Буги-вуги

— Не черным же. Сам видел, потому и говорю.

— И что?

— Залетел, видимо, с какой-то лажей, ну и… — Лёлик со значением посмотрел в потолок. — Пой, ласточка, пой.

— Да-а, Лёля.

— Чего?

— Да-а. Не ожидал я от тебя.

— Пошел ты, — презрительно сказал Лёлик, — с подмандонами своими.

— Нет, серьезно. Ты признайся мэни, ты пошехон, да?

— Да. Пошехон. Пошехон! И что?

— Ты бы себя со стороны послушал: в кине, на первом ряде, в бордовом пальте, с соплей на губе. То-либо-нибудь-таки-ка.

— От винта, — сказал Лёлик спокойно. — Достоевский хренов.

— А я здесь причем? Во дает!

— А хули ты натигрился? Что мне? сплетни ходить собирать? Странные люди, нет? Иди и спроси, если тебе больно надо.

— Ты чего?

— Да ничего. Это ты чего. Не понравилось ему, видите ли. Правильный какой. Ты сначала сыграй вот так. Видишь, как люди играют?

— Да уж не мы: однажды лебедь раком щуку.

Народу нет, хабар не катит, энтузиазма ноль — музыкантов можно понять. Ары, в Утюге, в такой ситуации, обычно песню из фильма «Путь к причалу» исполняли. «Если радость на всех одна, на всех и беда одна…»[3]. Бом-бом.

Раз сыграют, два сыграют.

Семь раз сыграют.

С чувством, не спеша, с расстановкой — кушайте на здоровье. Глядишь, кто-то не выдержал, идет — «Чао, бамбино, сорри» заказывать, или «Белфаст»[4].

Эти по-другому. Эти в кайф уходят. Для сэбэ. Да и для кого здесь? Для насосов?

Лабухи лабают.

Голодяево внимает.

Вышивал он качественно, лихо выпиливал, ничего не скажешь. Звучок сочный, оттягивающий, хотя и без всякой приставки. Гитара — самопал, и причем явный, без претензий на фирму: на деке темброблоков куча на электровыключателях, на грифе лады белой краской замазаны, топорно так — чем хуже, тем лучше. Краска на ладах наполовину стерлась, гриф внизу в проплешинах, до голой деревяшки стёрт, и дека такая же, насквозь у съёмников обшкрябана. Работящая гитарёшка. Не лентяйка.

Бас еще, да барабан — и вся, тирлим-бом-бом, музыка. Втроем, как везде — деньги лучше делятся.

В этих делах не количеством берут, здесь главное, чтоб аппарат звучал, мощей давил, объемом, а работать всем места хватит: и гитаристу пахать надо, и бас посложнее придумать, а барабанщику тем паче — всё на нем, каждую дырку собой закрой.

Лёлик, проныра, в этой канители успел уже все углы облазить: нет в городе, да думаю и в окрестностях, такого злачного места, даже самого поганенького, где б он не побывал, спелеолог. Исключительные способности в данной области. Пиво в незнакомой местности с закрытыми глазами найдет и кратчайшим путем к цели выведет. Не знаю, есть ли у науки объяснение — что это? Может, всепоглощающая страсть, может, пунктик такой у человека. Все мы немножко лошади и ничто человеческое нам не чуждо. Некоторые вообще ходят навоз нюхать. И что теперь? Одному титечки пощупать — в ночь-заполночь на другой конец города босиком побежит, другому полбанки раздавить, тоже разбуди — как не спал, а Лёлик, допустим, по трактирам швец и жнец. И — отнять нельзя, — в заведениях этих, как карась в пруде. Элемент интерьера. Везде свой. На воротах, куда ни приди, все его знают, официантки смотрят, как баран на старую калитку, пьянь и та норовит чирик занять. Да и Миньку с арами он свёл. А со стороны не скажешь. Сама скромность. В тихом омуте.

Так что, для него здесь не терра инкогнито, а мне интересно на чем мужики шкварят. Пригляделся.

Аппарат — можно репу не чесать, аппарат известно какой. Тут без америк — красный уголок подшефного совхоза: колонки из ДСП, что в них напихано — покрыто мраком и тайной; усилок голосовой опять же самопальный, бандура без окон, без дверей — одна ручка, два входа; на гитару УНЧ-50, колоночки какие-то стрёмные; на бас — ТУ-100 — здесь солидно пукает, важно; ревер из «Ноты-202»; тарелки — с бору сосенка; микрофоны разнокалиберные. С мира по винту — голому колонка. У всех так, кто на отшибе — забегаловки на аппарат не расколются. В железке вообще музыкальный автомат древние пластинки крутит, и ничего! полный кабак. Была бы только водка и нету других забот.

Так что, не до сальца со смальцем. Хотя … И на этом гэ есть чего предложить. Тем более тем, кто ху.

Раз пришел слушатель, раз уж мы нарисовались, ценители — надо отрапортоваться, антрацитика выдать — сие в порядке вещей. Приди к нам — я на пупе изверчусь. В ультразвук залезу. Хотя толку-то? Так мне не сыграть. Хош тресни. Даже если рогом упрусь, брошу всё, струны стану рвать днями-ночами. Тут ведь дело не в том, в какую сторону пальцы выворачиваются. Не дано — не ищи, не обрящется. Говорил, правда, Иван Семенович Бах: «Старайся, и будешь как я». В общем…

Замнём для ясности.

Что касается показать да выдать, по мне, достаточно послушать как группа настраивается и разминается — уже можно понять: птицу видно по помёту. И не потому, что я такой — три аршина во лбу, — нет. Любой, кто играет и этим копейку зарабатывает, так же скажет. Уж насколько у Каца команда во Дворце — всё там, как часики, профессионалы, гнесиных да мусоргских позаканчивали, хоть во Флориду их вези — а не то… Цимеса нету. А вот тут — тут самое то. Тут душа. Тут Музыка. С полуслова всё, с полу взгляда, с полу нотки. Как словами музыку расскажешь? В ней жить надо. А по-другому не стоит и не стоит. Умные люди, по крайней мере, так говорят.

Не сказал бы, что мне завидно или как — нет, а вот то, что они свободно, что хотят, то и играют, и всё своё, в основном, из башки… Первый раз такое слышу в кабаках.

Начали новое что-то: блюз не блюз, вальс не вальс, не босса-нова, не самбо-мамбо — на одну вещицу братцев Бахманов[5] смахивает. Умная такая музыка. Всё в ней. Сильно. Втроем такую музыку делать — это сильно. Это дорогого стоит. Через «ого».

Лёлик интерес заметил.

— Его вещь. Маэстрова. «Шмель», по-моему, называется. Он ее еще на танцах с Соловьями играл. Не помнишь что ли? На Новый год? — ехидненько так спрашивает.

Тот Новый год — да, крепко начудесили, есть что вспомнить, но только не музыку. Не до музыки было, честно говоря.

А Соловьевы, кстати, с кем попало за мульон играть не сядут. (Нас, без ложной скромности, микрофон продувать не подпустят.) И что попало — тоже не будут. Себе дороже. Битлов, Цеппелин, Папл — это только дай, лучше их вряд ли кто в Скучносранске сделает. Напрочь задвинутые на этом деле. Фик-фок на один бок.

Больше скажу: чуваки с прибабахом. Идейные. Если им на свадьбах-то западло, как рассказывают, всякие шарманки с серьезным лицом голосить, что там про ресторацию…

Через кабак, конечно, все проходят. И соловьи, и дрозды, и чижи, и прочие воздухоплавающие. Это как корь или скарлатина. Благо и добра этого… В любом самом затрапезном кафе по вечерам кто-нибудь да лабает. Вальса звук прелестный.

Садились и они. На Химмаше. Место башлёвое, заводской народ там по полной программе в выходные выкладывается — только знай купюры сортируй. Но… И крылышки есть, да некуда лететь. На месяц хватило их. До зарплаты. Еще на один день не хватило.

Фирма. Марка. Лейбл. Соловьев энд Соловьев. По высшему разряду в музосранских чартах котируются. Как авианосец в Тихом окияне.

Этот, чувствуется, из тех же стройных рядов. Одна на всех радость, одна на всех любовь — разделённая, девочка-целочка. Кувыряет-выковыривает нотку за ноткой себе на радость, людям на удовольствие. Слов я особо не разобрал, что-то такое: я — шмель на земляничных лугах, тырым-пырым… Так где-то. Непонятно, короче. Но дюже интересно: таких композиторов в тихосранских трактирах не водится, в здешних апартаментах привычней а-ля «пойду выйду ль я».

Стул развернул, чтоб поудобнее…

Торчу, признаюсь, оттопыриваюсь. Последний раз на концерте «Брейкаут» в прошлом году так оттянулся[6]. Чтоб разом и — понесло…

Без комплексов парень. Играет… Хоть бы дым, стручковый перец, варёный снег, раскованно, себе в радость. Отдыхает. Легко, будто шутя. Приятно посмотреть. Стил май гита джентли випс.

Ну, и мы отдыхаем.

Нюхаем.

Слушаем.

На ус мотаем.

А тут нарисовалась какая-то, перед нами, руку протяни. Ножку выставила, бедром качает, танцует якобы, вроде и нас не замечает — славно, видно, уже кирнула, коза. В руке то ли шарфик, то ли пояс к платью — кисея какая-то, вот она им по полу, по харчкам, навроде змейки играет.

Ну, играй, играй.

Игруля.

Такая, субдительная суперфлю, с «химией». В общем — кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у блядей, ах, отчего ж они не вьются у порядочных людей?

Посмотрел на Лёлика — знает, нет? Сидит, ухмыляется, пожалуй, тоже первый раз видит.

Поиграла фифа, покачала бедром, и, как само собой, за столик к нам. Уселась. Ногу на ногу. Фирму свою подзадрала по самое пи, и на ухо мне:

— Писать хочу. — И бодро так в глаза: — Я красиво писаю. Пойдем, посмотришь.

Здравствуйте, девочки.[7] Станешь с вами нервным паралитиком. Сплошной союзмультфильм. Можно б, конечно, и пойти, защеканить что ли, но я пьяных брезгую почему-то, а если к тому же с блядской рожей и длиннющими крысиными ногтями, то сразу во мне всё обрубает. Но эта, в кудряшках, всё-таки, так, ничего. Очень даже ничего. Можно в ножички на пёрышки поиграть. Да и не пьяна, а больше строит из себя. Сидит, лыбится. Ножкой качает. Сигареткой нашей запыхнулась.

— Номерок где твой?

— Да т-а-ам у одного, — капризно вывернула спину.

— Забери что ли. Хочешь чаю?

— Ха-ачу.

— Чай пить пойдем. С тортом, с шоколадами. Мелодии и ритмы зарубежной эстрады послушаем.

Посидела, кудряшки на палец наматывая. Разглядывая нас по-блядски нагло. Докурила. Ушла, попой покручивая. Ах, черт возьми, какие, право, на свете бывают попы.

Лёлик стойку принял. Ушки на макушке.

— Может на пару забараем, а? Серый? — Даже заволновался парень, спички стал жевать. — Сама ведь, внагляк лезет.

— Не суетись поперед, Лёля. Грубый ты. Спугнёшь.

Припылила. Парижская этуаль.

— Не отдает он, — пожаловалась.

— Вот какой! И не отдает! А надо было вежливо. Культурно. «Пожалуйста» надо было сказать. Волшебное слово. А теперь всё. Не судьба теперь.

— Видно не судьба, видно не судьба, Видно нет любви, видно нет любви. Видно я один, видно я один, Счастье, где же ты?[8]

— О, какие песни… Прямо за между Соединенных Штатов берёт. Ты, слышь, аккуратней с этим. Заплачем.

Сидит. Губки фантиком. До моего позавчера бритого подбородка дотронулась.

— Видно, что мальчик из интеллигентной семьи.

Таких фамильярностей я не люблю, могу и обидеть, будут тут всякие еще, но договорить не успели, припёрся какой-то суровый, с козлиным пухом на бороде, взял ее за руку молча, увёл.

Гетеры, или как их там. Гейши недоделанные. Сначала кудрявой думают, а потом тем местом, где мозг у нормальных людей.

Время на последний круг пошло. По сусекам на «Алиготе» наскребли. Ну, неудобняк же, на шару. Взяли в буфете кислятину эту, пошли в бендежку.

Чуваки уже бирла с кухни натащили — солянку, бифштексы без гарнира, горой на тарелке с ободком — гуляй, банда! В животе звери съестное учуяли, заурчали.

Открыли, разлили. Разговоры повели про ревера и приставки. Дельные разговоры, по теме. Микрофон нам позарез нужен, по его душу ленточную и сидим, а у них есть, и как раз не в работе — лишний. С последующей продажей, конечно, — сейчас голяк.

Такие разговоры за день не переговоришь, слово к слову тянется. Да и про тревожные будни: тоже есть что. Они — какие тут побоища случаются (народ всё на свой лад перемерит: наш «Уют» — Утюгом, их «Чайку» — в Чикаго), мы — как в Утюг сели.

История простая, как два пальца.

Миня полгода с арами стучал, ну и мы с Лёликом заходили, и нам поиграть перепадало. Такие дела только в радость. Ары — мужики не зажимистые, если хабар идет — вместе квасим.

Прижились.

Сытно.

Весело.

Только нет добра-то без худа.

Застукала Джона жена. С Риткой-администраторшей застукала. В подсобке, на таре пустой.

Тоже, мудило, нашел место.

Джону, конечно, все кабацкие дела запретили, скандал-развод, родителей напустить грозят, а у него же кабак — дом родной. Отдушина. Отпуск с содержанием и без воздержания.

А тут жена — во вторую смену. Он, естественно, дома не засиделся. Ну, мало ли. Бывает. Да и первый раз что ли? Пару отделений отыграли они, в перерыве мы с сухоньким бирлять сели — поварихи гуляша с подливой суповые тарелки наворотили. Бирляем, то, сё, вдруг Маринка, откуда ни возьмись, прямо в плаще, никто и «а» сказать не успел — гуляш у Джона на голове, подлива с ушей капает.

Картина Репина. Ильи Ефимовича. Море волнуется раз, море волнуется два.

Наконец, Лёлик проглотил, я выдохнул, Минька выпрямился, а Билл схватил жену приятеля за руки и залепетал: «Что ты, Марина? Что ты?»

Джон же как сидел, так и остался сидеть, разгребая ужин пятерней по хайру, тоскливо так, будто кошка лапой, когда в лужу вступит. А хайр у Джона — любая примадонна позавидует.

Всё, сказал Харон.

На этом всё.

Приплыли. Берег.

Ладно бы, что говорится, последняя капля. В том-то и дело, что тут не на капли счет. Да и чаша терпения далеко не первая. «Не надо ваших денег! Ваши деньги на пупе сожжешь и не заметишь! У вас только пьянка одна на уме да блядство поганое! Дома будете сидеть, козлы! дома!!»

Дома «козлам», конечно, не усиделось. Да и усидишь ли дома, как в песне поется, когда сады цветут?

С попеременным успехом, через раз, через день, ары продержались еще недельку, надеясь звонкой силой кабацкой монеты умаслить заскорузлые жёнины души. Однако, как назло, а скорее всего по извечному закону подлости, хабар срубить не удалось, к тому же превосходящие силы противника создали коалицию и выступили единым фронтом.