Дневник смертницы. Хадижа

— Это другие люди, в России они живут.

— А Россия — это за какими горами?

— Там — далеко. — Дедушка махнул рукой. — Это в Москве.

— Дедушка, а ты был в Москве?

— Вах, что я — по телевизору Москву не видел?

— Дедушка, я тоже хочу Москву посмотреть.

— Тебе это зачем надо? Тебе это не надо. Вырастешь, замуж выйдешь. Москва тебе не нужна. Ничего там хорошего нет. Женщине что надо? В своем родном селении жить, за мужем ухаживать, детей воспитывать. Это мужчины пусть туда-сюда едут, деньги зарабатывают.

Я помню, как в тот день было жарко. Мы зашли в магазин, и дедушка купил мне ирис «кис-кис». Конфеты так расплавились от жары, что я еле сняла с них обертку. В магазине было столько мух, я поэтому не люблю летом туда заходить. На потолке высели липкие ленты. Ой, сколько мух на них прилипло! Я хотела спасти одну, она была такой жирной и громко жужжала. Наверное, недавно прилипла. Я представила, что было бы, если бы я сама была мухой, прилипла к ленте, и ни туда, ни сюда. Как мне жалко ее стало, честное слово! Я взяла ее пальцами, чтобы спасти, и дернула. Я подкинула ее на ладони, но она не полетела — упала на пол. Оказывается, ее лапы остались на ленте. Бывает же… Я смотрела на муху, как она дергается на полу. И тогда шайтан снова заговорил со мной.

— Раздави ее, — сказал он.

— Пусть живет, да, — ответила я.

— Раздави! — сказал шайтан.

Я наступила на муху галошей. Зачем я ее только снимала с ленты!

На почте никого не было. Дедушка подогрел кипятильником воду в банке и налил чай в стаканы — мне и себе. Вернее, себе и мне — дедушка главный.

— Ешь ирис, — сказал он. — Не говори бабушке, что я тебе купил, — бубнить будет.

Я залезла под стол. Там до сих пор лежали зеленые книги.

— Дедушка… — позвала я.

— Хой.

— А Толстой плохой, да?

— Почему плохой?

— Урус же, ты говорил.

— Вах, что ты ко мне привязалась! Дай работать спокойно! Это хороший урус.

— Дедушка, а можно я тогда с собой одну книгу возьму?

— Тебе зачем? Ты читать не умеешь. Это генерала Казибекова книги. Он их заказывал. Приедет из города — заберет. Поставит у себя дома в стенке для красоты. Красные книги он уже заказывал, теперь ему зеленых не хватает.

Когда я пришла к дедушке на почту в другой раз, книги уже забрали.

У нас дома вообще нет книг, только Коран и мои учебники. Бабушка говорит, для того чтобы удачно замуж выйти, книг читать не надо — умная будешь, никто жениться не захочет. Я читала Толстого в школе. Мне не понравилось. Он тоже плохой урус. Теперь я точно знаю, что среди урусов нет хороших.

* * *

Дедушка говорит: воровство — самый страшный грех. Дедушка говорит: раньше за воровство руку отрубали. Дедушка говорит: за воровство Аллах накажет. Тогда почему Аллах до сих пор не наказал Айку — дочку Салихи? Она украла мои новые галоши. Пришла в своих старых, разулась у нас на крыльце, а уходя, обула мои новые. Бабушка только приехала с базара и привезла мне черные, а внутри бордовые галоши. Я их и дня не успела поносить, как пришла эта Айка и украла их, бессовестная.

Я вышла идти за водой — нет моих галош. Вместо новых стоят очень старые, стоптанные. Я сунула в них ногу, они мне большие, на пятке не держатся. Куда я в таких пойду? Я так радовалась новым галошам, так радовалась, что теперь от обиды расплакалась. Почему Айка должна ходить в новых галошах, а я — в старых? Это же моя, а не ее бабушка купила их. Почему бы Аллаху было не наказать ее прямо сейчас? Почему он не может превратить ее в камень? Я бы очень обрадовалась, если б Айка стала камнем.

Вы думаете, люди не превращаются в камни? Клянусь мамой! У нас за пшеничным полем есть другое поле. Так вот там как раз и стоят такие камни — большой и маленький. Раньше, очень давно, наши люди, которые уже сколько-то веков назад умерли и даже неизвестно, где похоронены, молились по-другому. Как — точно сказать не могу, но слышала, как будто они поклонялись огню и солнцу. Как будто у них был священный огонь, который никогда не потухал, и какой-то бог у них был свой — с птичьими крыльями. Прости меня, Аллах, что я говорю такие вещи — я же просто рассказываю, я же ничего плохого не делаю: это они верили, не я.

И вот в один день пришли сюда другие люди, которые молились по-своему, они захотели, чтобы наши люди тоже молились по их обычаям. Не все наши захотели, началась война, а один человек, который был как наш мулла, но не мулла, взял свою маленькую дочку и побежал от этих людей по полю. По дороге дочка отстала, она не могла быстро бежать. И тот человек остановился, посмотрел по сторонам — за ними всадники с острыми мечами гонятся. И солнце еще светило. Он поднял руки и крикнул солнцу: «Спаси нас! Я не хочу молиться по их обычаям!» И солнце взяло и превратило их в камни. До сих пор они там, за пшеничным полем, стоят. У большого камня руки есть, вверх они торчат.

Я к ним подходила один раз, там еще рядом священное дерево растет, на него ленточки надо завязывать, чтобы желание исполнилось. Я загадала, чтобы папа вернулся. Не сбылось.

Как мне страшно было, что эти камни оживут! Кажется, большой камень даже открыл глаза и посмотрел на меня. Я убежала.

Еще бабушка один день сказала: «Будешь себя плохо вести, в камень превратишься, как эти неблагодарные. Аллах их покарал за то, что они не хотели принять веру в него».

Но я же верю в Аллаха! Я только прошу, чтобы Он Айку превратил в камень! Я всегда Его о чем-нибудь прошу. Иногда Он исполняет мои желания, а иногда нет. Например, я попросила Его один раз, чтобы мне не взбивать больше молоко, так у меня рука от этого кувшина болит. Назавтра Он исполнил мое желание — корова не дала молока, и бабушка повела ее к мулле. Еще я попросила шоколадных конфет, и на другой день, бывает же, наш сосед дядя Абдулла умер. У него был рак, он целый месяц кричал, хуже коровы Салихи. Потом он умер, и на его могилу положили много конфет. В тот день я объелась — Аллах услышал меня. А если нет, то зачем мы живем возле кладбища?

Но когда я просила, чтобы вернулся мой отец, Аллах меня не услышал. Я Ему каждый вечер говорила: «Не надо мне конфет, я могу сбивать масло каждый день, только пусть папа снова вернется, и мы уедем все в город». И утром я говорю Аллаху: «Если Ты думаешь, что я люблю конфеты больше, то не надо мне. Больше всего я хочу, чтобы папа вернулся». Ой, как я его ждала. Айка мне сказала: для того чтобы желание исполнилось, нужно тысячу раз сказать «Бисмилляхи рахмани рахим». Я считать не умела, но был один день, когда я про себя только эти слова повторяла. Я думала, даже если больше, чем тысячу, раз скажу, еще лучше, Аллах быстрее меня услышит.

— Ты что весь день молчишь? — спросила бабушка.

А я же не могла ей ответить, я про себя говорила «Бисмилляхи рахмани рахим», надо же было без перерыва сказать тысячу раз, а то заново пришлось бы.

— Слово скажи! — сказала бабушка.

А я же не могла.

— Ва-ба-бай, ты смотри какая, а! Сейчас я возьму свою палку!

А палка у нее в руках была. Уй-й, как она меня стукнула по спине! А мне еще лучше — пусть бьет, думала я, Аллах увидит, как я терплю, и быстрее исполнит мое желание. Честное слово, как я радовалась в тот день, когда она меня била по спине! Я думала, папа прямо сейчас появится и заберет у нее палку. Но он не появился, и я подумала, что, может быть, на другой день появится. Проснулась утром, думаю, он уже сидит на первом этаже на полу возле клеенки, чай пьет вприкуску. Как я побежала вниз! А там одна бабушка на полу сидит и противно лицо морщит, как гармошку, — чай-кипяток из блюдца пьет. Как мне обидно стало, если бы вы знали! Может быть, я не тысячу раз сказала? Может быть, меньше, я ведь не умела считать! Даже если я на несколько раз меньше сказала, Аллах же все равно добрый! А потом подумала: может, отец дрова колет в саду или, может, к соседу пошел — соседа он ведь тоже долго не видел.

— Где папа? — спросила я бабушку.

— Вах, какой папа?

— Мой папа!

— Умер же он, — сказала она.

Мне еще хуже стало. У меня в груди как будто чай-кипяток разлился. Поэтому я на бабушку закричала. Если бы не кипяток… Я знала, что на старших кричать нельзя.

— Сама ты умерла! Я тысячу раз сказала «Бисмилляхи рахмани рахим»! Ты все врешь! Я еще раз скажу и загадаю, чтобы ты умерла! Не нужна ты мне! Чтоб ты в камень превратилась!

Я упала на пол и стала биться головой и ногами. Я не чувствовала боли, только кипяток не проходил.

— Айша! Айша! — закричала бабушка. — Хадиже плохо!

Бабушка накрыла меня своей юбкой, а я хотела укусить ее за руку. Не люблю, когда она меня юбкой накрывает. Она схватила меня в юбку, руки мне замотала, как будто я маленькая, подняла с пола. Не люблю я, когда она прижимает меня к груди — от нее всегда табаком воняет.

— Чтоб ты в камень превратилась! Врешь ты все! Не лей на меня кипяток! Не лей! Не люблю я тебя! Не нужна ты мне! Умри!

— Айша! Айша! Быстро иди сюда, кому говорю…

— Мама! Мама! Бабушка на меня кипяток льет! Больно же говорю!

Я не знаю, почему Аллах меня не слышал, когда я просила Его вернуть папу. Может быть, Он думал, что мне больше нравится жить в селе, чем в городе? Я каждый день говорила Ему, что люблю жить в секции. Что люблю, когда на лифте ехать надо. Когда в кране горячая вода. Вы просто никогда не жили в селении и не знаете, как холодно тут утром и вечером. Особенно зимой! И все лето надо таскать из леса хворост для печки. И как тяжело мыть посуду в холодной воде. Кладешь ее в таз, заливаешь из кувшина. А она же не отмывается! И руки знаете как мерзнут! Знаете, как холодно выходить из дома в туалет. Особенно ночью! У нас же нет городских туалетов, только дырка в земле под навесом. Когда мы только приехали из Махачкалы, я даже провалилась в эту дырку. А она была полной, и я бы там утонула, но успела ухватиться за ее края. И вот так висела и плакала — ноги у меня были испачканы, я держалась локтями за края, из дырки торчала только моя голова. Я так кричала, что бабушка наконец меня услышала. Думаете, мне было приятно, да? Что, Аллах не видел, как это со мной случилось? Потом еще все соседские дети говорили, что от меня воняет. Что, Аллах не знает, как мне было обидно?

Хорошо, я даже согласилась бы, если бы мы жили в селении и я бы сбивала масло, мыла посуду, только бы пусть папа тоже жил с нами. Как я ненавижу его родственников! Они его забрали. Завернули в ковер и забрали.

Когда я видела его в последний раз, они тоже там были. Его мать, моя другая бабушка, сидела в синей юбке рядом с ним на кровати.

— О Аллах, — говорила она, поднимала руки и снова бросала их на колени. — О Аллах…

У моего папы была очень хорошая работа — он работал сварщиком и получал много денег. Их всегда хватало на шоколадные конфеты и зефир. В Махачкале было кафе возле моря, мы ходили туда, и нам приносили очень красивые железные вазочки с мороженым, посыпанным шоколадом. Мой папа был богаче дедушки — ириски я тогда не ела, от них зубы болят.

Один день папа вернулся с работы и сразу лег. На другой день приехали эти родственники, и все говорили, что у него солнечный удар. Мама в это время плакала и носила его родственникам чай. Потом папу увезли в больницу. Я так скучала по нему.

— Мама, я тоже к нему хочу, — просила я.

— К нему нельзя, — говорила мама.

Вечером приходили родственники, и мама готовила им еду.

А потом нас позвали.

Мы зашли в белую комнату. Папа лежал на кровати с открытым ртом, и я слышала, как он дышал. Зачем он так притворялся? Моя другая бабушка уже сидела рядом с ним.

— Папа! — сказала я.

— Иди погуляй. — Она толкнула меня в спину.

Я помню, как зашел белый человек, что-то сказал, и мама уронила на пол носовой платок. Я засмеялась, села на пол, расстелила платок. Я могла его складывать и так, и так… Я играла с платком и смеялась. Пока папа не позвал меня…

— Хадижа…

Меня взяли под мышки и посадили на его кровать. Зачем он так открывает рот, не понимала я. Зачем он смотрит вверх — там же ничего не видно.

— Папа, ты зачем делаешь такие глаза?

— Хадижа… — позвал он опять.

Я думала, что, если буду играть с папой в платок, ему тоже станет смешно. Я взяла платок и накрыла им его лицо.

— А! — крикнула моя другая бабушка, больно схватила меня под мышки и кинула маме.

Я еще подумала: какая она злая. И закричала.

— Унеси ее отсюда! — крикнула другая бабушка.

Мама вынесла меня из белой комнаты, у нее вздрагивала грудь. Но она была слабая, и я сумела вырваться из ее рук, упала на пол и билась головой и ногами. Потом мы сидели на полу и снова играли в платок. Пока из белой комнаты не вынесли ковер. Больше я папу не видела. Неужели Аллах не мог его вернуть? Почему я должна была любить Всевышнего только за конфеты?

* * *

В доме вкусно пахнет, когда бабушка готовит халву из муки, масла и сахара. А больше ничего в халву добавлять не надо. Только у каждой хозяйки получается свой вкус. У бабушки — самый лучший. Не надо думать, что халву готовить легко. Совсем не легко. Сначала масло кладешь на горячую сковородку — большой кусок. Сыплешь туда муку — сколько, только глаз знает. И мешаешь. И нюхаешь все время. Когда запах говорит, что пора, добавляешь туда сахар и снова мешаешь. Так трудно объяснить, когда сахар сыпать надо, — никто не знает, по запаху определяешь. Но если не вовремя добавишь сахар, халва будет как камень, а халва должна рассыпаться по бокам. Бабушкин нос всегда знает правильное время, наверное потому, что она нюхает табак. Потом халву выкладываешь на тарелки, украшаешь сверху чищенными грецкими орехами, а когда она застынет, режешь ее острым ножом.

Когда к нам должны были прийти Курбановы, бабушка четыре тарелки халвы сделала. А дедушка зарезал барана. Теперь я всегда ухожу в сад, когда дедушка режет барана. У меня был свой баран. Тамерланом его звали. Я его ловила за ноги и расчесывала. Тамерлан траву любил. Такой он трусливый был — все время трясся, когда я его ловила. У Тамерлана были голубые глаза, а у меня — черные. Когда пошел первый снег, дедушка его зарезал, потому что у Тамерлана был самый жирный курдюк. Я так плакала. Тамерлан тоже не хотел, чтобы его резали, он такой трусливый. А зачем столько ел? Худого бы резать не стали.

— Ему больно будет, — говорила я, когда дедушка крутил ручку желтого камня.

Этот камень стоит у нас во дворе. Желтый. Крутишь ручку, и он крутится. Надо к нему приставить нож, и нож будет острым. Я любила просто так крутить.

— Не будет больно твоему Тамерлану, — сказал дедушка и потрогал ножом свою ладонь. У дедушки на ладонях очень твердая кожа.

— А тебе не было бы больно, да?

— Я же не баран, я человек. Человека резать нельзя, а барана можно. Баран ничего не чувствует, так его Аллах создал, специально чтобы люди его ели, поэтому ему не больно. Когда я скажу «Бисмилля» и поверну его головой в сторону Мекки, ему больно не будет. Чик — и все, — сказал дедушка.

— Дедушка, а если человеку голову повернуть, ему тоже больно не будет?

— Ты что говоришь?! Зачем человека резать?!

— А Тамерлана зачем? Я люблю Тамерлана. С кем я тогда буду играть, да?

— Смотри, сколько у нас баранов. Выбирай любого и играй, — ответил дедушка.

— Я с Тамерланом играть хочу… — сказала я.

— А я хочу шашлык из Тамерлана кушать. Вот посмотришь, какое я тебе самое лучшее место дам. Я знаю у барана такое место… Тебе понравится.

— А почему человек чувствует?

— У человека душа есть.

— У Тамерлана тоже есть душа, я знаю.

— Откуда ты знаешь? Ты что видела, чтобы такие глупости говорить?!

— Я видела! Честное слово, видела!

— Где ты видела?

— Она у него на спине сидела!