Помоги проекту - поделись книгой:
Для телепастыря местного значения это, по-видимому, некорректный вопрос. Лицо у него напрягается, как у политика, поставленного в тупик неудобным вопросом, и отвечает он с извиняющимся смешком:
— Нас смотрят… у нас большая аудитория.
Все понятно. Десяток зрителей.
— Ну, что ж. Мы… поглядим. Позвоните мне днем, попозже.
А дальше я делаю нечто несусветное. Я даю ему свой нью-йоркский номер. Священник дает коллеге телефон убийцы.
— Очень хорошо. — На лице праведника снова появилась улыбка, хоть и немного кривоватая от пережитого шока. — Отдыхайте. Чувствуйте себя как дома. Нам пора идти. На телестудию.
Я смотрю из окна, как они садятся в свой шикарный внедорожник. У верующих почему-то всегда лучшие машины. Господь знает, чем награждать свою паству. Он же понимает: чтобы попасть в рай, нужен автомобиль повышенной проходимости. Жена проповедника — в юбке, и ножки у нее очень даже ничего. Если бы наш взвод на месяц застрял в горах и она была бы там единственной женщиной, я бы начал о ней мечтать на двенадцатый день.
Я остаюсь один. Несмотря на холодрыгу за окном, в доме тепло, как в июльскую полночь в Мемфисе. Где мне довелось выполнить одно уродское задание под Уродливым мостом. Вообще-то в плане отстрела я не расист, но убивать черных — это последнее дело. Хвастаться тут нечем.
Я раздеваюсь до своего естественного состояния (какое счастье избавиться от божьего воротничка, пастырской рубашки и Игоревых джинсов) и залезаю в постель. Мягко, уютно. И невероятно тихо. Почти невыносимо. Такой оглушительной тишины я еще не слышал. Только сейчас понимаю, что десяток лет я жил в диско-клубе. И вот наконец вышел оттуда. Кроме шуток. ДО МЕНЯ НЕ ДОНОСИТСЯ НИ ЕДИНОГО ЗВУКА. Тишина, как в сербском черепе, который красуется на полочке над кроватью моей мамаши.
Вдруг комнату заливает свет. Белая комната, яркое солнце. Если бы я проснулся в этой звенящей солнечной тишине, на пуховой перине и накрахмаленных простынях, с автографом Господа Бога на его же фотографии на стене, я бы решил, что умер и попал в рай. Но туда мне путь заказан. Я стою в пробке на хайвее, на полпути в ад.
Черт. В этой тишине невозможно уснуть. Для человека, который полжизни провел в настоящем бедламе и привык засыпать под разрывы снарядов четников[17], это, согласитесь, сильное испытание.
Я сдаюсь и, спустившись вниз, расхаживаю по дому в черных боксерских трусах от Кельвина Кляйна, над которыми нависает мой свиноподобный живот. Из каждого окна видна гора, одна другой красивее. Холодный яркий свет режет глаз. Солнце — лед. И вдруг знакомое каждому туристу чувство. Такое глуповатое удивление: а ведь оно восходит над этим местом уже миллион лет! И еще: в этом северном прибежище всех чокнутых люди засыпали и просыпались на протяжении столетий. Вспоминаю, каким шоком было для меня вернуться в Сплит после четырех лет жизни в Нью-Йорке и увидеть, как постарела моя мать. Я был в душе возмущен, как будто она меня предала, и начал при ней рассуждать о лубрикаторах и технике мастурбации. Видать, не создан я для путешествий. Я по природе домосед.
Мне не следовало уезжать из Сплита. Но вот какое дело: когда ты долго за что-то борешься, ты уже не способен испытывать настоящую радость от результата. Я бы, наверно, по сей день жил в Хорватии, если бы она не называлась Хорватией.
В доме полно модных вещей, а мебель как будто только привезена из магазина. Большой черный диван завален подушечками, обеденный фарфоровый сервиз сияет, все подоконники уставлены вазами и статуэтками. Щенок сенбернара поднимает на меня вопросительный взгляд, на шее у него болтается стеклянный бочонок вина, который будет разбит хозяином в критической ситуации, если Бог его оставит. На стенах настоящие картины (лунные пейзажи в золоченых рамках) и всякие безделицы на гвоздиках — миниатюрный Иисус, высохшие розы и такая яркая японская штуковина, не помню, как называется, генерирующая ветер в местах, где полный штиль. При всем при том гостиная имеет совершенно нежилой вид. С таким же успехом это могла быть инсталляция в музее современного исландского быта. И слишком уж роскошно для поборников Иисуса, я бы сказал. Сомневаюсь, что у кого-то из апостолов был такой огромный плоский экран. Зато комната чиста, как совесть Спасителя.
Я набираю ванну для снятия усталости и включаю телевизор ради звукового сопровождения. На экране появляется гигантский крытый стадион в какой-то южной стране, и десять тысяч братьев во Христе в унисон поют „Наш Бог — всемогущий Бог!“[18]. Сильная вещь, ничего не скажешь. Из тех, кто себя называет „возродившиеся в вере“, энергия бьет ключом. Голосят, как новорожденные. Я переключаюсь на „Смелых и красивых“[19] и пытаюсь прочесть субтитры. Похоже на мадьярский язык.
В кухне мне на глаза попадаются письма, адресованные
Вода в ванной — кипяток. Словно из гейзера. Приходится ее хорошенько охладить, прежде чем в нее погрузиться. Я отмокаю целый час, пока мои мысли уносятся далеко отсюда. В тропические джунгли дивной республики Мунита, где темные леса источают запахи текущего клитора и капли вожделения медленно-медленно стекают с отяжелевших листьев. К улочке недалеко от гавани, где моя мать стоит перед скобяной лавкой в своей посконной коммунистических времен юбке и блузке а-ля Мэрилин Монро, с загипсованной правой рукой и левой, сжатой в кулак, которым она потрясает в воздухе с такой тирадой ко мне:
— Эта женщина-тандури, она для удовольствия, а не для совместной жизни! Когда человек выбирает себе жену, сначала договариваются между собой его сердце и голова. А ты не спрашиваешь ни того ни другого, у тебя все решает елдак! Сорок два года я любила твоего отца, и сорок лет он любил меня. Первые два он продолжал трахаться с этой сучкой Горданой, сербской шлюхой. Но потом она ему надоела, и с тех пор его член сидел дома. Тебе крупно повезло, что ты родился после всех его похождений! А то бы ты родился сербом, и твой брат убил бы тебя на войне. Вот что я тебе скажу: похоть долго не живет! Только любовь! Ты разбил мое сердце, сломал мою руку и пустил на ветер все свои обещания. Когда, Томо, ты снова возьмешься за ум?
Я полтора года изучал ландшафтную архитектуру. В прекрасном немецком городе Ганновере. Там-то я и познакомился с Нико по прозвищу Оторва, это он приобщил меня к миру афер, чем развратил на всю жизнь. Начали мы с мелких кокаиновых сделок. Потом перешли к контрабанде наркотиков и оружия, ну и, наконец, освоили чудесную игру под названием „договорные матчи“. Каждую пятницу, под вечер, мы ужинали то с одним, то с другим футбольным рефери из низшей немецкой бундеслиги. Как застольные собеседники они были малоинтересны („Я всегда отглаживаю свою футболку накануне матча“), зато наблюдать за ними на поле на следующий день — сколько адреналина! Щедрая раздача пенальти, отмена голов, забитых по всем правилам. Взбешенные игроки, обезумевшая толпа болельщиков. И все это — наших рук дело. Долой ландшафтную архитектуру, да здравствует архитектура социальная! То, что мы были хорватами, добавляло остроты. Пусть эти немецкие говнюки побеждали нас в международных матчах, зато в бундеслигах мы их чихвостили только так. Ну и собирали неплохой урожай в футбольной лотерее, само собой. Мы это делали для нашей родины. Колбасники сократили поколение моего отца наполовину.
Я сижу среди подушек на диване, с белым христианским полотенцем вокруг бедер, просматривая местные телеканалы, когда вдруг распахивается парадная дверь и в дом врывается суперблондинка лет двадцати пяти. Не замечая киллера своей мечты, она устремляется прямиком в кухню и начинает с шумом выдвигать ящики. Похоже, она очень торопится. Прежде чем с грохотом закрыть очередной ящик, она отрывисто чертыхается. Наконец наступает тишина, и в доме божьем как-то особенно увесисто звучит слово „блядь“. А затем, вероятно услышав работающий телевизор, она возникает на пороге гостиной и в стиле уличной девицы выпаливает что-то вроде:
— Квир эйр тью.
— Простите?
Тут она переходит на вполне приличный английский:
— О? Кто вы такой? Что вы тут делаете?
— Я То… то есть я отец Френдли. Я прилетел сегодня утром. Из Нью-Йорка. Они… Гудмундур и Сикридер сказали…
— Ага. — Она мгновенно теряет ко мне интерес и снова исчезает на кухне. На экране телевизора какой-то полулысый плотник читает вслух книгу — надо полагать, Библию — в декорациях, которые он сам, видимо, и построил. Наверно, это и есть их канал. Точно. В верхнем углу горит буква Л. Им следовало бы его назвать не
Я встаю с дивана и, убедившись, что полотенце надежно обернуто вокруг бедер, направляюсь на кухню. По дороге я урезониваю свой животик (он всегда втягивается при виде достойных девушек), так что на пороге появляется обновленная, хотя и несколько расплывшаяся, версия Адониса. Барышня продолжает шуровать вокруг, словно обкуренный взломщик.
— Вы что-то ищете? — спрашиваю. Тон вкрадчивый, настрой матчевый.
— Ага. Мои ключи, — бормочет она, засунув голову в буфет.
Стройная фигурка, маленькая грудь и упругая попка, такая хорошо накачанная подушка безопасности. Если бы наш взвод на месяц застрял в горах и она была бы там единственной женщиной, я бы начал о ней мечтать в первый же день.
— Ваши ключи? Ключи от?.. Вы здесь живете?
Пастор на глазах превращается не то в турка, не то в обыкновенного придурка.
Она поворачивает голову и смотрит на меня изучающим взглядом. Мой животик тут же ныряет в укрытие и от страха прижимается к грудной клетке. Бедный. Видимо, из жалости барышня внимательно прослеживает за брюшными манипуляциями, мысленно прикидывая, подходит ли ее программное обеспечение к усовершенствованной версии Адониса. Практически с окончанием медосмотра у меня заканчивается дыхание.
Зато я успеваю ее разглядеть.
Волосы не просто белокурые. Они цвета масла из холодильника, до того как оно все размякнет и пожелтеет. Кожа у нее невероятно гладкая; белая и нежная, как еще не тронутый сливочный сыр в упаковке. Носик маленький, с чуть вздернутым кончиком, напоминающим верхушку мягкого мороженого в стаканчике, ту самую каплю, что последней выходит из машины и первой попадает к вам в рот. Глаза льдисто-голубые, как прохладительный напиток „Гаторейд фрост“, а губы спелые и на вид такие мягкие, красные и блестящие, как клубничный шербет.
Оооох. Мой животик выползает из укрытия и давай ныть, как ребенок, выклянчивающий конфету. Бог мой. Это не просто девушка первого дня. Это девушка-заря.
— Нет, я здесь не живу, — наконец отвечает она с тяжелым вздохом, в котором сквозит раздражение. — Я их дочь. Я потеряла ключи и не могу попасть в свою квартиру. О! В десять мне надо быть на работе, но не в таком же виде!
Дочь телепроповедников? Речь у нее как у язычницы, доросшей до королевы выпускного бала, чтобы не сказать королевы порно. Ее английский словно слизан с канала MTV. Голова дергается в такт словам, как у ведьмы. Она принадлежит к поколению тату и депиляции, культивирующему стринги как в попсе, так и в повседневном обиходе, с наращенными ногтями, больше похожими на когти, и взглядом на собственный живот как на „третью грудь“. Данный живот украшает пирсинг на пупке, который гордо демонстрирует себя на подиуме между тонкой блузкой в обтяжку и винтажно-классными джинсами. Почему бы мужскому животу не объявить себя „третьим бицепсом“? Мыски ее черных туфель остры, как шпильки. Произнося слова, она царапает воздух своими белыми коготками.
— Ключи должны быть здесь? — спрашиваю я по-отечески.
— Ну. Мать говорила, что у нее есть запасные, но я их ни хуя не вижу.
Так. За словом „блядь“ последовало кое-что покрепче. В святом семействе выросла оторва.
— Почему бы вам ей не позвонить? — спрашиваю.
— А-а. Она… У них сейчас запись. Она вырубила звук своей мобилы.
— Запись программы?
— Ну. Это их телешоу. Да вы сами знаете.
Похоже, телевизионная слава матери причиняет ей страдания. Мне становится жаль бедную девочку, и я говорю:
— Может, я смогу вам помочь попасть в квартиру.
— В смысле без ключей? С помощью креста, что ли?
— Почему бы и нет. Крест и короткое благословение, — отвечаю я тоном пастора Френдли, как будто всю жизнь был священником.
Преподобный проник в меня до печенок. Даже будучи голым, я произвожу впечатление человека в сутане. В льдисто-голубых глазах барышни написано удивление, я же, подойдя ближе, принимаюсь рыться в ящиках в поисках чего-то похожего на мой персональный ножик, это маленькое швейцарское чудо, которое я носил в разных карманах, с тех пор как мне его подарил товарищ Призмич на смертном одре, если таковым можно считать шаткий кухонный столик в разбомбленном доме. По милости Бен Ладена мне пришлось оставить его в Нью-Йорке.
Садясь в ее машину (подержанная „шкода фабия“) в своем святом прикиде, я спрашиваю, как ее зовут.
— Ганхолдер[21], — отвечает она, и, сорвавшись с места, мы уносимся по широкой пустынной улице.
Глава 6. Остров-лилипут
Преодолев два холма, кое-где поросших одноэтажными уродливыми строениями, Ганхолдер въезжает в предместье Рейкьявика. Почти Дубровника. Хотя на самом деле больше похоже на Сплит с его хайвеями, рекламными щитами и маленькими стадионами. (Я успеваю заметить, что трибуны представляют собой низкие скамеечки.) Как и мой родной город, Рейкьявик демонстрирует раздвоение личности: исторический центр на фоне истерического пригорода.
Похоже, коммунизм у них тут тоже оставил свой след: железобетонные многоквартирные дома вдоль дороги напоминают мне о моем Тито-литарном прошлом. Мы жили в одном из таких серых монстров неподалеку от стадиона (во время матчей часть поля была видна с нашего балкона), прежде чем переехали ближе к центру, в дом, которому было больше лет, чем Нью-Йорку. Помнится, нам пришлось оставить машину, — так как по узким улочкам старого города было просто не проехать, но каждое воскресенье мой отец вместе со мной и моим старшим братом Дарио наносил визит нашему потрепанному „юго“, который терпеливо дожидался нас на стоянке в нашем бывшем уродском квартале.
Ганхолдер живет в центре, рядом с „Прудом“, маленьким озером с лебедями, неподалеку от гавани. Тут мы снова окунаемся в буржуазную стихию: усеявшие склоны дома с фронтонами и створчатыми окнами до пола глядятся в озерную гладь с видом важных гостей, обступивших танцпол на каком-нибудь нью-йоркском новогоднем балу позапрошлого века. Каждый домик по-прежнему одет с иголочки: цилиндр и галстук-бабочка. Но мы еще не приехали. Мы едем дальше по хайвею Киллинг-май-рэббит[22] или что-то в этом роде. Во всем, что касается имен и названий, исландцы, кажется, очень похожи на американских индейцев. Ганхолдер сообщает мне, что мы только что проехали через пригород Коп-Вор[23].
— Это уже Рейкьявик? — спрашивает ее мистер Френдли, одной рукой ослабляя тугой воротничок на своей толстой шее, а другой тыча в ветровое стекло.
— Ага, мы уже в Рейкьявике.
— Я слышал, здесь тусуется Тарантино? — Упс. Не слишком ли продвинутый священник? Я спешу исправить ошибку: — В смысле, правда, что это любимый город Тарантино?
Она окидывает меня беглым взглядом — уж не достался ли ей в попутчики какой-нибудь знаменитый сайентолог, играющий по праздникам в гольф с Томом Крузом и Джоном Траволтой? — прежде чем ответить:
— Ага. Он прилетал сюда перед Рождеством. Моя подруга его знает. Нормальный мужик.
Хорошо, что я его не убил.
Над бухтой возвышается вытянутая гора, охраняющая город с севера. Она похожа на гигантского кита, выброшенного на берег. Еще дальше к северо-востоку высится горная гряда, притаившаяся у горизонта, как голубые леопарды, помеченные пятнами снежных заносов. Хотя эти горы не ближе, чем Хэмптонс от Гарлема, ты видишь их так же отчетливо, как носки своих ботинок. А все потому, что воздух чист, как окна в башне Трампа. В сине-прозрачном океане гуляют волны, насколько хватает взгляда. В этих местах все кажется кристально ясным. Как в голове хладнокровного убийцы.
По радио передают „Ты хорошая девочка, и я тебе верю“ Джастина Тимберлейка. На улицах движение оживленное, зато на тротуарах ни души. Как Сараево в комендантский час. Идеальные условия для снайпера, засевшего на крыше дома. Автомобили в основном японские и европейские, причем все новехонькие. Народ здесь при деньгах. Каждая вторая машина — джип, а за рулем полно роскошных блондинок с льдисто-голубыми глазами, как у Ганхолдер. Куда только смотрят их мужья!
— У вас недавно была война? — спрашиваю.
— Война? Да вы что. У нас и армии-то нет.
Хорошо сказано.
— А почему вы спрашиваете? — любопытствует она.
— Интересно, где все мужчины. За рулем одни женщины.
— В семьях по большей части две машины. Одна его, другая ее.
Я разглядываю черный „лендровер“ на соседней полосе. За баранкой дамочка а-ля Вирджиния Мэдсен.
— Ясно. Но вообще-то это не совсем женская машина.
Ганхолдер бросает на меня испепеляющий взгляд:
— В Исландии равенство полов.
Судя по решительности, вспыхнувшей на кончике ее пломбирного носика, в моих интересах поверить ей на слово. Равенство полов. Во как.
Явно на меня разозлившись, она на все мои вопросы отвечает максимально коротко. Да, пять градусов — это холодно. Нормальная температура для этого времени года — десять (ого!). Да, вчера она была на вечеринке. Да, в Исландии Джастин Тимберлейк весьма популярен. (Если вдуматься, мистер Френдли тот еще зануда.)
Мы въезжаем в старый город. Деревья здесь выше, а улицы уже. Ганхолдер ставит свою „шкоду“ на крутой боковой улочке перед зеленым домиком с проржавевшей красной крышей. Как и все окрестные дома, он одет в броню, производящую сильное впечатление. Стены прошиты ребристым железным листом. Вот бы нам такое в Хорватии. Дома в пуленепробиваемых жилетах.
Живет она на втором этаже. Отец Френдли осеняет дверь крестом, прежде чем открыть замок кухонным ножичком из материнской коллекции. Барышня смотрит на него так, словно он сотворил чудо на ее глазах.
— Вот и все, — говорю я благостно и распахиваю перед ней дверь. Она просит меня подождать и исчезает. Ее квартирка контрастирует с ее лицом: полный бардак. Гора пустых коробок из-под пиццы на кухонном столике; нижнее белье, джинсы и кофточки на полу; открытая помада рядом с недоеденным бутербродом. Запах пива, неделю простоявшего открытым. Однако в каком-то смысле эта квартира кажется мне гораздо ближе к христианским заповедям, чем дом ее родителей. Гораздо легче поверить в то, что здесь мог бы жить апостол.
Ганхолдер работает официанткой в кафе неподалеку. Она предлагает отвезти кудесника назад в ашрам, но мне претит сама мысль о возвращении в Тихий Грот. На свою смену она все равно опоздала, и я провожаю ее до работы пешком. Пастор и дочь проповедника. Она несется вперед, как полоумный житель Нью-Йорка, опаздывающий на ланч. Мистер Френдли с трудом за ней поспевает. Я с опозданием осознаю, что мы проходим мимо американского посольства, ничем не примечательного здания на „красной линии“, вытянутого, как улыбка Лоры Буш, и белого, как ее зубы. Фасад украшен шестью камерами слежения. На входе стоит имбецил-охранник с утиными глазками. Я опускаю голову и меняюсь с Ганхолдер местами, чтобы прикрыться ею как живым щитом. Короче, ЗНД. Прелестное личико выражает удивление, и, видимо, ее природное обаяние провоцирует мою природу на живую реакцию: изо рта вырывается „еб…“. Реакция следует незамедлительно:
— Я думала, священники это слово не произносят.
— Нет-нет, произносить разрешается, нам только делать это нельзя.
Она замедляет ход.
— Да? Значит, вы никогда… То есть вы девственник?
— Я… Я знаю, да не проболтаюсь, а кому интересно, тот узнает, — отвечаю я ей с ушлой улыбочкой в пандан к широченной улыбке первой леди, которая наконец-то заканчивается. Сливочная блондинка взирает на меня с сомнением. То есть она пока сомневается, насколько ей интересно узнать, действительно ли этот священник — девственник.
Место ее работы, бойкое бистро под названием „Кафе Париж“, внешне напоминает трехзвездочный „Старбакс“ с отсеком для курящих. От радости я потираю руки, словно набрел на кафешку в Ист-Виллидже в середине января. С арктической весной шутки плохи. Ганхолдер, нацепив фартучек, приносит мне всеисландский латте, крепко сдобренный ее раздражением. Невзирая на сотворенные им чудеса, похоже, отец Френдли с его надувным животом вызывает у нее стойкую неприязнь. Он же встречает ее дурацкой блаженной улыбкой:
— Ваш отец держит в доме оружие?
— Оружие?
— Да. В Штатах мы все держим. Особенно если ты священник. Мало ли что.
Она закатывает свои бесподобные глаза.
— В Исландии нет ни у кого оружия. Это безопасная страна.
Безопасная страна, ха-ха. Несколько звонков, и через неделю мы сделаем из нее хорватскую колонию.
В пол-одиннадцатого утра, в среду, я насчитываю трех человек в кафе, включая меня с Ганхолдер, и еще двоих на улице. Если у них так в центре, стоит ли после этого удивляться тихому пригороду. Мимо проезжают машины, как в замедленной съемке. Никак не могу привыкнуть к дамам за рулем. Солнцезащитные очки от „Прада“, прически Барби, губы как подушки безопасности… ни дать ни взять жены или дочки миллионеров. В соответствии с моей шкалой, кандидатки второго—четвертого дня.
Это напоминает мне неделю в Швейцарии. Мои архитектурные изыскания привели меня в маленькую деревушку в Альпах, где меня заинтересовала новенькая лыжная трасса. Эта неделя показалась мне месяцем. Полный отстой, хуже, чем в гребаной Беларуси. Недотраханные домохозяйки с причесоном в стиле Гуччи ланчевались в деревенском трактире за сто баксов, пока их мужья в соседнем городке отбывали срок в банковском сейфе. Уж не знаю почему, но все эти дамочки смахивали на нынешнюю королеву Испании, когда дефилировали мимо витрин ювелирных магазинов (толстосумы всегда ходят медленно — не иначе как из-за толстой сумы) в своих меховых шубах, на высоких каблуках. Хотя все они тянули на двадцать шестой день, не раньше, через пять дней такой жизни я был близок к массовому изнасилованию. Я уже видел заголовок в „Интернэшнл геральд трибьюн“: „Студент выебал пятнадцать человек, а потом себя“.
Выпитый кофе я записываю на кредитную карточку Игоря. Ганхолдер не обращает внимания. Я спрашиваю у нее, что она может порекомендовать туристу Френдли. Она показывает в окно:
— Все перед вами: кафедральный собор, парламент, статуя Джона Секретсона[24], нашего национального героя…
Она шутит? Кафедральный собор размером с собачью конуру, над которой развевается триколор масти чихуа-хуа. Парламент не больше загородного дома моего деда в Горски Котаре. Меня занесло на остров-лилипут. Попытка нырнуть в исторический центр заканчивается неудачей: при общей площади 3x3 квартала легче его потерять, чем в нем потеряться.
Как можно залечь на дно в таком городе? В какой-то момент я набредаю на охотничий рай и при виде ружей поддаюсь искушению войти внутрь. Меня встречает интеллигентного вида джентльмен с глазами жертвы. Я спрашиваю короткоствольное оружие или обрез. Что-нибудь, из чего можно отправить весточку — несколько боевых патронов. Секунду он молча на меня глядит, вероятно про себя думая: „Святой отец охотится за душами“. А затем на английском, выдающем в нем поклонника британского произношения, отвечает, что здесь продаются только охотничьи ружья, никакого короткоствольного оружия.
— О'кей. Может, подскажете, где я могу в этом городе купить пистолет?
— Я прошу прощения, но боюсь, что нигде. Во всяком случае, не в магазине.
Поделиться книгой: