не секрет, что этот энергичный интеллигент, сам бывший в свое время доверенным лицом Брежнева, захочет порвать с той эпохой и со всеми, кто напоминал бы ему о ней. «Это значит, что я должен осуществить свой план сейчас, пока еще в состоянии это сделать, — подумал Тальков. — Завтра может быть поздно».

Черный лимузин стремительно пронесся через Боровицкую площадь и Боровицкие ворота в Кремль. В бюро Талькова уже ожидал его секретарь Гурбаткин, тут же протянувший ему папку с бумагами.

— Результаты расследования смерти Бридла, товарищ генерал.

— Спасибо, Михаил. Чаю, пожалуйста. И когда придет майор Хофманн, пришлите его сразу же ко мне!

Гурбаткин кивнул и вышел. Тальков сел за стол и положил папку перед собой. Смерть Бридла его лично глубоко задела. Ему нравился этот маленький англичанин. Читать дело не было необходимости. Тальков знал, что Бридл радировал в Лондон о том, что туда выехали агент КГБ и агент Штази, но не явилось причиной смерти Мартоковского. Как удалось установить, убийца не был сотрудником британских служб. Было ясно, что Сементов приказал убить Бридла, чтобы досадить ему, Талькову. Сементов наверняка знал, что они друзья. Это была месть за его эскапады. Ну что ж, пора уходить. Возрастающему влиянию Сементова Тальков уже ничего или почти ничего противопоставить не мог. Он вспомнил, как впервые познакомился с Бридлом в Лондоне. Бридл со своей сестрой Мюриел был в опере, и они оказались в ложе втроем. Если бы Мюриел четыре года назад не погибла в автомобильной катастрофе, у него, Талькова, была бы еще одна причина отъезда за границу. Ни до, ни после он не встречал подобной женщины: исключительное чувство собственного достоинства, образование, очаровательная, нежная… Он вздохнул. В комнату вошел Хофманн.

— Ты что так тяжело вздыхаешь?