Помоги проекту - поделись книгой:
— Мне не хочется.
Продолжая гладить ее по спине, он сказал:
— Ну ладно, пойдем. Хватит спорить.
Отец вмешался:
— Ежели не пойдешь с беем, дома ночевать и не думай. Выгоню на улицу, спи тогда в канаве.
Мужчины переглянулись, ожидая, какое впечатление произведут на девочку уговоры одного и угрозы другого. Все с тем же испуганным выражением в глазах она снова повторила:
— Я не хочу работать прислугой.
Вдруг в голове устаза Кемаля мелькнула новая мысль, он решил сделать последнюю попытку и сказал:
— Ладно, раз ты не хочешь возвращаться, воля твоя. Но платье, которое на тебе, и белье, и сандалии — все это наше. Снимай. Что же поделаешь.
Видно было, что девочка поначалу не приняла эти слова всерьез. Хозяин не может исполнить свою угрозу. И отец не разрешит ей раздеться донага. А никакой другой одежды, кроме той, которая осталась в доме хозяина, у нее нет. Но она увидела, что отец тоже обрадовался этой мысли и будет заодно с хозяином. Устаз Кемаль подошел к ней и протянул руку, чтобы снять платье. В страхе она попятилась к стене, ожидая, что вот сейчас ее начнут раздевать.
Со времени появления хозяина у них в доме прошло уже больше двух часов. Девочка устала, изнервничалась. Лицо ее покрылось испариной. Сейчас ее разденут. Лысина хозяина все ближе, ближе. И огромная ручища отца тянется к ней. Веревка порвалась вовсе и упала на пол вместе с остатками белья. Кувшин вывалился за окно. Девочке казалось, что стены комнаты вот-вот рухнут, завалят ее. А мамы все нет. Если бы она пришла и защитила ее от отца, от хозяина с хозяйкой и от их дочки… Но мама все не идет. А ее хотят раздеть. Хозяйка там, в Гелиополисе, три дня вымачивала ее платье в керосине. И все насекомые передохли. Тогда она выстирала платье и положила вместе со старыми туфлями Шарбат в ящик…
В горле у девочки пересохло. Хоть бы глоток воды выпить. Слезы текут из глаз. Только теперь она заплакала и сказала умоляюще:
— Я пойду с вами, хозяин, я пойду.
Это означало, что нелегкая задача выполнена с успехом. Устаз Кемаль выложил двадцать пять пиастров: он решил возместить деньги, уплаченные в вознаграждение человеку, который привел девочку. Илева сперва отнекивался, потом сунул деньги в карман.
— А шоколадка пускай достанется твоему сыну Галялю.
Когда Шарбат вышла с хозяином на улицу, уже смеркалось и было не так жарко. На обратном пути устаз Кемаль, пользуясь своим педагогическим опытом, рассказывал ей назидательные истории о девочках и мальчиках, которые убежали от своих хозяев, но не могли найти дороги домой. Одну такую девочку задавил трамвай. А над мальчиком измывался злодей с огромными усищами, сказал, что знает дом его родителей, завел невесть куда и избил. А потом заставил работать у других хозяев, а сам забирал все жалованье и грозил зарезать его, если он кому-нибудь расскажет правду. (Интересно, откуда тогда сам Кемаль узнал эту историю?) Он без умолку стращал ее всякими россказнями, которые сам тут же сочинял, и время от времени поглядывал на девочку, пытаясь угадать, какое впечатление они на нее производят. Но бледное личико Шарбат оставалось безучастным.
На другое утро Шарбат вышла купить хлеба и бобов и не вернулась. На этот раз она обулась в свои старые туфли и прямо на голое тело надела собственное платье.
Салах Хафиз
Камень, упавший с неба
Перевод В. Кирпиченко
Мне здорово повезло, я ведь живу в городе и увижу чудо собственными глазами. А деревенские навряд ли чего увидят. Я радовался счастью, которое выпало на мою долю. Они там пасут себе овец и коров, бредут, пыхтя, за плугом. Ну что ж, на то они и деревенские. А я… я пойду глядеть на самолет. Да… на самолет!
Известно заранее, что он наверняка прилетит. Две недели назад учитель арабского задал нам сочинение: «Мухаммед Сидки, первый египетский летчик, прилетит в Файюм на самолете в будущем месяце. Опиши свои чувства». И школьный инспектор затребовал сведения об успеваемости за месяц, чтоб отобрать лучших и повести их глядеть на самолет. А его превосходительство губернатор отдал приказ готовиться к встрече. Газета «Аль-Файюм» поместила описание самолета. Там сказано, что у него есть хвост и крылья. Мой отец — он один у нас в семье умеет читать и писать — сказал, что сам слышал новость от чиновника из ирригационного управления. Все это значило, что самолет и впрямь прилетит, а стало быть, я увижу его собственными глазами. И кто знает, может, даже войду внутрь. Ведь нынешний век — это век чудес, и все возможно, раз ты живешь в городе.
С той минуты, как весть распространилась по городу, все словно ополоумели. Стоит двоим людям сойтись вместе, как тут же начинается спор, и спорят, ясное дело, о самолете. Один утверждает, что крылья у него из перьев, другой говорит, что из железа и он ими вовсе не машет! В городских кафе частенько до того доходило, что начинали летать стулья и столы. Спорщики столь решительно отстаивали свои мнения насчет величины самолета и способа, каким он летает, что городской полиции приходилось составлять протоколы. Многие бились об заклад и ожидали прибытия самолета, дабы узнать, кто выиграл и кто проиграл.
А у нас в доме сосед шейх Митвалли все вечера без умолку ругал самолет и всех, кто его выдумал, и кто на нем летает, и кто пойдет на него глазеть. Люди прислушивались к его словам, потому что он шейх секты[20] и все его сны — вещие.
— Это знамение времени, — говорил он про самолет. — Хотят отвратить людей от веры через железную махину, убедить их, будто она летает. Но ежели неверные что-то себе позволяют, разве должны мы им следовать? У них своя вера, у нас — своя. Разве не правда? Клянусь аллахом, пророк его не летал на самолете, и мусульманину не пристало летать. Все это добром не кончится.
Отец мой был единственный, от кого шейх терпел возражения. Отец ему говорил:
— Хвала аллаху в лице твоем, шейх Митвалли. Но что тут худого, ежели прилетит самолет и мы на него поглядим?
Шейх Митвалли ответствовал:
— Поглядим? Кто поглядит, а кто и нет. Клянусь аллахом, ни за какие сокровища не совершу я этакого греха. Я во сне видел…
Тут отец перебивал его:
— Во сне?
И заливался таким язвительным смехом, что у шейха Митвалли багровело лицо.
По правде сказать, не только у шейха Митвалли, но у многих в городе самолет вызывал праведное негодование. И по мере того как близился срок его прилета, негодование это все возрастало. А когда остался всего один день, шейх Митвалли самолично отправился к губернатору и потребовал положить конец смуте, царящей в городе, запретив самолету сюда прилетать. Мы слышали тогда, что губернатор якобы со слезами на глазах умолял шейха Митвалли:
— Прости меня, шейх, я ведь просто чиновник и обязан исполнять приказы правительства.
Но другие отрицали это и говорили, будто губернатор прогнал шейха со словами:
— Пошел вон, сумасшедший!
Были и такие, которые утверждали, что губернатор вообще не принял шейха, потому что был болен. И поныне никто не знает истины. Но шейх, воротясь в тот день домой, был очень печален. Он сидел молча, качал головой, а если и раскрывал рот, то лишь для того, чтобы сказать:
— О господи, дожили! О господи, обрати взор свой на нас!
На следующее утро в городе была такая суматоха, словно все с ума спятили. Большинство чиновников не явилось в присутственные места. Почти все магазины были закрыты. Уличное движение остановилось, так как губернатор решил, следуя к месту посадки самолета, объехать на своем автомобиле все улицы города. Кафе пустовали, в лавках не было покупателей. Все отправились глядеть на самолет.
Он должен был прилететь в четыре часа пополудни. Но уже с семи утра люди покидали свои дома и стекались на большой пустырь за городом, предназначенный для посадки. На пустыре — согласно инструкциям — был очерчен известью круг чуть поменьше цирковой арены. У самой черты были расставлены большие позолоченные кресла для губернатора, полицмейстера, начальника ирригационного управления и других именитых особ. Позади рядами выстроились плетеные стулья для чиновников, а дальше оставили широкую полосу, где должны были стоять школьники. Что же касается простых горожан, то им было строго-настрого запрещено приближаться к месту посадки. Но они, само собой, явились раньше всех, прихватив кастрюли с едой, чайники с чаем, жаровни с углями. Вслед за ними подоспели разносчики, предлагая таамию[21] сигареты, горячий кофе. Они расположились со своими лотками поближе к кругу, очерченному известкой, и собрали вокруг себя такую толпу, что полицейские с трудом пробились через нее.
Когда солнце стояло прямо над головой, наша колонна во главе с учителем физкультуры направилась к месту посадки, неся школьное знамя. Места для чиновников были уже заняты. У самого круга музыканты из городской пожарной команды усердно дули в свои трубы, но никто их не слушал.
Около четырех часов прибыл его превосходительство губернатор и с ним именитые гости. Люди поняли, что великая минута близка, и начали проталкиваться вперед. Горожане проникли на места, отведенные для школьников, школьники заняли места чиновников, чиновники навалились на позолоченные кресла именитых людей. Круг до того сузился, что стал едва виден. Полицейские были вынуждены прибегнуть к силе, чтобы снова его расширить.
Вдруг губернатор взглянул на часы и задрал голову к небу. Полицмейстер немедленно сделал то же самое. А за ним и школьный инспектор, и именитые люди, и весь народ. Шум начал затихать. Музыка смолкла. Все напрягли слух. Теперь каждый слышал биение собственного сердца.
И в этой напряженной тишине из толпы вдруг раздался голос, вопиявший, словно взывая о помощи:
— Господи, неповинен я в том, что они готовы содеять! Прости им, господи, ибо не ведают, что творят. Пробил час, и луна раскололась вдребезги!
Люди в изумлении стали озираться и увидели шейха Митвалли, пробирающегося к губернатору. Лицо его было обращено к небу, руки воздеты над головой, все тело судорожно напряжено.
Губернатор в недоумении обернулся к полицмейстеру, полицмейстер — к своему заместителю, тот — к полицейским. Полицейские набросились на шейха. Народ заволновался. Вскоре шейх вознесся над толпой, подхваченный руками полицейских. Он предрекал громогласно:
— Камень падет на вас! Камень! Камень!
Толпу охватил непостижимый ужас. Правда, некоторые пытались смеяться над нелепым видом шейха. Но смех их был вымученным, нарочитым, а большинство людей спрашивали друг у друга, что может означать предсказание шейха. Все были в замешательстве. И вот среди растерянности и страха, когда еще слышен был затихающий вдали голос шейха, кто-то внезапно крикнул:
— Самолет!
Во мгновение ока были забыты и шейх, и его слова, и все прочее. Люди разом вытянули шеи и воззрились на небо, оглядывая его в нетерпении и тревоге. Свершилось! Все знали, что самолет в небе кажется крошечной точкой. Всякий пытался отыскать эту точку. Но безуспешно. Все явственно слышали звук, означавший, что самолет прилетел. Но где он? Ведь ничего не видно!
Потом вдруг, откуда ни возьмись, над нашими головами на бешеной скорости и с оглушительным ревом пронесся огромный разящий меч.
Мгновенно люди в страхе упали ниц. Взрослые давили детей. Тут и там раздался детский плач. Все, даже губернатор, отшатнулись, повалились на спинки кресел. Всем казалось, что меч с налету снесет им головы.
Это продолжалось единый лишь миг, а потом все исчезло. И не осталось от меча ни следа, ни звука. Был ли то самолет? Или что другое? Почему он не сел? И куда умчался с такой скоростью? Как можем мы быть уверены, что меч, пролетевший над нашими головами, был действительно самолет, если мы не успели его разглядеть? Мы не видели ни носа, ни хвоста, ни пропеллера, ни крыльев. А вдруг то была молния и шейх Митвалли грозил не зря?
Ужас снова объял собравшихся.
И в этот миг один из полицейских заметил посреди пустого круга платок, в который было завязано что-то размером в кулак. Он указал на него своему соседу и спросил:
— А это что за штука?
Сосед обернулся к стоявшему рядом, тот — к следующему. Ясно было, что платок появился сию минуту и либо упал с неба, либо вырос из-под земли. Заместитель полицмейстера заметил, что полицейские перешептываются, указывая на платок. Он не стал развязывать узел и передал платок полицмейстеру. Тот, в свою очередь, передал его губернатору, и губернатор не без важности начал развязывать узел.
Стоящие вблизи затаили дыхание, ожидая, что же будет дальше. Едва губернатор распустил концы платка и увидел, что там внутри, лицо его пожелтело, как лимон. По толпе пронесся испуганный шепот:
— Камень!
— Камень!
— Камень!
Да, в платке действительно был камень.
Весть об этом распространилась с молниеносной быстротой. Камень пал с неба! Еще мгновение, и все кинулись бежать, как зайцы. Люди давили друг друга, спасаясь от погибели. Полетели во все стороны кастрюли, стаканы, винтовки полицейских. Над толпой взвилось густое облако пыли.
А губернатор словно одеревенел в своем кресле. Он держал камень в руке, но не глядел на него и мог бы, казалось, просидеть так целые сутки, если б один из полицейских вдруг не крикнул:
— Ваше превосходительство, там бумажка! В платке бумажка!
Губернатор опомнился и увидел, что кроме камня в платке действительно есть еще бумажка. Развернув ее дрожащими пальцами, он прочитал — мы об этом узнали после — записку от летчика, который извещал, что улетает назад, в Каир, так как в круге, который приготовлен ему для посадки, не поместится даже велосипед. Теперь только губернатор вздохнул с облегчением. Он покачал головой, взглянул на круг, потом на полицмейстера. Полицмейстер обернулся к своему заместителю, тот — к полицейским, но их уже не было и в помине.
В тот вечер к нам в дом ломилось множество людей, а шейх Митвалли вопил, стараясь перекричать всех:
— Камень с самолета? Спаси нас великий аллах! Не было никакого самолета! Летают одни ангелы. Камень этот пал с неба. Аллах низверг его в предостережение неверным и в напоминание рабам своим, дабы вернулись они на путь праведный.
На следующий день стало известно, что губернатор занемог, и шейх Митвалли присоветовал ему поститься целый месяц, чтобы искупить свой грех и заслужить прощение аллаха.
Было это тридцать лет тому назад.
А на прошлой неделе я летел самолетом в Асуан. Почему-то я волновался. И когда командир экипажа поздоровался со мною словно со знакомым, я воспользовался случаем и спросил его:
— Вы спокойны?
Он ответил:
— Самолет исправен. Погода отличная. Я свое дело знаю. Чего же мне беспокоиться?
Я сказал:
— Не знаю. Может быть, дело в том, что я видел дурной сон прошлой ночью…
Тут он перебил меня, воскликнув:
— Сон?
И разразился таким язвительным смехом, что я покраснел от смущения. Услышав этот смех, я вспомнил своего отца, вспомнил, как он смеялся над шейхом Митвалли. В полете я все время думал о них. А когда мы сели, летчик снова подошел ко мне и после некоторого колебания сказал:
— Вы, очевидно, меня не узнаете. Я был совсем ребенком, когда мой отец уехал из города.
В замешательстве я переспросил:
— Ваш отец?
— Ну да, шейх Митвалли. Его-то вы не забыли?
Конец шейха Тухами
Перевод В. Кирпиченко
Шейх Тухами умер на земле, принадлежащей дядюшке Рамадану. Похоронили его на том самом месте, где он отдал богу душу. Могилу обнесли четырехугольной оградой из необожженного кирпича. Но ограда долго не простояла, обрушилась по кирпичику, размытая водой из арыков. В конце концов остался лишь холмик посреди поля, поросший жесткой и острой, как нож, травой.
Напрасно дядюшка Рамадан пытался уберечь свои посевы, люди немилосердно вытаптывали их каждый день, приходя на эту могилу. Они проторили широкую тропу от края поля до самой могилы шейха. Дядюшка Рамадан кричал на них:
— Эй вы! Дайте же ему хоть передохнуть! Вконец одолели своими просьбами. Самому аллаху такое не под силу!
Но люди пропускали эти слова мимо ушей и всё топтали посевы дядюшки Рамадана, который каждого встречал и провожал бранью. Не было такой силы, которая могла бы отвратить их от шейха. Ведь он исцеляет детей, примиряет супругов, помогает выигрывать тяжбы в суде, насылает на прогневивших его лихоманку или водянку, от которой человек раздувается, как мешок, набитый хлопком.
Иногда дядюшка Рамадан ходил поливать землю по ночам и видел у могилы Фатхию аль-Магрибийю или Гульфидан с кем-нибудь из деревенских парней. Они прятались там в темноте, подальше от людских глаз. Больше всего Рамадана сердило то, что шейх ни разу на них не разгневался. Поэтому он иногда говорил шейху:
— Клянусь аллахом, шейх Тухами, тебе только рогов не хватает.
Он единственный осмеливался говорить шейху подобные вещи. Ему бояться нечего. Ведь они с шейхом старые друзья, и шейх, конечно, не причинит ему зла. Дядюшка Рамадан привык без утайки делиться с шейхом своими мыслями. Пахал ли он или выпалывал сорняки, поливал или отдыхал, он беспрестанно беседовал с шейхом. Частенько он ему говаривал:
— Клянусь аллахом, худо тебе лежать в таком холоде, шейх Тухами. Ну ничего, пускай только дела малость поправятся, выстрою тебе новую гробницу не хуже прежней.
Но волею судеб целых тридцать лет дела у него все не поправлялись, и он не мог выполнить свое обещание. Урожаи год от году становились все хуже. Иногда у него по месяцам не было в кармане даже мелкой монетки. Наконец ему стало совсем невмоготу, потому что шейх деревни купил участок под самым боком у Рамадана и затеял со стариком тяжбу. Словно аллах создал его лишь для того, чтобы пакостить людям. В конце концов шейх даже стал утверждать, что маленькая канавка, орошающая поля, проходит по его владениям!
Но дядюшка Рамадан никак не мог уступить эту канавку. Он стер ноги в кровь, столько пришлось ходить по судам. И сердце его изболелось. А тяжбе конца не видать. И всякий раз надо отправляться в город. Ночевать в гостинице. Адвокату сколько ни отвали, все мало. А шейх деревни все затягивает, запутывает дело, чтоб разорить Рамадана вконец, взять над ним верх. И уж само собой, шейх Тухами прекрасно все это знал с самого начала. Всякий раз, возвращаясь из суда, Рамадан садился у холмика, рассказывал шейху все в подробностях и спрашивал с тоской:
Поделиться книгой: