Основатель христианства

Додд (Dodd) Чарлз Гарольд. Основатель Христианства

 

I Введение

II Документы

III Личность Иисуса

IV Учитель

V Народ Божий

VI Мессия

VIII Основные события 2 Иерусалим

IX Основные события 3. Что было позже

 

Предисловие

Продолжительная жизнь профессора Ч.Н. Додда (1884 — 1973 гг.) была увенчана двумя событиями. В 1970 году завершилось издание нового перевода Библии и Нового Завета на современный английский язык. Додд возглавлял этот коллективный и экуменический труд в качестве первого научного редактора с 1949 года. В том же 1970 году вышла и другая книга Додда, скромное по своим размерам популярное исследование, которое вы держите в своих руках — "Основатель христианства". Каждый из этих трудов по-своему отражает преданность Додда своим убеждениям.

И действительно, почти все его печатные труды (а библиография Додда насчитывает не менее 27 страниц) посвящены исследованию отдельных книг Священного писания или же Библии в целом. Самые прославленные из них — два фундаментальных исследования Евангелия от Иоанна (1953 и 1963 гг.). "Ничего здесь нет с чужих слов, писал один известный рецензент в 1963 году, — каждая мысль освещается по-новому". Так же свежо звучит последний его труд "Основатель христианства", созданный для широкой публики, в котором он обобщил работу всей своей жизни над евангельским текстом.

Додд подходил к своему предмету как историк. Поэтому он должен был исследовать источники. Но при этом он не довольствовался евангельским текстом лишь в последней стадии его развития. Ему был важен весь процесс этого развития. Именно с помощью такого исследования пытался он добраться до основы первоначальных текстов и преданий. Часть этой работы, как он сам признает в одном примечании, потребовала применения "прочно обоснованных гипотез (...) — необходимого орудия историка при изучении античного мира" Причем он неизменно пользовался этим методом с большим тактом, осторожностью и благоговением. Он пользовался им также с присущей ему ясностью и легкостью языка.

Как историк Додд принимал в учет социальный, психологический и мыслительный контекст своих источников. Воплощение Спасителя имело место в определенное время, в определенном мире. Этот мир надо было непременно понять, тем более, что именно этот мир определяет даже язык Евангелия. Это мир прежде всего иудейский, а впоследствии — поскольку постепенно распространяется евангельское благовестив — также мир римский и эллинистический. Однако, недостаточно его понять лишь извне. Как писал Додд: "Идеальным толкователем Евангелия мог бы стать человек, который проник бы в этот странный мир первого столетия, прочувствовал бы всю его необычность и пребывал бы в нем до тех пор, пока сам не начал бы мыслить и чувствовать как один из тех, кто первый получил Евангелие. Такой человек мог бы затем вернуться в наш мир и поместить истину, в которой он разобрался, в структуру нашего современного мышления".

Так говорил Додд о желанной своей цели, когда его, члена конгрегационалистской Церкви, назначили первым с XVII века неангликанским профессором богословия в Кембриджском университете (1936 год). Так он и работал до конца своих дней.

Методика, которую применял Додд, может показаться странной некоторым читателям его книги "Основатель христианства", хотя она давно принята в ученом мире на Западе. Возможно также, что некоторые его суждения могут показаться неприемлемыми, как, например, те, которые касаются рождества Христова и Его крещения. Но я надеюсь, что многие и многие читатели воспримут с глубоким трепетом проницательное изложение евангельского повествования в завершающих трех главах этой на редкость уравновешенной книги.

Протоиерей Сергий Гаккель

 I

 Введение

Христианская Церковь — один из тех фактов нашего времени, которые могут нравиться или не нравиться, но мимо которых не пройдет ни один вдумчивый обозреватель современной жизни. Поэтому, если мы хотим осмыслить события, из которых Церковь возникла, и понять роль ее Основателя, мы не уподобляемся археологам, раскапывающим остатки забытых цивилизаций, или же палеонтологам, восстанавливающим вымершее животное. События, о которых идет речь, стали органичным элементом культуры современного общества. Живая связь с Основателем неизменно характеризует этот элемент на всем протяжении его непрерывного бытия. Чтобы реальнее ощутить эту непрерывность, попытаемся проследить, хотя бы в самых общих чертах, роль Церкви в истории последних девятнадцати веков.

Отправившись на машине времени в прошлое, сделаем первую остановку на грани великого перелома, в XVI столетии, когда средневековая Европа становилась той Европой, которую мы сейчас знаем или, по крайней мере, знали до мировых войн, опять сменивших старые ориентиры. Гуманизм, Реформация, контрреформация знаменуют мощный прорыв новых идей — они хотя и привели к ряду осложнений, но все же создали новый мир и вдохновили новую культуру, чьей наследниками стали мы. Церковь пребывала в самом центре событий, и без нее правильно понять этот взрыв невозможно. Перелом расколол ее самое, но страстная непримиримость разделившихся частей не угасла и в наши дни. Даже беглый взгляд на сегодняшнюю Церковь убеждает, что по крайней мере эта страница ее прошлого жива до сих пор. Нынешние усилия преодолеть разделение Церкви — одна из примет ее жизнеспособности.

Углубляясь дальше, мы вступим в Средние века — эпоху готических соборов, крестовых походов, великих административных и правовых систем, схоластической философии. В то время Европа, была "Христианским миром". Ею правили люди, стремившиеся толковать и претворять в жизнь принципы христианства. Подчас они допускали ошибки; но все же без Церкви Средние века были бы пробелом в истории.

Средним векам предшествует Смутное время (Переводим так строгий термин англоязычных историков — "Dark Age" (букв, "темное время", "темный век"), обозначавший период от V — VI до X — XI вв. —' Примеч. ред.) - время, когда Европа, ввергнутая в пучину беспорядков после падения Рима и нашествия варваров, постепенно приходила в себя. Между старой цивилизацией и новой, еще не родившейся, пролегла пропасть. Единственным общественным организмом, перебросившим мост через эту пропасть, была Церковь. Она сохранила начатки законности, порядка, человеколюбия. Ее монашеские ордены способствовали оживлению ремесел и сельского хозяйства. Она заложила основы образования и просвещения. Трудно себе представить, что породил бы хаос Смутного времени, если бы не было Церкви.

По ту сторону пропасти лежит Римская империя- итог, последнее воплощение античной цивилизации. При Константине Великом Рим признал главенство Христианской Церкви. Постепенно вся римская государственная система подпала под ее контроль, что позволило империи передать последующим эпохам свои самые характерные черты. Гонения, которым Константин положил конец, были борьбой за выживание. Церковь восторжествовала не только потому, что у нее были вера, упорство и воля к жизни, но и потому, что она доказала свое превосходство над соперниками.

Эпохе Константина предшествуют два с половиной века борьбы, иногда — открытой, чаще — подспудной. Во всяком случае, в то время не было ни одного императора, которого не тревожил бы "христианский вопрос". Когда борьба еще только начиналась, два римских писателя оставили письменное свидетельство о своем отношении к этой проблеме.

В начале второго века римский наместник малоазиатской провинции Вифинии Гай Плиний Секунд, или, как его обычно называют, Плиний Младший, сообщал императору Траяну о состоянии дел'. Хлопот у него было много: народные беспорядки, политические смуты, административные дрязги. Случалось — и религиозные волнения. Многие храмы, пишет Плиний, совсем обезлюдели, в некоторых даже нет богослужений. На рынках затишье, ибо народ уже не покупает, как ему подобало бы, скот для заклания. Соглядатаи донесли, что в этом виновны люди, называемые "христианами", —: тайное общество, от которого добра ждать не приходится; во всяком случае, к империи они нелояльны, ибо не желают приносить жертвы богу-императору. Так что некоторые из них арестованы и преданы суду. Однако, пишет наместник, следствие не обнаружило доказательств преступной деятельности. Самое тяжкое, в чем их удалось обвинить, — это их "безмерно уродливое суеверие". Но жертвы императору они все равно приносить отказываются и потому заслужили наказания за "непреклонную закоснелость и упрямство".

В ходе расследования Плинию удалось кое-что узнать о делах христианской общины. Установлено, что в определенные дни они собираются до рассвета, поют гимны Христу, /'как Богу" и друг другу дают торжественные обеты но не мерзкие преступления совершать (как он поначалу думал), а соблюдать нравственный закон: не грабить, не красть, не прелюбодействовать, не обманывать. Далее: они сходятся для совместной трапезы, самой простой и невинной (замечает наместник). И ничего больше. Плиний довольно невнятно рассказывает, что, собственно, происходило, когда христиане собирались по воскресеньям, но и в этой картине нетрудно узнать некоторые черты современной литургии. Миллионы людей по всему миру участвовали в такой же службе в прошлое воскресенье.

Было это в 112 г. по Р. X. Приблизительно в то же время друг Плиния, — Корнелий Тацит писал историю Римской империи. Он подошел к правлению Нерона и к великому римскому пожару. Поговаривали, будто к поджогу причастен сам император. Нужно было что-то делать, и римская полиция стала искать, на кого бы свалить вину. Свалили ее, сообщает Тацит, на людей, называемых "христианами", которых в Риме не жаловали, подозревая в неприглядных делах. Многие христиане были схвачены и обвинены в поджоге. Большую часть из них предали казни, однако столь изощренно-жестокой, что всеобщая неприязнь сменилась состраданием к жертвам. Сам Тацит, похоже, не верит в обвинение, но тем не менее безжалостно отмечает, что они, как-никак, были врагами обществу (и, следовательно, участь свою заслужили). Основал эту секту, насколько ему стало известно, некий злодей, лет тридцать назад казненный Понтием Пилатом, правителем Иудеи. К сожалению, смерть вожака не остановила смуту. "Зловредное суеверие" вспыхнуло вновь и вскоре достигло Рима, куда, по горестному замечанию Тацита, рано или поздно доходит все гнусное и непотребное. Ко времени пожара число суеверов стало "безмерным" — так он пишет, возможно и преувеличивая их общественную опасность. И все-таки здесь перед нами еще одно свидетельство — авторитетное, хотя и недружелюбное — римского историка: свидетельство о первых шагах христианства в конце двадцатых или начале тридцатых годов первого века.

Наше путешествие в глубь времен подводит нас к чрезвычайно важному периоду мировой истории. Только что, при Августе, образовалась Римская империя (в годы его правления и произошел переход летоисчисления от "до Р. X." к "по Р. X."). Политически это было огромное достижение. Но не только. Империя уподобилась гигантскому водоему, собравшему все реки античной цивилизации и породившему впоследствии все потоки западной истории. В сфере духа открылись новые пути и возможности. Наряду с христианством вызревали плоды и других, более ранних религиозных и философских исканий. Ни Тациту, ни Плинию не могло прийти в голову, что горстка людей, в которой один из них видел опасность для общества, а другой — сборище упрямых безумцев, была авангардом великого единства, что положит начало новому движению, направит его и пронесет сквозь века. Но случилось именно так. Среди многочисленных новых верований, которыми изобиловала Римская империя, лишь одному было суждено уцелеть и принести в будущее совершенно новые семена. Это верование — христианство, Основатель которого, рожденный при Августе, был казнен при преемнике Августа — Тиберии; религия, чьи последователи, вскоре составившие довольно многочисленное и влиятельное сообщество, воздавали Иисусу божеские почести, принося обет служить Ему, Его заповедям.

Настало время взглянуть на истоки этого сообщества с более близкого расстояния. По словам Тацита, смута возникла в Иудее. К ней мы теперь и обратимся. Палестина лежала на восточной окраине Римской империи, которая унаследовала эту область от греческой монархии, установленной после завоевания Персии Александром Великим. Связующей тканью региона были греческий язык и греческая культура; политическое же единство обеспечивала римская административная машина. Почти все порабощенные народы благоразумно принимали такой порядок вещей. Владычество римлян, возможно, бывало суровым, зачастую жестоким, иногда, пожалуй, и деспотическим, но оно было лучше, чем хаос и произвол, царивший в греческих монархиях времен упадка. Однако Палестина занимала совершенно особое положение. Евреи, ее основные жители, были своеобразным, строптивым народом. Римляне никогда их не понимали. Долгое время евреи находились в зависимости у персов, потом у греческих монархий — Сирии и Египта — и немало впитали из культуры своих хозяев. Но национальное возрождение во II в. до Р. X. позволило им ощутить вкус независимости под единокровной династией. Начатое героической борьбой Маккавеев, оно достигло апогея при их преемниках, Хасмонейских князьях, и вылилось в грязные склоки между наследниками, когда владычество Рима уже стало неизбежным. Однако евреи не забыли своей кратковременной славы и предавались опасной ностальгии по прошлому. Римляне поначалу пытались править "косвенно", как бы издали, и какое-то время это им удавалось; но в конце концов южная часть страны была преобразована в римскую провинцию — Иудею, которой управлял второразрядный чиновник с титулом префекта (впоследствии — прокуратора). На остальной территории сохранилась власть марионеточных царьков. К тому времени, о котором идет наш рассказ, префектом Иудеи был Понтий Пилат, чье правление продолжалось с 26 по 37 г.

К северу от самой Иудеи, но еще в границах Римской империи, лежала земля, называемая Самарией. Ее насельники — и чистые израильтяне, и потомки от смешанных браков — исповедовали ту же религию, что евреи, с незначительными различиями в деталях; однако жители Иудеи гнушались ими как чужаками и отступниками. Века отчуждения и мучительные воспоминания о прошлом разожгли взаимную ненависть между сородичами, жившими по соседству, на очень маленькой земле, и они постоянно задевали друг друга, что иногда кончалось кровопролитием.

Северной частью Палестины, Галилеей, расположенной к востоку от Иордана, правил местный царек Ирод Антипа. Страна со скученным, пестрым по составу населением, Галилея была истинным рассадником брожений Многие галилеяне, считавшиеся евреями, по-видимому, происходили от инородцев, насильственно "обращенных" после того, как земли эти завоевали Хасмонеи. Это, впрочем, не умеряло их религиозного фанатизма Префект Иудеи неусыпно следил за беспокойными галилеянами, тысячами стекавшимися в Иерусалим во время народных праздников. На эти дни он обычно покидал свою резиденцию в Кесарии и поселялся в Иерусалиме. Там, в крепости, возвышавшейся над храмовыми постройками, у него наготове было достаточное количество войск.

Дело в том, что нервным центром еврейского общества был Храм. Ничтожный, с политической точки зрения, клочок земли — Иудея как таковая — являл собою религиозный центр мировой значимости. В Риме это хорошо понимали, поскольку во всех частях империи жили евреи, считавшие Иерусалим своей столицей. Пятью веками раньше, когда еврейская община, чуть было не перечеркнутая как самостоятельное целое, восстала из пепла, она преобразовала себя в нечто, более напоминавшее церковь, чем государство. Ее "конституцией" (если можно так выразиться) — не менее фундаментальной и непреложной, чем, скажем, конституция Соединенных Штатов, — стал так называемый Закон Моисея. Закон этот не только охватывал гражданское и церковное право — он содержал исчерпывающий кодекс социальной и личной этики, которому в идеале должен был следовать каждый член общины, независимо от того, жил ли он на родине или в рассеянии. В свою очередь, лица, посвятившие себя толкованию Закона и признанные учителями, пользовались особым влиянием и почетом. Таких людей называли словом, которое обычно переводится как "книжники", но более точно его можно бы передать словосочетанием "знаток права". Выполнение всех мельчайших предписаний Закона в обстоятельствах, несравненно более сложных, чем те, для которых он был сформулирован, было непростым делом, и люди, искренне желавшие следовать ему, объединялись в "товарищества", чтобы поддерживать и просвещать друг друга. Члены этих товариществ известны нам под именем "фарисеев" — слово неясного происхождения, означавшее, как полагают, нечто вроде "отделенные". Если это действительно так, то оно довольно точно выражает суть дела, ибо и сами они, и все другие чувствовали, что фарисей в какой-то мере отделен от тех, кого "не заботит Закон". Фарисеев почитали и слушались, а товарищества их объединяли высоконравственных и умных людей — хотя, конечно, их тоже подстерегали соблазны, которые всегда подстерегают человека, стремящегося быть благочестивее других. Большим влиянием фарисеи пользовались в "синагогах", бывших не только местом богослужения, но и социальными центрами, даже, до известной степени, органами местного самоуправления еврейской общины.

В столице само наличие Храма давало священству большую силу и власть. Первосвященник (должность эта передавалась по наследству среди нескольких семей) пользовался громадным авторитетом, хотя римляне и подрезали ему крылья. Он председательствовал в большом совете или сенате — санхедрине (древнееврейская транслитерация греческого синедрион — свидетельство глубокого греческого влияния). Римские власти, как и в других провинциях, предоставили санхедрину реальную, хотя и надежно контролируемую, автономию. В целом духовная аристократия и ее прямые сторонники стремились уживаться с римлянами, если не служить им. Возможно более гладкие отношения с верховной властью были полезны им самим и — как они, по всей видимости, искренне полагали — всему еврейскому народу. Ко временам нашего повествования первосвященником стал Иосиф Каиафа, утвержденный в этой должности предшественником Пилата; но значительная власть оставалась в руках его тестя Анны, которого за несколько лет до того вынудили "уйти в отставку". Не утратив влияния, Анна управлял из-за кулис и "протаскивал" пятерых своих сыновей, а также зятя, возведенного им на престол первосвященника. В еврейском предании "дом Анны" оставил недобрую память.

Вместе с тем некоторые влиятельные силы еврейского общества не имели официального статуса. Это были всевозможные секты, которые и учили, и жили по-своему. Об одной из них мы недавно узнали, благодаря открытию так называемых "Рукописей Мертвого моря". Рукописи принадлежали общине, похожей на монашескую, чьи поселения располагались на месте нынешнего Кум- рана. Пламенно приверженные Закону, члены кумранской секты на свой лад толковали его заповеди. Они отказывались признавать иерусалимское духовенство, предпочитая своих священников, чьи "распоряжения" (выражаясь современным языком) считали единственно законными. Новых людей они почти не принимали и подчиняли свою жизнь строгой, суровой дисциплине, исполняя лишь самые необходимые ритуалы. По складу своему они были крайними националистами. Один из документов содержит подробные наставления о том, как собрать воинство для битвы с "сынами тьмы". В основном это лишь чаяния, но, без сомнения, сектанты желали освободительной войны, которая привела бы к торжеству евреев над всеми врагами. Документ прямо не называет римлян, однако намек на них вполне прозрачен.

Нам неизвестно, намеревались ли благочестивые сектанты воплотить свои утопии в жизнь, подняв вооруженное восстание. Скорее всего да. А если нет, то были другие секты, которые определенно к этому стремились. Во всяком случае, в б г. по Р. X. некто Иуда Галилеянин возглавил восстание против Рима. Оно не удалось, но сопротивление продолжало существовать подпольно, время от времени прорываясь наружу, пока наконец в 66 г. не привело к широкому и открытому мятежу. Руководители его называли себя зелотами. Власти же видели в них просто бандитов. (Явление, довольно типичное для нашего двадцатого века.) Фарисеи, по всей вероятности, относились к тайному движению неоднозначно. Многие из них, наверное, могли бы сказать, что одобряют цели заговорщиков, но не приемлют их методов. Впрочем, духовную аристократию всегда беспокоило любое опасное проявление воинствующего национализма, и она стремилась его пригасить.

Как бы то ни было, Палестина первой половины первого века, раздираемая соперничеством сторон, спорами сектантов и политическими конфликтами, непрестанно пребывала в неустойчивом состоянии. Именно в этой напряженной атмосфере свершилось событие, о котором талмудическая традиция сообщает так: "Иисуса Назарянина повесили накануне Пасхи за то, что, он занимался колдовством и сбивал Израиль с истинного пути" . Свидетельство столь же неприязненное, как и мнение римского историка; и тем не менее опять это взгляд со стороны, который помогает нам нанести первые шаги христианства на историческую карту I в.

Вот, пожалуй, и все, что мы могли бы узнать, взглянув на вопрос извне. Теперь настало время посмотреть на него изнутри.

Давайте снова начнем с современных фактов, с того, что мы видим своими глазами, и будем постепенно возвращаться к истокам. Тому, кто хочет увидеть христианство изнутри, проще всего войти в храм — в любой христианский храм. Чем же здесь заняты эти люди? Церковь занимается множеством дел, в различной степени, наверно, полезных и уместных. Какие-то из них берут на себя и другие учреждения — там они делаются, может быть, даже лучше. Однако в одном у Церкви соперников нет -в богослужении. Допустим хотя бы на минуту, что в богослужении всерьез участвуют разумные люди, и потому стоит его понять. Не разобравшись в нем хотя бы немного, нам не понять ни природы, ни истории Церкви. Приняв это предположение, зададимся вопросом, что же все-таки делают христиане в церкви, когда они совершают богослужение. Я говорю не о бездонных глубинах общения человека с Богом, а о том, что увидит сторонний наблюдатель во время христианского богослужения.

Формы церковной службы могут меняться в очень широких пределах. Но, посетив любой храм, вы заметите, что некоторые элементы включаются в богослужение неизменно. Христиане всегда говорят или поют слова, выражающие веру в Бога. Они всегда славят Его силу и доброту, благодарят Его за все хорошее в жизни, ибо верят, что Он — Творец видимого и невидимого. Размышляя о Его доброте и обо всем, что, казалось бы, отрицает эту доброту, они исповедуются в своих проступках, безрассудствах и слабостях, испрашивают прощение и получают его, предают себя в руки Божьи. Поскольку Бог — источник всякого блага, они просят Его о том, в чем нуждаются или чего желают для себя и для других. Они слушают чтение Библии — собрания древних и различных по своему характеру писаний, в которых раскрываются разные стороны бытия Божьего и утверждается нравственный закон. Кроме того, в писаниях этих отражены события далекого прошлого. Такое внимание к древней истории — характерная и на первый взгляд довольно странная черта христианского богослужения. Многие здесь не выдерживают и спрашивают, на что эти древности человеку двадцатого столетия. Можно ответить так: давние события входят в тот же самый живой процесс, что и нынешняя Церковь. Но этим еще не все сказано. Другая часть ответа — в том, что, как верят христиане, в событиях, описанных в Библии, действует сам Бог. Именно из Его действия в истории, а не из отвлеченных доводов мы узнаем, что есть Бог и как Он сейчас и всегда строит свои отношения с людьми. Во всяком случае, именно эти события породили Церковь, которая, как верят христиане, есть творение Бога. Если мы задаемся вопросом об исторических истоках христианства, свидетельство это представляет для нас немалый интерес.

Среди церковных служб есть одна особенная служба, которую можно увидеть в любой христианской общине. Ее называют Вечерей Господа, Божественной Литургией, Евхаристией или Мессой. При всем различии форм мы узнаем в ней черты сходства с воскресными собраниями христиан, которые так заинтересовали римлянина Плиния в 112 г. Как в те давние времена, так и сейчас центр подобных собраний — общая трапеза, ныне сведенная к самому простому — хлебу и вину. Вокруг этого центрального действа собраны основные элементы христианского культа, о которых мы кратко говорили выше В высший миг богослужения вы услышите такие слова:

Господь Иисус той ночью, когда был предан, взял хлеб и, произнеся благодарственную молитву, разломил его и сказал: "Возьмите, ешьте, это Мое Тело, которое за вас отдается. Делайте так в память обо Мне". И точно так же после ужина дал им чашу и сказал: "Эта чаша — Новый Союз, скрепленный Моей кровью. Когда будете пить ее, делайте это в память обо Мне".

Произнесение этих слов само собой подразумевает; вся служба включена в контекст того, что говорил, делал и претерпел Иисус во время Тайной Вечери, и понять ее можно лишь в такой связи. Сейчас мы не будем разъяснять тот глубинный смысл, который черпают христиане в Его словах. Для наших целей важно увидеть, что в эту центральную — и, следовательно, полнее всех других выражающую суть христианства — часть службы включено воспоминание. Церковь — любое собрание верующих, повсюду, в той или иной форме — вспоминает те слова и действия, которые в некую определенную ночь говорил и совершал ее Основатель. Вспоминает, как той ночью Он попал в руки врагов и как подвергся насильственной смерти (ибо что еще может означать преломленное тело и пролитая кровь?). Так память Церкви возвращает нас к тому самому историческому моменту, у которого мы остановились, отправившись в путешествие в глубь времен, — к моменту возникновения Церкви, когда ее Основатель "пострадал при Понтии Пилате". Все линии сходятся в определенной точке, которую мы можем предположительно датировать пятницей 7 апреля 30 г. по Р. X. Это не значит, что точная дата бесспорна или особенно важна; возможны и другие даты между 29 и 33 гг. по Р. X. Но очень важно, что Церковь вспоминает событие достоверное и конкретное, поддающееся датировке, как и всякий исторический факт.

Это воспоминание передается по никогда не прерывавшейся цепочке. На каждой службе присутствуют пожилые люди, которые пятьдесят, шестьдесят лет назад слышали те же слова из уст или в присутствии людей, Годившихся им в дедушки. Есть среди прихожан и люди молодые, которые, возможно, повторят эти слова при своих внуках. И так, без конца, тянется эта цепочка. За все девятнадцать веков не было ни одной недели, когда бы не совершалось это воспоминание, идущее от поколения к поколению.

Эту непрерывность церковной памяти можно проиллюстрировать примером. Около 200 г. по Р. X. во Франции умер епископ Лиона Ириней — один из самых выдающихся деятелей Христианской Церкви того времени. До нас дошло письмо Иринея к некоему Флорину. В юности они вместе учились, потом много лет не виделись. В письме Ириней вспоминает о тех днях, когда они оба жили в малоазиатском городе Смирне. Пишет, в частности, как они слушали епископа Смирнского Поликарпа, умершего около 155 г. по Р. X. в возрасте не менее восьмидесяти шести лет. Должно быть, он был уже стар и в те годы, когда ему внимали Ириней и Флорин. Ириней напоминает другу (что не имело бы никакого смысла, если бы тот не мог это припомнить), как Поликарп рассказывал им об "Иоанне, ученике Господа", с которым был лично знаком за много лет до того. О каком Иоанне идет речь, сказать трудно. Однако ясно, что он был непосредственным учеником Иисуса. Следовательно, незадолго до 200 г. во Франции Ириней мог вспоминать человека, жившего лишь на одно поколение раньше, который близко знал Иисуса. Когда епископ Лионский преломлял хлеб со своим небольшим приходом в память о смерти Иисуса, он думал не о том, что прочел "в напечатанной книжке" (где нашел Бога киплинговский Джон Никольсон), но о чем-то, что поведал его старый учитель, чей друг был современником событий и видел их собственными глазами. Вот она, память Церкви.

Общее воспоминание, передаваемое от рода к роду, становится преданием. То, что мы знаем о возникновении Церкви и ее Основателе, покоится главным образом на живом предании, которое уходит своими истоками в подлинные воспоминания тех, кто сам видел события и знал их Героя.

Передаваясь из уст в уста, предание может меняться или искажаться. Но, будучи однажды записанным, оно становится, по существу, застывшим. Его уже можно проверить, тщательно и критически анализируя документы, зафиксировавшие текст на самых ранних стадиях развития, какие только нам доступны. Новый Завет — это письменный кладезь непрерывного предания об Иисусе на разных ступенях его передачи в первом веке существования Церкви. Главные документы — четыре Евангелия, и к ним мы теперь обратимся. Пока же отметим, что эти письменные свидетельства (независимо от их исторической ценности в частностях) свидетельствуют о Личности, чья историческая роль осталась в памяти. Событие, к которому нас подвели все пути, изнутри и снаружи,— не далекий, забытый эпизод прошлого, восстановленный при раскопках древних захоронений или по найденной в пещере рукописи. Оно никогда не стиралось из памяти старейших, но уцелевших доныне сообществ западного мира.

  II

 Документы.

Новый Завет содержит по меньшей мере одну книгу, которая предлагается читателю как исторический труд в полном смысле этого слова. Это история первых шагов христианства, состоящая из двух частей, или томов. Первый том известен нам как Евангелие от Луки, второй — Деяния Апостолов. Датировка этого двухтомного сочинения остается неопределенной. Скорее всего между написанием томов прошло некоторое время. Вероятно, мы будем недалеки от истины, если в качестве крайних пределов возьмем 75 и 95 гг. С того времени, когда писания Нового Завета были впервые объединены в сборник, автора книги отождествляли с греческим врачом Лукой, который несколько лет находился при апостоле Павле. По-видимому, это соответствует действительности. О целях книги и о том, как она написана, Лука сообщает нам в посвящении, адресованном знатному лицу по имени Феофил, о котором более ничего не известно. Вот что он пишет:

Так как уже многие взялись за составление повествования о совершившихся среди нас событиях, как передали нам те, кому от начала довелось быть очевидцами и служителями слова, решил и я, тщательно исследовав все с самого начала, последовательно написать для тебя, превосходнейший Феофил, чтобы ты познал достоверность того учения, в котором был наставлен.

Такое введение к историческому труду было в то время общепринятым литературным приемом, хотя, конечно, можно следовать литературным нормам, не греша против истины. Данное посвящение, очевидно, говорит о том, что Лука считал свой труд историческим. Что бы мы ни думали о компетентности Луки-историка, мы будем несправедливы, если усомнимся в его правдивости. Значит, мы должны допустить, что Лука знал предание непосредственно от очевидцев, из их записанных рассказов. Лука говорит, что он провел независимое исследование, используя (заключаем мы) как устное предание, так и письменные документы, и составил на этой основе связный рассказ. У нас нет оснований не верить ему. Критический анализ подтверждает, что в сочинение вошли и устное предание, и письменные источники, однако связность тексту обеих частей придал евангелист. Такая попытка. разработать удовлетворительную хронологическую схему выглядит весьма разумной, хотя сделать это было очень трудно и удалось не вполне.

По крайней мере один из письменных источников Луки можно точно установить. Это не что иное, как наше Евангелие от Марка. Главным образом отсюда Лука заимствует повествовательную часть своего Евангелия (кроме тех мест, где он излагает само учение Иисуса). Этот источник он, как правило, хотя и не всегда, предпочитает другим известным ему "повествованиям о событиях", которыми тоже иногда пользуется. Большая часть речений Иисуса у Луки (в отличие от повествования о событиях) соответствует, иногда — до буквального совпадения, текстам Евангелия от Матфея, к которому мы теперь и обратимся.

В определенном отношении оно разительно расходится с Евангелием от Луки. Автор его никогда не предстает перед нами как личность. Он ничего не сообщает ни о цели своего рассказа, ни о том, как писал, ни об источниках. История, изложенная Лукой, хранит отпечаток личной инициативы; труд Матфея скорее напоминает официально одобренный катехизис для просвещения новообращенных членов Церкви. Точной датировке он не поддается, и вокруг даты идет немало споров. На наш взгляд, маловероятно, что это Евангелие было создано раньше, чем история первых шагов христианства, описанная Лукой. Его всегда связывали с именем Матфея, однако авторство апостола, носившего это имя, кажется крайне неправдоподобным; хотя, возможно, апостол Матфей и предоставил часть включенного сюда материала. Само повествование у Матфея почти целиком сводимо к тексту Марка, но основное внимание автора гораздо больше сосредоточено на речениях Иисуса. Здесь они представлены богаче, чему Луки, а материал организован несравненно тщательнее — видимо, для того, чтобы сделать учение более доходчивым.

Если мы зададимся вопросом, откуда же автор почерпнул речения, ответ придет лишь после въедливого критического анализа текста и всегда останется более или менее вероятной гипотезой. Похоже, автор пользовался несколькими письменными или устными источниками, которые он так или иначе подредактировал. Впрочем, одно можно утверждать с полной определенностью: большая группа приводимых речений, общая с Лукой, существовала как предание задолго до того времени, когда писали оба евангелиста, и дошла до них в записанном виде или устно2. Это несколько ближе подводит нас к первоисточнику.

Именно у Матфея и Луки мы находим наиболее полное изложение учения Иисуса. Прежде чем обратиться к событиям, остановимся на нем подробнее. Каков здесь характер изложения и как этот материал выстроен?

Раннехристианская Церковь являла собой общину и осуществляла свою миссию в мире преимущественно через живое слово, уча, проповедуя и совершая богослужение. Прежде всего через живое слово и передавались поначалу речения Иисуса. Тот способ цитирования, который мы находим в Посланиях апостола Павла, позволяет заключить, что эти речения он не читал, а слышал. Быть может, некоторые из них уже и были записаны, но лишь как памятка для проповедников. Во всяком случае, к тому времени, когда писал апостол Павел, — скажем, четверть века спустя после смерти Иисуса — имел хождение сборник признанных "слов Господа", к которому апостол мог обращаться, зная, что его адресаты не сомневаются в их подлинности. Такие своды речений, составлявшиеся для практических нужд Церкви разными лицами и в разных местах, были, наверное, весьма обычными. Они обеспечили авторов Евангелий значительной долей "сырого материала".

Устная передача все же не совсем надежно хранит предание. Память всегда может подвести. Пересказывая слышанное, обязательно что-нибудь да исказишь. Эта, казалось бы, резонная мысль вызывает, однако, ряд возражений. Вспомним, что первыми христианами были евреи, а еврей того времени знал и верил, что ученик обязан точно запомнить и передать слова своего наставника. У нас нет никаких оснований считать учеников Иисуса менее ответственными или знающими, чем последователи других учителей. И все же: читаем ли мы сегодня те самые слова, которые сказал Иисус? Ответить на этот вопрос невозможно, да его и нельзя ставить в такой форме. Ведь Иисус говорил по-арамейски, до нас же Его речения дошли в греческом переводе. Переводили их, по всей вероятности, двуязычные христиане, которые очень старались донести сам смысл. Иногда мы видим, как одно и то же речение переведено по-разному. Кроме того, насколько можно судить, дословное повторение не считалось особенно важным, как в раввинских школах. Те, через кого передавалось предание, были практиками и стремились донести до слушателей самую суть учения. Возможно, они придавали речениям новую форму, помогающую применить их в существующей ситуации — а ситуация эта могла сильно отличаться от той, в которой были сказаны сами слова. Либо сопровождали слова объяснениями, которые, в свою очередь, становились частью предания. А может быть, споры с нехристианами, которых они хотели убедить, и даже споры внутри самой общины вынуждали разрабатывать одни стороны учения больше, чем другие. При этом, однако, они всегда стремились передать то, чему учил сам Иисус, причем так, чтобы их поняли слушатели или читатели.

Даже если учесть все искажающие факторы — случайности устного Пересказа, влияние перевода, попытки учителей "осовременить" речения, наконец, чисто человеческие промахи, —факт остается фактом; первые три Евангелия содержат собрание речений, в целом столь согласованных и связанных, но вместе с тем столь различных по манере и стилю, что ни один благоразумный исследователь не станет сомневаться (с теми или иными оговорками относительно отдельных слов) — перед нами неповторимая мысль одного и того же Учителя.

Но мы, пожалуй, зашли чересчур далеко, решив, что три рассмотренных евангелия дают законченное представление об учении Иисуса во всей его полноте. Под иным углом зрения оно предстает в труде, который мы еще не упоминали,— в Евангелии от Иоанна. Его всегда считали самым поздним из четырех Евангелий, хотя, по- видимому, разница во времени не слишком велика и существенна. По всей вероятности, Евангелие от Иоанна создано примерно в 100 г. Скорее всего это — верхняя граница. В древности считалось, что написал его Иоанн Зеведеев, один из ближайших учеников Иисуса. Возможно, это и так; однако говорить о надежном установлении авторства затруднительно. Ясно одно: четвертое Евангелие гораздо ближе, чем другие, к оригинальному сочинению. Стиль его ярко индивидуален, причем очевидно, что это стиль евангелиста, а не самого Иисуса. Автор отбирал материал, применяясь к нуждам и интересам своей аудитории. То же можно сказать и о других евангелистах, но в данном случае аудиторией было образованное и многонациональное население большого греческого города — по всей вероятности, книга создана в Эфесе.

Излагая учение Иисуса, автор пользуется приемом, хорошо известным образованному греческому читателю. Это метод Платона, изложившего в форме бесед мысли своего учителя Сократа. Составленные Платоном в его неповторимом стиле, диалоги тем не менее воссоздали для последующих поколений убедительный образ его замечательного собеседника. "Вставные сцены" четвертого Евангелия написаны с таким мастерством, что их можно уподобить греческому философскому диалогу. Но среди этих искусных литературных композиций нетрудно выделить знакомые по звучанию и рассеянные повсюду (или, скорее, вкрапленные сюда) речения Господа. В некоторых из них легко узнать речения, приводимые другими евангелистами, хотя порой они даны в иной языковой форме, свойственной автору. Иногда это другой перевод того же арамейского оригинала. Наряду с этим при внимательном изучении диалогов и рассуждений часто можно заметить, что автор лишь на свой лад толкует то, что неявно содержалось в речениях, знакомых нам по другим Евангелиям. Все это подкрепляет мысль о том, что материал он черпал из того же самого источника. Несомненно, хранилище предания содержит больше того, что вошло в написанные Евангелия. Некоторые речения Иисуса, зафиксированные только в четвертом Евангелии, подчеркивают такие стороны Иисусова учения, которое представлены скупо или вообще отсутствуют в трех других, и могут существенно дополнить общую картину. Пренебрегать ими было бы неразумно, хотя и использовать их в строгом историческом исследовании нужно с осторожностью.

До сих пор мы говорили о том, как воспроизведено в Евангелиях учение Иисуса. Не исключено, что оно преподносилось народу как собрание речений. Своды речений, правда более поздние, нам известны; и вполне вероятно, как мы уже видели, что евангелисты располагали чем-то в этом роде. Но, очевидно, это не отвечало запросам христианской общины, ибо четыре писания, которые отобраны и признаны каноническими, — это повествования, а слова Иисуса расставлены в нужных местах. Обратимся же к повествовательному компоненту Евангелий.

За естественную точку отсчета примем Евангелие от Марка, которое составляет основу повествований у Матфея и Луки. Датируется оно предположительно 65 — 70 гг. Именно тогда вымирало первое поколение христиан, но многие из тех кто помнил события, вероятно, еще жили. Сказать с уверенностью, был ли Марк одним из них, мы не можем, хотя это и не исключено. Во всяком случае, очень немногие места его книги дают основание предполагать в нем очевидца событий. Изучение его туда показывает, что Марк ближе к компиляции, чем другие авторы. Иными словами, он воспроизвел, по всей видимости, дошедший до него материал, почти не пытаясь дать собственное изложение, что отличает его и от Луки, который рассчитывает на литературное воздействие и пытается создать хоть какую-то хронологическую непрерывность, и от Матфея, который подает материал в явно учительском тоне. У Марка в рамках весьма широкой общей схемы события расположены свободно и даже вольно, а за его шероховатым, непринужденным слогом часто слышится живой голос, сказывающий историю. Здесь мы, вероятно, очень близки к "очевидцам и служителям Слова", о которых говорит Лука. Под "служителями Слова" евангелист разумеет миссионеров, распространявших веру в первые дни христианства. Называя свой труд "Евангелием Иисуса Христа", а не какими-нибудь "воспоминаниями об Иисусе", Марк ясно показывает, что видит себя продолжателем того самого дела, которое проповедники совершали через живую речь. Всюду в Новом Завете "Евангелие" означает проповедь христианской вести; нынешнее же значение этого слова — "Книга об Иисусе" — появилось позднее, и весьма возможно, что Марк косвенно причастен к этому сдвигу.

То, как несли свою весть "служители Слова", показано у Луки в Деяниях. Они, если уж суммировать непозволительно кратко, говорили, что направляемая божественным промыслом история Израиля достигла кульминации. Началась новая эра: возникла община — собственно, Новый Израиль, — которой дарованы прощение за прошлое, духовная сила в настоящем и надежда на будущее. Его созидательный центр — посланный Богом Мессия, и это не кто иной, как Иисус из Назарета, недавно распятый и восставший из мертвых. Таким образом, весь поразительный перелом связывался с исторической деятельностью Иисуса, и потому было очень важно получить о Нем достоверное знание. Марк взялся удовлетворить эту потребность. Вот темы его проповеди: весть об "исполнении времен", возникновение общины, возможность прощения, надежда на будущее — и все это идет от Иисуса, от Его слов, дел и случившегося с Ним. Марк проповедует Евангелие, рассказывая историю, принадлежащую миру фактов — миру, где Ирод Антипа и Понтий Пилат играют на общественной сцене те самые роли, которые им приписывают светские историки; миру, где машина римского права действует именно так, как знают это все, изучавшие данный период; миру, который чреват хорошо известными противоречиями и коллизиями последних пятидесяти лет существования Иудейского государства.

Таким образом, Евангелие от Марка двухслойно. Описание и толкование определенных событий почти неотделимы друг от друга. Та же двуслойность — факт и толкование — наблюдается и у Матфея, и у Луки. Три евангелиста не всегда одинаково излагают факты и, в известной степени, по разному их оценивают, но различия эти несущественны. В четвертом Евангелии толкование более обдуманно и утонченно. Здесь больше умозрительных богословских понятий. Отчасти эти понятия почерпнуты из популярной в то время на грекоязычном Востоке религиозной философии, но здесь они совершенно преображены. И все же, по существу, четыре Евангелия сходны в структуре текста, состоящего из факта и его толкования.

Такая расслоенность повествования на две составляющие привлекла внимание исследователей и вызвала многочисленные споры вокруг Евангелия в прошлом и настоящем веке. Спорят и светские историки, причем эволюция критического направления в библеистике и эволюция светского критицизма идут бок о бок с поразительным единством. В девятнадцатом веке (а он и с точки зрения интересующего нас вопроса кончается 1914 годом) ученые начали призывать: давайте по возможности очистим текст от толкований, которые говорят лишь о том, что думали или во что верили некоторые из первых христиан; тогда останется чистый факт; Следуя этой логике, они все более и более "утоньшали" методы, позволяющие отделить "факт" от "домысла". Но в результате область "чистых", неистолкованных фактов почти сошла на нет. Как выразился один ученый, процесс напоминал очистку луковицы. Вот почему в нашем столетии многие исследователи сказали: давайте снова взглянем на то, что мы отбросили. Пусть это не такие уж ценные свидетельства о жизни Иисуса, но по крайней мере о вере ранней Церкви мы узнаем из первых рук, а она тоже заслуживает изучения. Что именно так и есть. Этот поворот во многом оживил изучение Евангелий, которое, по правде говоря, уже заходило в тупик. Однако кое-кто из новейших исследователей стал утверждать даже, что Евангелия дают нам только идеи раннего христианства, не сообщая ничего о жизни самого Иисуса, которая была безразлична всем четырем авторам, ибо они создавали религиозные, а не исторические документы.

Здесь сильно преувеличена важная истина, которую иногда упускали из виду. Евангелия в самом деле документы религиозные. Но это не значит, что их нельзя считать и документами историческими или что их авторов не интересовали факты. Если Лука не обманывает читателя, он намеревался, подобно своим предшественникам, составить повествование "о событиях, которые произошли", чтобы сообщить о них достоверные сведения. И поскольку он относился к Марку как к ценному, хотя и вовсе не непогрешимому источнику, мы вправе предполагать, что его Евангелие было для Луки и историческим и религиозным документом. То же самое относится и к двум другим Евангелиям.

Попытка резко разделить факт и интерпретацию и противопоставить их друг другу, бесспорно, уводит от истины, независимо от того, вылавливают ли факты, исключая толкования, или обращаются исключительно к толкованию, отвергая проблему факта как неуместную. Серьезный историк (в отличие от простого летописца) понимает, что событие включает в себя и осмысление его современниками. Это признали теперь многие нерелигиозные историки. Но особенно это важно для истории христианства. В религии еврейско-христианского типа события становятся средством, через которое Бог приоткрывает Себя человеку. Эта вера пронизывает весь Ветхий Завет. В Новом Завете божественное самораскрытие достигает высшей точки в том, что Лука называет "фактами об Иисусе".

Сообщая об этих фактах, наши авторы хотят как можно ярче передать то, в чем видят их истинное значение. В этом смысле Евангелия выражают веру Церкви. Стержнем веры была убежденность в том, что Иисус, преданный смерти через распятие, "встал из мертвых". Это не убежденность, взращенная внутри Церкви, и не доктрина, развитие которой можно проследить. Это самая суть веры. Вокруг нее выросла Церковь, без нее не было бы ни Церкви, ни Евангелий, во всяком случае таких, какие видим мы. Только это и должен утверждать историк. Истинна такая вера или нет, он говорить не обязан и даже не вправе. О вере в воскресение Иисуса мы потолкуем ниже; здесь нам важно отметить, что рассказы о "явлениях" воскресшего Христа ученикам, хотя они сильно разнятся от Евангелия к Евангелию и, по-видимому, не могут быть до конца согласованы, имеют одну неизменную черту. Они явно не подразумевают какой-то туманный "мистический опыт"; суть их, сердцевина — это узнавание. Нельзя узнать человека, если его не помнить. Следовательно, воспоминание — акт воспоминания о реальном и хорошо известном лице — неотъемлемо от веры, вдохновившей авторов Евангелий. У "очевидцев и служителей Слова" все было свежо в памяти, но память эту озарял свет открытия; поначалу поразившего их: Учитель, которого они считали безвозвратно ушедшим, победил саму смерть каким-то необъяснимым, но несомненным способом. Они, во всяком случае; так думали, и вся история Иисуса представала перед ними в новом свете, Таким образом, Евангелия передают воспоминания, переосмысленные в свете воскресения. И нет причин полагать, что такое переосмысление подменяет или искажает факты, если, конечно, не считать заведомо, что такая вера не может быть истинной. Кроме того, мы вправе напомнить, что многие, казалось бы, бессмысленные события осмыслялись "задним числом". Евангелия нередко сообщают нам, что не только народ, но и ближайшие последователи Иисуса не понимали многих Его слов и действий. Предполагается, что они поняли потом. И это вполне убедительно.

Но в таком случае можно сказать и больше. Если воскресение — не просто счастливый конец, прилепленный к трагедии, а истинная развязка, то эта часть евангельской истории подводит нас к границе обычного человеческого опыта, за которой лежит тайна. История эта повествует о действительных событиях, но в свете конца они обретают еще одно измерение. Такую историю не расскажешь прямо, буквально, на языке чистого факта. Необходимо прибегнуть к символам и образам. Для этого у рассказчиков был истинный кладезь образов и символов, унаследованный в основном от библейских писателей и пророков. Это и предопределило сам слог рассказа — не только язык, но и мысль и даже чувства, которые читатель должен разделить.

Когда автор четвертого Евангелия подходит к общественному служению Иисуса, он так поясняет читателям, чего им следует ждать: "Увидите небо отверстым, и ангелов Божиих восходящих и нисходящих на Сына Человеческого". Иоанн вовсе не хочет сказать, что он опишет, как летают вверх и вниз крылатые создания. Евангелист подразумевает, что во всей истории и в каждой ее части проницательный читатель увидит связь двух миров. Читатель узнает, что в этом единственном служении соприкасались, как нигде, небо и земля, Бог и человек.

Такую же символику применяли и в описании отдельных происшествий. Не только у Иоанна, но и в других — Евангелиях, с небольшими различиями, можно прочесть: когда Иоанн Предтеча крестил Иисуса, Тот видел "разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, нисходящего на Него", и слышал голос, говорящий с небес. Бессмысленно спрашивать, что было "на самом деле", если при этом нас интересует, что получилось бы на фотографии или на магнитофонной ленте, окажись под рукой необходимые устройства. Но в более глубоком и подлинном смысле "на самом деле" случилось нечто очень важное. Произошло, как мы говорим, "историческое событие". Именно тогда изменилась жизнь самого Иисуса и достигла высшей, решающей точки та связь двух миров, о которой говорит евангелист. Глубинный смысл происшедшего мог быть передан только языком самых выразительных и самых возвышенных образов.

Подобными образами и символами обставлены события "рассказа о Рождестве", предваряющего у Луки и Матфея общественное служение Иисуса. Тут и посещения ангелов, и пророческие сны, и дивная звезда на востоке, и ангельский хор, приветствующий чудесное рождение, и другие трогательные сцены, столь знакомые нам по рождественским песням и представлениям. Конечно, есть за всем этими какая-то фактическая подоплека. Однако было бы отчаянной смелостью проводить прямую связь между фактом и символом. Используя эту образную конструкцию, наши авторы лишь хотели сказать, что рождение сына у безвестной жены плотника явилось моментом, изменившим человеческую историю. Началось нечто подлинно новое. Возникла связь между двумя мирами, которую при должной проницательности можно проследить и во всем последующем рассказе.

Такое использование символики говорит не о бегствe в вымысел, а о том, что автор видит факты во всей их глубине. Это и надо помнить, читая рассказы о чудесах, которые порой занимают в Евангелиях очень большое место. В четвертом Евангелии чудеса прямо толкуются как "знаки" или символы. Не потому, что, по мысли Иоанна, чудес не было. Просто само чудо интересовало евангелиста гораздо меньше, чем его значение. Если Иисус исцеляет слепого, это "значит", что Он приносит духовное "просвещение" (вот как та же символика укоренилась в нашем языке) . Если он насыщает толпу несколькими хлебами и рыбами — это опять "знак" насыщения души жизнью самого Христа. В Иоанновом Евангелии символика складывается в законченную богословскую систему. Но она есть и в ранних Евангелиях, хотя там она проще (быть может, надо сказать — наивнее). Чем бы еще ни оказались важны рассказы о чудесах, они по меньшей мере призваны подтверждать то обстоятельство, что там, где был Иисус, ощущались присутствие и всемогущество Бога. И так было с самого начала, об этом помнили.

Если мы захотим видеть в евангельских рассказах о чудесах живописные символы духовного обновления, которое испытали при встрече с Иисусом первые христиане, не задаваясь вопросом о том, так ли все было, мы ненамного отойдем от установки Иоанна, а возможно, и других евангелистов. Достоверно известно, что Иисус действовал на своих современников именно так, и этот факт имеет немаловажное значение.

Однако о правдоподобии этих рассказов как фактических происшествий можно было бы сказать и больше, хотя, конечно, вопрос об их точном соответствии фактам не так важен, как иногда думают. Чудес "не бывает" ? Не мешало бы употреблять эти слова с осторожностью. Теперь столько открыли нового и о материи, и о психике, что едва ли мы в силах ответить на вопрос, что "возможно", а что — нет. И тем не менее не устают повторять, что, если даже чудеса и возможны, они, во всяком случае, "не случаются"» Конечно, в обыкновенных условиях они действительно не происходят. Но в том-то и суть, что евангельские события развивались далеко не в обыкновенных условиях. Это была совершенно особая, неповторимая ситуация: устанавливался новый порядок отношений между Богом и человеком. Чудо в представлении Нового Завета — не нарушение законов природы (большинство людей того времени вряд ли о них хоть что-нибудь знали), а скорее удивительный или исключительный случай, неопровержимо свидетельствующий о присутствии Бога и Его могуществе. Оказавшись на месте очевидцев, мы, пожалуй, нашли бы "научное объяснение" тому, что первые христиане считали чудесным. И, конечно, мы вправе объяснять некоторые евангельские исцеления с помощью нынешних представлений о психосоматических расстройствах. Но даже и так мы не сможем объяснить в происходивших событиях именно то, что и делает их достойными внимания, — неизгладимую печать "руки Бога" (если пользоваться живым образом, который приписывают самому Иисусу).

Это пространное рассуждение понадобилось для того, чтобы опровергнуть мнение, будто бы само наличие рассказов о чудесах обесценивает Евангелия как исторический источник. Несомненно, Евангелия прежде всего 1Ц свидетельства о вере ранних христиан. Но добавим, что вера эта помогла сохранить воспоминания о подлинно исторических событиях, без которых она никогда бы и не возникла. Необъяснимые же моменты этих воспоминаний суть свойство того, с чем мы имеем дело.

Приняв, таким образом, что евангельские повествования заслуживают вполне серьезного (хотя и критического) отношения как рассказ о случившихся событиях, посмотрим более пристально на их структуру и композицию. Тогда мы лучше поймем своеобразие их содержания. Несмотря на различия, все четыре Евангелия в общих чертах следуют единому образцу. Внимательного читателя непременно поразит то, как много места отводится в них заключительным этапам всей истории: аресту, суду и казни Иисуса, а также событиям, непосредственно предшествующим и последующим. Да, если бы Евангелия предлагали нам "жизнеописание Иисуса", такое распределение текста действительно было бы нарушением пропорций. Однако, совершенно очевидно: каждый евангелист сознательно перенес ударение на эти заключительные сцены ввиду их крайней важности.

То, что эти сцены глубоко запечатлелись в памяти свидетелей и в воображении тех, кому первому о них поведали, вполне понятно. Но это еще не все. Из других произведений Нового Завета нам известно, что по вере первых христиан (скажем коротко, без подробностей) смерть и воскресение Иисуса Христа были решающей битвой, в которой силы зла "пошли на все", а владычество Бога утвердилось ради спасения людей. Тем самым события эти представляли не только исторический интерес; однако важно было подчеркнуть, что битва произошла на исторической сцене и была связана с реальными проблемами, обусловленными самой природой человека и общества. Эти вечные проблемы приняли, частную форму выгоды когда Понтий Пилат правил Иудеей, а Каиафа был первосвященником в Иерусалиме. В те годы скрестились три исторические силы. Рим защищал свою политическую систему, священнослужители и фарисеи В- традиционную религию, зелоты — патриотические интересы. Все это вещи хорошие; но мы-то знаем, как могут они извращаться, разжигая низменные страсти. Именно в такой обстановке и жил Иисус. Авторы же Евангелий стремились показать, как в этих обстоятельствах утверждалось дело Бога.

Вот почему они так акцентировали внимание на завершающей части своего рассказа. И не они одни, но и "очевидцы и служители Слова", сообщившие им сами факты. Это можно заключить и из раннехристианской проповеди, сокращенные варианты которой мы находим в Новом Завете. Критический же анализ Евангелий убеждает нас, что в их основе лежат по крайней мере три различных и независимых предания о последних событиях. Каждое из преданий, видимо, сложилось в своей среде и передавалось своим путем. Поэтому удивительно, что везде выдерживается одна и та же нить повествования, хотя рассказы и различаются в деталях, как только могут различаться правдивые свидетельства о событиях, глубоко затронувших очевидцев. Должно быть, они воспроизводят историю в том виде, в каком ее рассказывали в первые дни, когда воспоминания были еще довольно свежи. В то время как цель, которую преследуют авторы, явственно проступает в ходе рассказа, его более глубокий смысл они открывают лишь намеками, рассеянными по тексту. Рассказ ведется в сдержанных, бесстрастных тонах; вся сила впечатления — в самой значительности событий.

В последних главах события идут непрерывно, напряжение растет, все движется к последней беде и к ее разрешению. Остальная часть евангельского рассказа совсем иная. Здесь мы едва ли найдем настоящую целостность. По сути дела, это набор разрозненных эпизодов, скорее — калейдоскоп застывших снимков, чем непрерывно разворачивающаяся кинолента. Четыре евангелиста, которые в заключительных сценах строго придерживаются порядка событий, разрозненные эпизоды располагают очень свободно, причем каждый автор организует материал по-своему. Как правило, эпизод представляет собой самостоятельный рассказ, поясняющий частное положение; изложен он сжато и без деталей, с этим положением не связанных. Большая часть эпизодов использует некое схематично очерченное происшествие, чтобы ввести какое-нибудь весомое речение Иисуса. По существу, это способ подачи Его учения, такой же, как и те места Евангелий, где речения просто сообщаются. Замечено, что в тех случаях, когда существует несколько версий того или иного рассказа, слова Иисуса они все передают в общем довольно схоже. Происшествием же, давшим повод для этих слов, евангелисты распоряжаются свободней. Небольшое, сравнительно, число такого рода повествовательных эпизодов можно рассматривать как "легенды" о том, что делал Иисус. Здесь авторы не скупятся на красочные или драматические подробности. И снова — обращение с сюжетом свободно, а речения переданы довольно схоже. Порой какие-то детали "кочуют" по разным Евангелиям из легенды в легенду. Это наводит на мысль, что раннее предание содержало немало беспорядочных, вольных, но вместе с тем изобилующих характерными особенностями воспоминаний, из которых и сложились стилизованные рассказы, столь необходимые учителям и проповедникам.

Возникает живая картина того, какого рода действия совершал Иисус, какого рода позиция открывалась в Его поступках, какого рода были Его отношения с людьми и те причины, по которым Он не ладил с религиозными вождями. На вопрос же, точно ли тот или иной рассказ воспроизводит действительное событие, можно ответить по-разному. Некоторые из рассказов в том виде, как они дошли до нас, выглядят более естественно, чем другие. Иные кажутся неправдоподобными. Но совокупно все они дают цельное и отчетливое представление о реальной личности, действующей в реальной обстановке. Если добавить сюда множество речений, включенных в Евангелия без всякого сюжетного обрамления, картина обогащается, обретая яркость и глубину. Вот именно на этой целостной картине и должно быть построено наше "прочтение" личности и общественного служения Основателя христианства.

   III

  Личность Иисуса.

Мы уже говорили, что на дошедших до нас речениях Иисуса лежит печать подлинной индивидуальности. Чтобы окончательно убедиться в этом, спросим: в какой степени текст речений позволяет воссоздать черты запечатленной в них личности? Говорят: "Стиль — это человек". Каков же стиль Иисусовых речений, если судить о них по Евангелиям? Очень многие из них представляют собой короткие, энергичные высказывания, едкие, часто метафоричные, даже загадочные, пересыпанные парадоксами. Вся совокупность речений, дошедших до нас по разным путям предания, содержит безошибочно угадываемые черты. Предположить, что это искусная подделка, составленная раннехристианскими проповедниками, невозможно. За речениями несомненно стоит самобытная личность. Так и чувствуешь быстрый и ясный ум, проницательный и чуждый пустословия. В отрывках подлиннее слышен особый ритм, сохранившийся даже после двойного перевода (с арамейского на греческий и с греческого на один из новых языков). Иногда кажется, будто греческая версия — лишь тонкий покров подлинника, построенного в обычном ритме древнееврейской и арамейской поэзии. Чаще ритмичность, менее стеснена поэтическими канонами, и все же легко различить равновесие и параллелизм фраз. Возьмем, к примеру, отрывок, который встречается и у Матфея, и у Луки (несмотря на небольшое различие, общая структура отчетливо выступает у обоих авторов):

Не заботьтесь для души вашей,

что вам есть или что пить,

ни для тела вашего, во что вам одеться,

Душа не больше ли пищи, и тело — одежды?

Посмотрите на птиц небесных, они не сеют, и не жнут, и не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их.

Поглядите на лилии в поле,

как они растут: не трудятся и не прядут;

но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей

никогда не одевался так, как любая из них.'

Оглавление

1

Следующая глава