Помоги проекту - поделись книгой:
Селина его почти не слушала. Томеу распахнул зеленую входную дверь и нырнул в дом, волоча свои тяжелые корзины. Такси подпрыгнуло, замерло на месте, и Селина выбралась наружу.
Тони сказал:
— Я поеду развернусь, а потом приду за деньгами.
— Хорошо, — с отсутствующим видом отозвалась Селина, глядя на открытую дверь. — Езжайте.
Он с таким ожесточением сорвался с места, что ей пришлось отскочить на обочину, чтобы колесо не проехало ей по ногам. Когда машина скрылась, Селина перешла дорогу, ступила в тень сосны и осторожно перешагнула порог Каса Барко.
Она думала, что окажется в маленьком домике, но вместо этого обнаружила внутри одно просторное помещение с высокими потолками. Ставни на окнах были закрыты, внутри — прохладно и темно. Кухню заменял отделенный барной стойкой закуток, в котором она обнаружила Томеу, — стоя на коленях, он загружал провизию в маленький холодильник.
Увидев, что она смотрит на него, перегнувшись через стойку, Томеу поднял глаза и улыбнулся.
Селина спросила:
— Сеньор Дайер?
Он покачал головой.
Томеу что-то сказал. Селина растерянно посмотрела на него. Чтобы показать, о чем он ее просит, Томеу выбрался из-за стойки и, подойдя к дальней стене, начал открывать ставни. В дом хлынули потоки солнечного света, расцветив все вокруг яркими красками. Южная стена, выходившая на гавань, практически вся состояла из окон; двери вели на тенистую террасу с тростниковой крышей. Террасу ограждала низкая стена, на полу стояло несколько надтреснутых цветочных горшков с пышными геранями, а дальше расстилалась мерцающая синева моря.
Внутри дом был устроен по-современному. Внутренние перегородки отсутствовали, а над закутком кухни был возведен помост с деревянным ограждением, к которому вела лестница без перил наподобие корабельного трапа. Под трапом располагалась дверь в крошечную ванную. Свет и воздух поступали туда через отверстие, проделанное высоко в стене; в ванной были раковина, унитаз и примитивный душ, полочка с туалетными принадлежностями, тюбиками и флаконами, зеркало, а на полу круглая корзина для белья.
Остальное пространство занимала просторная гостиная в средиземноморском стиле с белеными стенами и каменным полом, на котором пестрели яркие половички. Дальний угол занимал треугольный очаг с пахучей древесной золой; казалось, что от малейшего дуновения над золой запляшут огоньки. Очаг находился на высоте примерно восемнадцати дюймов от пола, так что на его выступ можно было с удобством присесть. Этот выступ продолжался вдоль всей стены, образуя что-то вроде полки, на которой в беспорядке громоздились подушки, пледы, стопки книг, лампа, обрывок каната, завязанный морским узлом, газеты, журналы и даже ящик с пустыми бутылками.
Перед очагом, спиной к террасе и морю, стоял великанских размеров продавленный диван, на котором могли свободно разместиться по меньшей мере человек шесть. Поверх выцветшего голубого чехла из льняной ткани лежал красно-белый полосатый плед. На другом конце комнаты торцом к окну стоял старенький письменный стол с выдвижными ящиками, на котором были разбросаны бумаги и стояла пишущая машинка. Из деревянного ящичка выглядывали конверты — судя по всему, нераспечатанные, — рядышком примостился бинокль. Из машинки торчал белый лист, и Селина не смогла устоять перед искушением.
— Новый роман Джорджа Дайера, — прочла она. — Каждый охотник желает знать, где сидит кто-то там парам-пам-пам, — и дальше целая строчка точек, а в конце восклицательный знак. Она скептически поджала губы. Похоже, мистера Рутленда ждет большое разочарование.
Между кухонькой и входной дверью находился колодец с кованым воротом, на котором висело ведро; рядом на полке стояли ополовиненная бутылка вина и кактус в горшке. Селина заглянула в колодец и увидела в его темной глубине блестящее зеркальце воды; на нее пахнуло сладостью и чистотой. Наверняка эту воду можно пить, однако бабушка всегда говорила, что за границей следует пить только воду в бутылках, а Селине вовсе не улыбалось сейчас свалиться с гастроэнтеритом.
Она отошла от колодца и встала посредине комнаты, заглядывая на галерею. Не в силах побороть любопытство, Селина вскарабкалась по лесенке и обнаружила наверху живописную спальню со скошенным потолком и гигантской резной двуспальной кроватью (как, интересно, ее туда затащили?), стоявшую под щипцом крыши. Для другой мебели места практически не оставалось — у стены, где потолок был ниже всего, стояла пара морских сундучков, а угол, кое-как отгороженный занавеской, выполнял функции гардероба. Ночной столик заменял перевернутый на попа ящик из-под апельсинов, внутри которого стояли книги, а сверху настольная лампочка, радиоприемник и корабельный хронометр.
Селина услышала, как Томеу позвал ее с террасы: «Сеньорита!», — и осторожно спустилась. Мальчик устроился на стенке террасы в компании громадной персидской кошки. Он улыбнулся Селине и взял кошку на руки, словно собираясь протянуть ей.
— Сеньор Дайер, — сказал он, поднимая кошку повыше; она жалобно мяукнула и после короткой борьбы легким прыжком приземлилась на террасу, где устроилась в солнечном уголке, уютно обернув хвостом передние лапы.
— Она большая, — сказала Селина. Томеу нахмурился. — Большая, — повторила она, разводя в стороны руки, будто кошка была размером с тигра. — Большая.
Томеу рассмеялся.
— Это его кошка? Сеньора Дайера?
Она подошла к стенке и, опираясь на нее локтями, посмотрела вниз. За стеной располагался крошечный садик, в каменистой почве которого росли две-три скрюченные оливы, и Селина внезапно осознала, что склон, на котором стоит Каса Барко, спускается к морю ступенями, а терраса, на которой она стоит, образует крышу лодочного сарая со стапелями, идущими к воде. С террасы к сараю можно было спуститься по узенькой лестнице; у ее подножия двое мужчин, присев на корточки, чистили рыбу. Они ловко орудовали ножами, лезвия которых ярко сверкали на солнце, потом споласкивали рыбу в море, взбаламучивая гладкую нефритовую воду. Томеу наклонился, подобрал с земли камешек и кинул им в рыбаков; те подняли головы, чтобы взглянуть наверх, увидели Томеу и заулыбались.
Очевидно, в ответ он крикнул что-то забавное, потому что мужчины рассмеялись, а потом вернулись к своему занятию. Камни под руками Селины были теплые, кое-где на платье отпечаталась побелка, словно мел, осыпавшийся со школьной доски. Она уселась на стенку спиной к морю и заметила веревку для белья, натянутую между крючками, на которой висела окаменевшая под солнцем, сморщенная одежда: выгоревшая голубая рубаха, плавки, парусиновые штаны с заплатками на коленях и пара стоптанных теннисных туфель с переброшенными через веревку связанными между собой шнурками. На террасе имелась кое-какая мебель, правда, сильно отличавшаяся от той, какую она привыкла видеть в журнале
— Сеньор Дайер еще не приехал.
Тони встретил это известие с ледяным молчанием. Потом извлек из кармана зубочистку и поковырял ею в прохудившемся коренном зубе. Обтерев зубочистку сзади о штаны и убрав назад в карман, он изрек:
— И что же, черт побери, нам теперь делать?
— Я буду ждать здесь. Уверена, он скоро будет дома. Рудольфо сказал, что он должен вот-вот вернуться. Вы можете подождать здесь или оставить мне свое имя и адрес и ехать назад в Сан-Антонио. В любом случае я прослежу, чтобы вы получили свои деньги.
Не отдавая себе в этом отчета, Селина заговорила тоном ее бабушки, и это удивительным образом сработало. Тони покорился судьбе. Еще пару секунд он чмокал языком, посасывая больной зуб, а потом объявил свое решение.
— Я тоже подожду. Но не здесь. В отеле.
В отеле можно разжиться коньячком, подремать в такси в тени дерева. Уже половина третьего — самое время для сиесты.
— Когда сеньор Дайер вернется, вы придете и позовете меня.
От облегчения Селина готова была его расцеловать, но она ограничилась кратким: «Да, я так и сделаю», а затем, заметив его подавленный вид, добавила:
— Очень жаль, что так получилось, но я вас уверяю, все будет в порядке.
Тони картинно пожал плечами, вздохнул и пошел назад к своей машине. Они услышали, как он завел мотор и двинулся вверх по холму к отелю Кала-Фуэрте. Селина подумала: «Бедный Рудольфо!» — и повернулась обратно к Томеу.
— Я останусь здесь, — сказала она.
Он нахмурил брови.
— Да, здесь. — Она ткнула пальцем в пол. Томеу понимающе усмехнулся и пошел в дом за своими корзинами.
— До свидания, Томеу, и спасибо тебе.
Он ушел и Селина осталась одна. Она снова вышла на террасу, напоминая себе, что ждет своего отца, однако в это сложно было поверить. А вдруг он сразу поймет, кто она такая — еще до того, как она скажет ему? А если не поймет — как ему сказать?
Жара усилилась. Лучи солнца пробивались сквозь легкий навес над террасой. Селина подумала: ей никогда в жизни не было так жарко. Чулки, кожаные туфли, шерстяное платье — оставаться в них дальше было невыносимо. Одежда больше не казалась удобной; у Селины возникло чувство, что она сойдет с ума, если немедленно не освободится от нее.
Бабушка настаивала на том, что чулки необходимы даже с летним платьем, а на руках обязательно должны быть перчатки.
Но бабушки уже не было в живых. Селина любила ее и очень скорбела, но бабушка умерла и больше не могла диктовать ей свои правила, внушать свою точку зрения. Селина была одна, в доме своего отца, в тысяче миль от Куинс-гейт и могла делать все, что ей заблагорассудится. Она вошла в дом, сбросила туфли, стянула с ног чулки, и, ощущая приятную прохладу и наслаждаясь свободой, отправилась на поиски пропитания. В холодильнике лежало масло; она намазала немного на кусочек хлеба, взяла помидор и бутылку минеральной воды. Она устроила пикник на террасе, примостившись на краешке стены и наблюдая за лодками в гавани. После еды на нее навалилась сонливость, но ей не хотелось, чтобы ее обнаружили спящей, — допустить это было бы очень неосторожно с ее стороны. Надо усесться на что-нибудь жесткое, неудобное, тогда она не заснет.
В конце концов она вскарабкалась по лестнице на галерею и расположилась — вроде бы достаточно неудобно — на верхней ступеньке. Через пару минут громадная белая кошка тоже прокралась домой с солнечной террасы и поднялась наверх, где после долгой церемонии мурлыканья и переступания с лапы на лапу свернулась клубком у Селины на коленях.
Стрелки часов медленно двигались по кругу.
5
Фрэнсис Донген сказала:
— Не понимаю, зачем тебе уезжать.
— Я же сказал, мне нужно покормить Жемчужину.
— Жемчужина прекрасно поест сама. Вокруг твоего дома валяется столько дохлой рыбы, можно целую армию котов накормить. Ты вполне можешь остаться на ночь.
— Дело не только в Жемчужине; там же еще
— Уверена, что шторм не нанес яхте никакого вреда.
— Но я в этом не уверен, и плохая погода, кажется, возвращается…
— Все ясно, — отозвалась Фрэнсис, потянувшись за новой сигаретой. — Раз ты не в настроении, лучше действительно уезжай.
Много лет назад, в Цинциннати, штат Огайо, когда Фрэнсис была еще маленькой девочкой, мать сказала ей, что лучший способ удержать мужчину — создать у него иллюзию полной свободы. Не то чтобы их отношения дошли до стадии, когда ей надо было удерживать Джорджа Дайера, пока что она его даже не заполучила, но Фрэнсис знала толк в любви и была готова немного подождать.
Она сидела на крошечной террасе своего дома, расположенного высоко на холме в старой части Сан-Антонио. В нескольких сотнях ярдов от нее вздымался ввысь древний собор, а ниже раскинулся лабиринт тесных мощеных улочек, узких высоких домиков, бесконечных веревок со стираным бельем, закрепленных на старинной крепостной стене. За стеной начинался новый город: широкие улицы, обсаженные деревьями площади, а дальше гавань, в которой покачивались на волнах местные рыбацкие шхуны, стройные белые яхты с высокими мачтами и единственный пароходик, только что завершивший свой еженедельный рейс из Барселоны.
Она оказалась в этом очаровательном городке два года назад — приплыла на роскошной яхте с богатыми друзьями-американцами. За два месяца плавания их компания настолько ей осточертела, что когда они все вместе сошли на берег, чтобы побывать на какой-то вечеринке, Фрэнсис на яхту так и не вернулась. После трехдневного загула она очнулась со страшным похмельем в чужой постели и узнала, что яхта и все, кто был на ней, уплыли без нее.
Фрэнсис это ничуть не обеспокоило. Она успела перезнакомиться с кучей новых людей; она была богата, дважды разведена, дома ее ничто не держало. Сан-Антонио подходил ей идеально. Тут селились художники, разные иностранцы, писатели и хиппи, так что Фрэнсис, которая когда-то прожила несколько месяцев с артистом-неудачником в Гринвич-вилледж, чувствовала себя на острове как дома. Вскоре она нашла этот особнячок, и когда хлопоты с обустройством на новом месте остались позади, решила, что пора себя чем-нибудь занять. Ее выбор пал на художественную галерею. В городе, где полным-полно художников и богатых туристов, галерея должна была приносить немалую прибыль. Она приобрела близ порта здание, в котором раньше находился рыбный рынок, переоборудовала его и взялась за дело с хваткой, унаследованной от отца и обоих бывших мужей.
Фрэнсис было под сорок, однако годы никак не сказывались на ее внешности. Она была высокая, очень стройная, по-мальчишески загорелая, со светлыми волосами, которые вились непокорными кудряшками, и обходилась совсем небольшим гардеробом, состоявшим из подростковых одежек — узких брючек и рубашек, а бикини ей заменяли связанные между собой носовые платки. Она не выпускала изо рта сигарету и отдавала себе отчет в том, что слишком много пьет, однако жизнь — большую часть времени и особенно этим утром — все равно казалась ей прекрасной: именно такую она всегда хотела.
Вчерашняя вечеринка в честь первой выставки Улофа Свенсена прошла на редкость удачно. Улоф был самым неопрятным человеком на свете, даже по стандартам Сан-Антонио, борода у него росла клочьями, а ногти на ногах лучше было вообще не видеть, но от его скульптур в стиле поп-арт зрители буквально впадали в ступор, а Фрэнсис находила удовольствие в том, чтобы шокировать публику. Джордж Дайер, безусловно, тоже получил приглашение — после выхода его книги он стал местной знаменитостью, однако уверенности в том, что он явится, у нее не было, поэтому сердце Фрэнсис радостно забилось, когда она увидела, как он входит в дверь и пытается пробраться к ней через набитую людьми прокуренную гостиную. Он сказал, что приехал в Сан-Антонио за какой-то запчастью для яхты, а услышав его отзыв о скульптурах Улофа, она поняла, что Джордж решил заглянуть на вечеринку только ради бесплатной выпивки, однако все это не имело значения, раз он все-таки пришел и, что еще важнее, остался до самого конца веселья и потом — вдвоем с Фрэнсис. К тому времени они были знакомы около года. Прошлой весной она отправилась взглянуть на работы молодого художника-француза, жившего в Кала-Фуэрте. Экскурсия закончилась обязательным посещением бара Рудольфо, где Фрэнсис поила художника мартини. Однако тут появился Джордж Дайер и она бросила француза, который тут же уснул, уронив голову на стол, и заговорила с Джорджем: беседа перетекла в совместный ланч, потом они до шести вечера пили кофе, а дальше настало время переходить к бренди.
Обычно он наезжал в Сан-Антонио раз в неделю, чтобы забрать почту в яхт-клубе, зайти в банк или купить что-то для своей яхты, и практически каждый раз заглядывал к Фрэнсис: они вместе обедали или отправлялись на вечеринку в один из портовых баров. Ее сильно тянуло к нему, сильнее — она это знала, — чем его к ней, однако от этого Джордж становился для нее только более желанным. Она ревновала его ко всему, чем бы он ни занимался, потому что дела отнимали его у нее. Его писательство, его яхта и больше всего независимое существование, которое он вел в Кала-Фуэрте. Ей хотелось, чтобы он нуждался в ней, но он, похоже, не нуждался ни в ком и ни в чем. Ее деньги были ему безразличны, однако он наслаждался ее грубоватым, подчас совершенно мужским юмором. Глядя на него, она с удовлетворением думала, что это первый настоящий мужчина, который попался ей за долгие годы.
Он уже собирался уходить, складывал в корзину свои покупки. Глядя на то, как его загорелые руки выполняют эти нехитрые манипуляции, Фрэнсис вновь ощутила страстное желание. Вопреки собственной воле, надеясь задержать его хотя бы ненадолго, она сказала:
— У тебя же нечего есть.
— Отыщу что-нибудь дома.
Дома. Ей хотелось, чтобы его дом был здесь. Она спросила:
— Может, чего-нибудь выпьешь?
Он расхохотался и развернулся к ней: глаза у него были красные.
— Видишь ли, дорогая, мне предстоит три часа вести машину.
— Один стакан тебя не убьет, — ей самой очень хотелось выпить.
— Нет, меня убьет здоровенный грузовик, когда я усну за рулем.
Корзина была сложена. Он поднялся на ноги и сказал:
— Мне пора.
Фрэнсис тоже встала, наклонилась к пепельнице, чтобы затушить сигарету, и последовала за ним, чтобы помочь с вещами. Он нес тяжелый ящик с запасным пропеллером, а Фрэнсис тащила корзину. Они спустились по каменным ступенькам во внутренний дворик, где возле колодца росло лимонное деревце. Она распахнула тяжелые ворота, выходившие на узкую улочку, и шагнула вперед на залитую солнцем мостовую. Там, на почти отвесном склоне, Джордж припарковал свою смехотворную машину: древний «моррис-коули» с желтыми колесами и раскладной крышей, как у детской коляски. Они погрузили корзину и ящик, и Джордж обернулся к ней, чтобы попрощаться.
— Я прекрасно провел время, — сказал он.
— Это потому, что все вышло незапланированно, милый. Как это слово? Спонтанно.
Она поцеловала его в губы. Фрэнсис была такая высокая, что ей даже не понадобилось привставать на цыпочки; она просто потянулась к нему и поцеловала — застала врасплох. У нее на губах была яркая густая помада, сладкий вкус которой Джордж ощутил у себя во рту, и когда Фрэнсис отстранилась, он стер следы помады тыльной стороной руки.
Он забрался в машину.
— До свидания, дорогой мой.
— Пока, Фрэнсис.
— Пока.
Она сдвинула камень, который они прошлой ночью, сгибаясь пополам от смеха, затолкали под переднее колесо, Джордж отпустил тормоз, и машина сама по себе покатилась вперед, стремительно набирая скорость, распугивая кошек и кур; ее бросало из стороны в сторону как вагончик ярмарочного аттракциона, а полицейский, стоявший на посту у ворот старого города, при виде нее неодобрительно зацокал языком.
Джордж катил домой в Кала-Фуэрте по пыльным дорогам мимо аккуратных вспаханных полей, мельниц, лошадок, покорно крутивших водяные колеса. Дорога запетляла по предгорьям, и вдали показался крест Сан-Эстабан. Он поглядывал на море, стараясь различить приметы надвигающегося шторма, и думал о Фрэнсис. Думал о том, что мог бы перебраться к ней в Сан-Антонио исключительно ради удовольствия написать Рутленду, издателю, чтобы шел к черту, что он, Джордж, больше не собирается писать книги, что он теперь станет ловцом жемчуга, будет питаться корнями лотоса и вообще поступит на содержание к богатой американке.
Сиеста в Сан-Эстабане уже закончилась, ставни были распахнуты настежь, за столиками кафе мирно сидели первые посетители. Проезжая мимо них, Джордж нажал на гудок — в ответ последовали оклики
Пока машина на нейтральной передаче катилась вниз, преодолевая последний отрезок пути до Кала-Фуэрте, у него в голове разыгрывался немой спор с самим собой: стоит или нет зайти к Рудольфо чего-нибудь выпить. В конце концов, удивляясь самому себе, он решил не заходить. В баре наверняка окажутся друзья, он просидит дольше, чем собирался, выпьет лишнего, что тоже не принесет ему добра. Он не доверял погоде, да и Жемчужина наверняка проголодалась, так что Джордж избрал компромисс: он проехал по площади, огласив ее приветственным гудком и махая рукой всем сидевшим на террасе отеля «Кала-Фуэрте», так как среди них могли оказаться знакомые. Рудольфо он не увидел, однако несколько человек с террасы помахали ему в ответ, так что у него возникло приятное чувство возвращения домой и Джордж принялся насвистывать.
Все еще насвистывая, он вошел в дом. Селина, так и сидевшая на лестнице, слышала, как его машина спускается с холма и останавливается — изношенные тормоза при этом издали громкий скрежет — у дверей Каса Барко. Она сидела неподвижно со спящей кошкой, которая, кстати, оказалась очень тяжелой, на коленях. Гул мотора стих, и тогда она услышала свист. Распахнулась и захлопнулась дверца машины. Свист приблизился и стал громче. Дверь Каса Барко открылась, и в дом вошел мужчина.
В одной руке он нес корзину, а другой прижимал к боку картонную коробку; в зубах у него были зажаты газеты. Он захлопнул за собой дверь, толкнув ее спиной, поставил корзину на пол, вынул газеты изо рта и бросил в корзину, а потом опустил коробку на стол рядом с пишущей машинкой. Козырек старой морской фуражки мешал ей разглядеть лицо мужчины; он открыл коробку и бегло просмотрел лежавшую в ней почту. Удовлетворенный увиденным, он взял бинокль и вышел на террасу. Селина сидела неподвижно, но кошка стала просыпаться. Она погладила ее, отчасти чтобы утишить собственное волнение, отчасти чтобы заставить кошку лежать на месте. Через некоторое время мужчина вернулся в дом, положил бинокль, снял фуражку и бросил ее на стол. У него были темные волосы, очень густые, с редкой проседью. Он был одет в выцветшую голубую рубашку, джинсы цвета хаки, на ногах — пыльные эспадрильи. Все еще насвистывая, мужчина поднял корзину и прошел с ней в кухоньку, скрывшись из поля зрения Селины. Она слышала, как открылась и закрылась дверца холодильника, зашипела откупоренная бутылка, звякнуло стекло, полился напиток. Когда мужчина появился снова, в руке у него был стакан, в котором плескалась, по всей видимости, содовая. Он опять вышел на террасу и позвал: «Жемчужина!». Кошка начала потягиваться. «Жемчужина! Жемчужинка!» Он призывно почмокал. Кошка мяукнула. Он вернулся в дом. «Жемчужина!».
Селина облизнула пересохшие губы, сделала глубокий вдох и сказала:
— Вы ищете кошку?
Джордж Дайер замер как вкопанный, посмотрел наверх и увидел девушку, сидящую на верхней ступеньке лестницы. Ноги у нее были босые, без чулок, а Жемчужина словно большущая подушка из белого меха лежала у девушки на коленях.
Он слегка нахмурился, напрягая память. Потом спросил:
— Вы были здесь, когда я вошел?
— Да.
Поделиться книгой: