Новейшие успехи науки о преступнике

По отношению к преступницам Сальсотто сделал совершенно новые наблюдения (на 130 воровках); он нашел, что признаки вырождения, аномалии лица, черепа у преступных женщин встречаются реже, чем у мужчин. Брахицефалию он нашел у 7 %, оксицефалию у 29 %, платицефалию у 7 %, подавшийся назад лоб у 7 %, косоглазие у 11 %, уши à anse у 6 %, нормальную осязательную чувствительность у 2 %, ослабление сухожильных рефлексов у 4 %, повышение их у 12 %.

Марро и Морселли объяснили эту громадную разницу, которая встречается также у эпилептиков и умалишенных, половым подбором: мужчины, конечно, не выберут уродливых женщин, с признаками вырождения; тогда как женщины не имеют выбора, и довольно часто уродливый преступник, но обладающий силой, благодаря последнему обстоятельству побеждает все препятствия, и даже иногда ему оказывается предпочтение.

Прибавим, что материнские заботы, смягчая характер женщины, усиливают в ней чувство жалости.

IX

Оттоленги[4] изучал в моей лаборатории морщины у 200 преступников и у 200 нормальных людей (рабочих и крестьян). Он нашел, что у преступников морщины появляются чаще и раньше в 2–5 раз, чем у нормальных людей, с преобладанием скуловой морщины (расположенной посреди щеки), которую по справедливости можно бы назвать морщиной порока, характерной для преступников.

У преступниц (80) морщины также встречаются чаще, нежели у порядочных женщин, хотя эта разница выступает не так резко. Вспомните морщины колдуньи.

Достаточно взглянуть на бюст знаменитой сицилийской отравительницы, хранящийся в национальном музее в Палермо; ее лицо сплошь покрыто морщинами.

Он же, изучая вместе со мной появление седых волос и плешивости, доказал их отсутствие или их позднее появление у преступников, также у эпилептиков и кретинов. Среди первых лишь мошенники несколько приближаются к нормальным людям[5].

Наоборот, у 280 преступниц седые волосы наблюдались чаще, а плешивость реже, чем у 200 обыкновенных работниц.

X

Заканчивая эту главу, мы не можем не отозваться с похвалой о прекрасном открытии, которым мы обязаны, в чем охотно признаемся, юристу Анфоссо. Тахиантропометр, им устроенный, представляет поистине автоматический измеритель. Его бы можно назвать антропометрической гильотиной, если бы это название не имело такой специальной окраски: столь быстро и точно дает этот инструмент важнейшие измерения тела; это дозволяет даже людям, далеким от науки, производить антропометрические исследования; при помощи тахиантропометра ускоряется способ удостоверения личности преступника, улучшение которого навсегда останется величайшей заслугой Бертильона. Оказывая услугу юридической практике, тахиантропометр дает возможность производить в широких размерах наблюдения, доступные до сих пор лишь ученым.

Этот инструмент был недавно испытан Росси, проверившим результаты своих измерений на 100 преступниках (преимущественно воры); у 88 длина распростертых рук превышала рост; у 11 она была меньше длины роста; правая нога больше левой оказалась у 30; левая больше правой у 58; равная длина обеих ног у 12; правая рука длиннее левой у 43; левая рука длиннее правой у 54; этим вполне подтверждается большее развитие левой половины тела, обнаруженное уже раньше динамометром и изучением походки преступников. Лучшего подтверждения часто встречающегося усиленного развития левой половины тела нельзя и найти; вместе с тем это хороший признак атавизма, ибо Ролле наблюдал у 42 антропоидных более длинное левое плечо в 60 случаях, а у людей всего в 7 случаях из 100.

Подобное чисто анатомическое превосходство левой половины тела подтверждено также мной и Оттоленги посредством измерения кистей рук, среднего пальца и правой и левой ступни у 90 нормальных людей и у 100 врожденных преступников[6].

Глава 2. Отправления у преступников и прочее

Сопротивление болевому ощущению. Сопротивление болевому ощущению – аналгезия – представляет самую значительную аномалию врожденного преступника, не встречающуюся в такой степени даже у диких племен. Я доказал притупление болевой чувствительности при помощи моего электрического алгометра; а примеры этому существовали в большом числе и до меня.

Тюремные врачи знают, что преступники часто малочувствительны к самым болезненным операциям (например, прижигание каленым железом). Один вор перенес ампутацию ноги, не испустив никакого стона, и тотчас после операции стал играть с обрубком. Один убийца, выписанный за истечением срока наказания из каторжной тюрьмы на острове С., просил директора оставить его еще на некоторое время, когда его просьбу отклонили, он себе разорвал рукояткой большой ложки живот, затем спокойно поднялся по лестнице, забрался на свою постель и спустя короткое время умер без всякого стона.

Убийца Декурб, желавший избежать Кайенны{2}, нарочно изранил себе ноги; излеченный от этих ран, он пропустил посредством иглы через коленную чашку волос и умер от этого. У Мандрена, до того как его обезглавили, терзали раскаленными щипцами руки и ноги в 8 различных местах, но он не издал ни одного стона. Чтобы уничтожить предательские приметы, Б. выбил себе посредством пороха три зуба; Р. содрал себе кожу с лица посредством осколков стекла.

Я видел, как двое убийц, ненавидевших друг друга издавна и сделавших друг на друга донос, на прогулке подрались, причем один укусил другому губу, а тот вырвал у противника волосы; оба потом жаловались не на раны, повлекшие за собой тяжелые последствия, а на то, что им не удалось докончить драку.

Такой аналгезией объясняются мучительные способы самоубийства, практикуемые в тюрьмах, а также наклонность к самоубийству даже у тех, которым остается всего несколько дней до освобождения из заключения, как то замечено в тюрьме Мазас. Ею же объясняются некоторые странные явления из уголовной хроники, в особенности явления, названные древними поэтами invulnerabilitas, т. е. недоступностью для увечья; я обозначил бы это более скромным и медицинским термином disvulnerabilitas преступников, то есть нечувствительностью к поранению.

Профессор Бенедикт видел в одной тюрьме разбойника из знаменитой шайки Рицца Шандора, настоящего гиганта и атлета, принимавшего участие в возмущении арестантов; он был жестоко избит сторожами, причем ему сломали несколько позвонков. Все его раны зажили, но с тех пор гигант превратился в какого-то карлика; тем не менее он продолжал работать в тюремной кузнице и употреблял в дело тот же тюремный молот, которым работал в лучшую пору расцвета своих сил.

Я наблюдал еще более поразительные случаи. Одному вору во время кражи раскололи правую половину лба ударом топора, нанесенным сбоку; через 15 дней он выздоровел без всяких последствий.

Череп того разбойника из шайки Рицца Шандора, о котором говорил Бенедикт, был прислан знаменитым пештским профессором Ленгоссеком в Рим на антропологическую выставку. Этот череп был значительно вдавлен на левой теменной кости вследствие огнестрельной раны, что не помешало этому разбойнику бороться в течение нескольких дней с русскими и австрийскими войсками, о чем свидетельствует Босаньи.

В тюрьме, где я состою врачом, один убийца-каменщик из-за выговора за какой-то незначительный проступок бросился с третьего этажа, с высоты 9 метров, на вымощенный двор. Все считали его мертвым; послали за врачом и даже за священником, как вдруг он поднимается, улыбаясь, и просит позволения продолжать прерванную работу.

Лица, обладающие указанной способностью, считают себя привилегированными и презирают нежных и чувствительных. Этим грубым людям доставляет удовольствие беспрестанно мучить других, которых они считают за существа низшие.

Таков двойной источник жестокости преступников, как это справедливо замечено Бенедиктом. Видя страдания другого, мы при помощи нашей памяти испытываем те же ощущения; на нас отражаются, так сказать, эти страдания. Отсюда рождается сострадание, которое мы считаем добродетелью. Чем мы чувствительнее, тем более мы склонны к состраданию. При врожденном понижении чувства боли и неприятных ощущений склонности к состраданию почти не замечается.

Выделения. Оттоленги сделал в моей лаборатории несколько исследований над количеством выделяемых мочевины, хлоридов и фосфатов у 15 врожденных преступников и у 3 случайных преступников, находившихся в одинаковых условиях питания.

Вот выводы, выраженные в цифрах:

Следовательно, врожденные преступники выделяли меньшее количество мочевины и большее против нормы количество фосфатов, а количество хлоридов оставалось без изменения.

Такие же результаты получились и в случаях психической эпилепсии, тогда как у случайных преступников не замечалось этой аномалии.

Ривано, наоборот, находил у эпилептиков во время приступа увеличенное количество мочевины и уменьшенное количество фосфатов; кроме того, в дни приступов оказывалось: в 33 % – белок; в 29 % – ацетон; в 87 % – пептоны.

Обоняние. Оттоленги изучал обоняние у преступников. Для этой цели он составил осмометр, состоящий из 12 водных растворов гвоздичной эссенции различной крепости, от 1:50 000 до 1:100.

Свои опыты он разделил на несколько серий, делая по одной серии опытов в день при одинаковых условиях вентиляции и возобновляя растворы для каждого наблюдения с целью избежать влияния испарения.

Прежде всего он старался найти наименьшую степень разведения, воспринимаемую обонянием. Иногда он прибегал к другому способу, а именно перемещал различные флаконы и затем предлагал испытуемому разместить их по степени интенсивности запаха.

Он делил ошибки в размещении флаконов на грубые и легкие, смотря по тому, была ли сделана ошибка в размещении флаконов на одну или на несколько степеней. Таким способом были исследованы 80 преступников (50 мужчин и 30 женщин) и 50 нормальных людей (30 мужчин, преимущественно из тюремной прислуги, и 20 обыкновенных женщин).

Выводы оказались следующие.

У нормальных людей средняя острота обоняния колеблется между 3-й и 4-й степенью осмометра; у преступников – между 5-й и 6-й степенью; у 44 лиц обоняние вполне отсутствовало. У нормальных мужчин замечалось в среднем 3 ошибки в распределении флаконов; у преступников – 5 таких ошибок и из них 3 грубые ошибки.

Нормальные женщины имели остроту обоняния, соответствующую 4-й степени осмометра; преступницы соответственно 6-й степени; у двух преступниц обоняние вполне отсутствовало; нормальные женщины делали в среднем 4 ошибки; преступницы – 5 ошибок.

Из 8 случаев отсутствия обоняния у преступников 2 случая были связаны с изменением носа; в остальных случаях было нечто вроде обонятельной слепоты: они ощущали запах, но не могли его определить, а тем более классифицировать.

Чтобы убедиться, насколько справедливо мнение, что у преступников против нравственности обоняние очень сильно развито, Оттоленги исследовал обоняние у 30 насильников и 40 проституток. У 33 % первой категории найдена слепота на обоняние; у остальных острота обоняния отвечала 5-й степени осмометра.

Затем, заставив распределять различные растворы соответственно степени их крепости, он заметил у них 3 грубые ошибки.

У 19 % публичных женщин он обнаружил обонятельную слепоту, у остальных острота обоняния отвечала 5-й степени осмометра.

При сравнении этих результатов с результатами, полученными у нормальных людей, оказывается, что у преступников обоняние развито гораздо слабее.

Вкус. Оттоленги исследовал у 100 преступников (60 врожденных, 20 случайных и 20 женщин) ощущение вкуса; он сравнивал их с 20 людьми низшего класса, 20 профессорами и студентами, 20 обыкновенными и 40 публичными женщинами. Опыты свои он производил с растворами стрихнина (в разведении от 1:80 000 до 1:50 000), сахарина (1:100 000 до 1:10 000) и 10 растворами поваренной соли (1:500 до 3:100). У преступников всегда замечалось некоторое притупление вкуса.

Наименьшая тонкость вкуса встретилась у 38 % врожденных преступников, у 30 % случайных преступников и у 20 % преступниц; в то время как для профессоров и студентов тонкость вкуса выражалась цифрой 14, для людей низшего класса – 25; для публичных женщин – 30 и, наконец, для обыкновенных женщин – 10.

Походка. Произведенные мной совместно с Пераччей исследования относительно походки по способу Жиля де ла Туре показали, что в противоположность нормальным людям у преступников левый шаг вообще длиннее правого; кроме того, шаг преступника отклоняется от осевой линии более вправо, чем влево, то есть левая ступня образует с осевой линией больший угол отклонения, чем правая ступня; эти же характерные особенности походки встречаются и у эпилептиков.

Почерк. Типические черты, найденные мной в почерке преступников, особенно убийц, были подтверждены при помощи гипнотических опытов. У молодого студента, под влиянием гипноза вообразившего себя разбойником, почерк стал грубым и неправильным с громадными t, тогда как его обыкновенный почерк отличался изяществом, тонкостью, был почти женским.

Тот же студент под влиянием внушения, что он маленькая девочка, сохранил в детском почерке некоторую грубость разбойничьего почерка.

Жесты. У преступников существует старинный способ передавать свои мысли жестами.

Аве-Лальман описал целую серию жестов германских воров – настоящий язык, исполняемый на пальцах, как у немых.

Видок говорит, что воры, подстерегая жертву, делают знак св. Иоанна, то есть подносят руку к галстуку или просто снимают шляпу.

Особенно важные исследования напечатал по этому поводу Питре.

Он описывает 48 жестов, свойственных преступникам. Такое изобилие объясняется усиленной подвижностью врожденных преступников, сходных в этом отношении с детьми.

Татуировка. Казалось бы, что после великолепных исследований Лакассаня, Марро и моих исследований нельзя сказать ничего нового по поводу этого предмета. А между тем исследования Севена, Луккьяни и Бозелли, произведенные над 4 тысячами новых преступников, дали очень интересные результаты; причем оказалось, что татуированных среди преступников в 8 раз больше, чем среди умалишенных той же страны. Необыкновенная распространенность татуировки среди военных преступников достигает 40 %; среди несовершеннолетних– 33 %; среди женщин лишь 1,6 %, но этот процент возрос бы до 2 %, если сюда включить татуировку в виде мушек наподобие родимых пятен, которые употребительны и среди богатых кокоток.

Кроме большой распространенности, поражает и самый характер содержания татуировок: бесстыдство, хвастовство преступлением и странный контраст дурных страстей наряду с наиболее нежными чувствами.

М. К. – 27 лет, осужденный по крайней мере раз 50 за бунт, драки, нанесение ран и ударов людям и лошадям; он написал историю своих преступлений на собственном теле; здесь, кстати, упомянем, что у гнусной Рони, недавно кончившей самоубийством в Лионе, все тело было покрыто татуировкой с эротическими изображениями: здесь можно было прочесть имена всех ее любовников с обозначением чисел, когда она их покинула.

Ф. С. – ломовик, 26 лет, рецидивист. На груди у него изображено сердце, пронзенное кинжалом (символ мести), на правой руке изображена кафешантанная певица, в которую он был влюблен. Наряду с этим и другими татуировками, которых из приличия нельзя здесь описать, с удивлением замечаешь изображение могильного памятника с надписью: «Моему дорогому отцу». Странные противоречия представляет человеческий ум!

Б. – дезертир, имеет на груди изображение св. Георгия и ордена Почетного Легиона, а на правой руке изображение почти нагой пьющей женщины с надписью: «Смочим немного внутренности».

К. А. – поденщик, много раз осужденный за кражу, изгнанный из Франции и Швейцарии; у него на груди изображены два швейцарских жандарма с надписью: «Vive la république»[7]. На правой руке пронзенное сердце и рядом рыбья голова макро; это означает, что он намерен заколоть сутенера, своего соперника.

У другого вора мы видели на левой руке горшок с лимонным деревом и инициалы Y. G. (vengeance — месть); это на оригинальном наречии преступников означает измену, а затем месть. Он не скрывал, что постоянной его мыслью было отомстить женщине, которая сперва его любила, а затем бросила; он намеревался отрезать ей нос; он даже отказался от услуг брата, который брался совершить эту операцию, чтобы доставить самому себе это удовольствие, когда он будет на свободе.

Из этих немногих примеров видно, что у преступников существует род иероглифического письма, не имеющего ни правил, ни постоянной формы; это письмо обусловлено повседневными явлениями и жаргоном, как это было, по всей вероятности, у первобытных людей.

Ключ очень часто означает у воров сохранение тайны, а мертвая голова – месть. Иногда фигуры заменяются точками; один преступник, подвергшийся наказанию, имел 17 точек, что означало, по его объяснению, что он 17 раз оскорбит своего врага, если тот попадется ему на глаза.

Неаполитанские татуированные преступники обыкновенно делают себе длинные надписи, но слова заменяют начальными буквами. Многие из неаполитанских каморристов имеют татуировку, изображающую решетку, за которой находится заключенный, а под нею инициалы: Q. F. Q. Р. М., то есть Quandofiniranno queste реnе? Mai! (Когда окончатся эти страдания? Никогда!).

У других имеются инициалы: C. G. P. Y. и т. д., то есть Courage, galériens, pour voler et piller nous devons tout mettre á sang et á feu. (Смелее, каторжники, чтобы воровать и грабить, надо все подвергнуть огню и мечу!)

Уже из этих примеров видно, что татуировка употребительна в различных преступных сообществах и служит знаком принадлежности к ним.

В Баварии и в Южной Германии все воры, составляющие одну шайку, узнают друг друга по татуировке Т und L, то есть Thal und Land[8]; этими словами они обмениваются при встречах; в противном случае они сами доносят полиции друг на друга.

Р. – вор, имеющий на правой руке изображение двух скрещенных рук, с надписью «Union», окруженной гирляндой из цветов, рассказал нам, что эта татуировка принята многими злоумышленниками и членами преступных сообществ Южной Франции.

По объяснению, данному известными каморристами, пять точек на правой руке, ящерица или змея означают первую степень, занимаемую в этом опасном сообществе.

Прохожу молчанием, и не без основания, татуировки всех прочих частей тела.

Саллильяс обнародовал превосходный очерк татуировки испанских преступников. По его мнению, этот обычай очень распространен среди убийц, причем преобладает религиозный характер, но всегда с отпечатком наглого цинизма, замечаемого, впрочем, и у других преступников.

Недавно мне представился случай убедиться, до какой степени атавистична наклонность преступников к этой странной операции.

Один из неисправимейших воров, имеющий шесть братьев, татуированных также, и тело которого почти наполовину было уже покрыто татуировкой самого циничного содержания, просил меня, однако, отыскать для него татуировщика, чтобы закончить то, что можно бы назвать отделкой его кожи. «Забавная, занимающая все тело, татуировка, – рассказывал он, – для нас, воров, то же, что фрак с орденами. Чем более мы татуированы, тем большим значением пользуемся среди товарищей. Наоборот, нетатуированный не пользуется никаким влиянием; его не считают за порядочного мошенника, и он не пользуется уважением шайки».

Другой мне рассказывал: «Очень часто, когда мы отправляемся к публичным женщинам, они, видя богатство нашей татуировки, осыпают нас подарками и предлагают нам деньги, взамен того, чтобы брать с нас».

Если все это не признаки атавизма, то атавизма не существует в науке.

Конечно, татуировку, как и другие типические черты преступников, можно встретить и у нормальных людей; но среди нормальных людей нет такого громадного процента, нет той распространенности, напряженности этого явления. У нормального человека не замечается специфического оттенка, особенного отпечатка цинизма, беспорядочного, неразумного тщеславия преступлением.

Но нам возразят, что все это не касается психологии, а лишь с помощью психологии возможно нарисовать настоящие черты преступного человека.

Я мог бы ответить, что татуировка представляет настоящее психологическое явление; я мог бы присовокупить, что Ферри в предисловии к своему сочинению об убийцах дал нам вместе с настоящей статистической психологией анализ всех преступных наклонностей и описал состояние преступника до и после совершения преступления; так, например, среди прирожденных преступников 42 % всегда отрицают совершение ими преступления; а из случайных преступников, особенно преступников против телесной неприкосновенности, запираются всего лишь 21 %; из первых 1 %, а из вторых 2 % признаются со слезами, и прочее.

Глава 3. Общие свойства. Патология преступного человека

Случайные преступники проявляют свойства врожденных преступников, правда, в смягченной, но, однако, вполне явственной форме. Органы чувств у них притуплены меньше, рефлексы менее неправильны; аномалии (особенно черепа) встречаются реже; но всегда у них можно отыскать какие-либо индивидуальные черты, например, более черные волосы у домашних воров, большее развитие левой стороны тела у мошенников; у всех них замечается сильная импульсивность и, против ожидания, более ранняя зрелость. Среди них встречается больше рецидивистов, чем среди врожденных преступников.

Достаточно указать на мошенников и карманных воров; они между преступниками – самые молодые и дают наибольший процент рецидивистов, и тем не менее на них слабее, чем на прочих преступниках, отражаются особенности вырождения и наследственность.

Врожденный преступник, так же как преступник по привычке, отличается, по Ферри, от случайного преступника тем, что первых толкает на преступление внутренняя сила, приобретенная или врожденная, дающая им странное ощущение удовлетворения при совершении преступления; у последнего же нет достаточной энергии для сопротивления внешней силе, толкающей на преступление.

Все-таки, на мой взгляд, между ними разница лишь в степени; подобно тому как наряду с кретинами существуют полукретины, кретиноподобные, существует также тип криминолоидов, стоящий выше типа врожденного преступника. Это – человек, который совершает преступление лишь под влиянием особенных обстоятельств. Беда в том, что всегда случайность служит началом привычки, а недостаток сопротивления ведет к тому, что, повторяя одно и то же действие, начинают находить все большее и большее удовольствие в совершении его.

Спрашивается, почему же не все люди, которым нанесено оскорбление, убивают оскорбителя? Почему не все обманутые мужья убивают своих жен?

Случайность не порождает вора; она лишь пробуждает его, по удачному выражению Гарофало. Случайность действует лишь совместно с внутренней склонностью человека, склонностью, являющейся плодом либо наследственности, либо воспитания, либо обеих причин вместе, но во всяком случае под прямым или косвенным влиянием общественной среды, в которой провели свою жизнь предки преступника или он сам.

Непроявившийся преступник, честный по случайности или по внешности, есть противоположность случайного преступника. К этому типу принадлежат многие политические деятели. Весьма часто политика, общественная борьба, иногда религия служат предохранительным клапаном или, скорее, прикрывают преступные наклонности: благодаря меньшему мизонеизму преступник скорее, чем честный человек, склонен к восприятию нового. Этим объясняется, почему люди, представляющие очень выраженный тип преступника, очень резкие невропатические аномалии, не только не совершали никакого нарушения общественного права, но, напротив, с высоким самоотвержением исполняли политические обязанности.

Таким же образом становится понятным то глубокое сродство, вследствие которого политического арестанта часто тянет, по словам одного из них, к обыкновенному преступнику. Впрочем, им часто случается переходить рубикон обыкновенного проступка. В истории французских революций, ирландских восстаний, старинных флорентийских возмущений часто встречаются государственные люди, бывшие ворами, убийцами, и список их длинен. Счастливы, в конце концов, злодеи. Они презирают правосудие!

Ныне, когда в европейском обществе царит истинная олигархия адвокатов, разоблачение их проступков может послужить лишь во вред обвинителю. Я сам мог бы назвать несколько всем известных участников или предводителей каморр и, в частности, одного товарища, который меня обкрадывал, будучи ребенком, молодым человеком, наконец, человеком зрелого возраста, который обладает всеми чертами врожденного преступника и пользуется, тем не менее, полным уважением окружающих.

Маттоиды. Не только всякому виду преступления соответствует известная форма помешательства, но нет ни одной формы помешательства, которая не платила бы своей дани преступлению. Маттоидизм в числе этих форм занимает выдающееся место. Маттоидизм – сочетание слабоумия с манией величия, представляет чрезмерное развитие гордости и честолюбия на почве слабоумия. Маттоид есть продукт скороспелой и искусственной цивилизации.

Подобно другим преступникам маттоид часто меняет свою профессию. Это – сутяга, бешеный полемист, постоянно обуреваемый навязчивыми идеями самого противоположного характера. Лицо и череп маттоид а почти всегда нормальны; этот тип преобладает среди мужчин – во всей Европе я мог бы указать только на одну женщину, Луизу Мишель. Особенно часто встречается тип маттоида в больших городах, болезненно переутомленных современной цивилизацией.

Маттоид часто сохраняет привязанность к семье, даже любовь ко всему человечеству, доходящую часто до чрезмерного альтруизма; но в этом альтруизме нетрудно подметить порядочную дозу тщеславия.

Маттоиды имеют преувеличенное понятие о своих личных достоинствах, своем личном значении, причем это самомнение сильнее выражается в их сочинениях, нежели в поступках или речах; и противоречия, и горести обыденной жизни не производят на них сильного впечатления.

В их сочинениях встречается стремление к несбыточному, постоянные противоречия, многословие, и над всем этим царит хвастовство. У всех маттоидов замечается скорее недостаток, чем излишек вдохновения. Деморализованные излишним развитием собственного «я», они, как и истинные гении, способны легко отрешиться от традиции и привычек, отличаются нетерпимостью. Они способны играть известную политическую роль.

Множество цареубийц – маттоиды, так же как и многие предводители партий. Источником их преступности часто служит эпилепсия; Гито, например, по всей вероятности, совершил убийство президента Гарфилда под давлением эпилептоидного припадка, разрешившегося таким преступлением. Не забудем, однако, что встречаются и добрые маттоиды, как, например, Дон-Кихот.

Глава 4. Эпилептики и преступники

I

Один из важнейших вопросов, наполовину лишь разрешенный на римском конгрессе, вопрос о совместности эпилепсии с врожденной преступностью, в настоящее время разработан более полно в исследованиях Вейга, Пинеро, Брунати, Марро, Гонсалеса, Тонино, Лукаса и моих исследованиях.

Ряд случаев скрытой эпилепсии при почти полном сохранении сознания пополнен генеалогическими исследованиями семейств, страдавших эпилепсией вследствие родства с преступниками, чахоточными и престарелыми родителями.

Сюда следует отнести новые работы Вентури по вопросу о преходящем помешательстве Крафт-Эбинга, о половой психопатии, которые, как мы доказали, часто приближаются, по перемежаемости, к амнезии эпилептиков.