Лечебный факультет, или Спасти лягушку

— Такого не бывает! Тебе повезло…

— Какое «повезло»! Я иду на кухню, мне папаша подмигивает, я беру чайник, заварку, печеньки там всякие… Короче, не могу я так. Только по любви. И вообще, Форель, — он отвернулся в сторону дороги, как будто не со мной разговаривает, — я — девственник.

— Ты что, — спросила я, — Морозову ждешь?

— Не смейся ты. Да, я все прекрасно понимаю. Главный раздолбай пятнадцатой группы, первый по части выпивки, командир по зеленой дури, и девственник. Да я жду Морозову.

Кажется, я прослезилась. Может, это пыль попала в глаза, но Власов меня безумно растрогал. Ну ведь трогательно, правда? Ему двадцать два, он ждет Морозову. А Морозову ждут короткие визиты в исправительную колонию с малышом на руках. Или наоборот, если подвернется удача — кирпичный коттедж в Подмосковье, долгожданный восторг от шума тяжелых колес джипа под окном и пожилая домработница. История Власова стара как мир. Хороший парень влюбляется в плохую девчонку…

— Ну и правильно, — сказала я, — нечего тратить жизнь на тех, кто тебе не нужен. Но вот насчет твоего будущего с Морозовой я как-то не уверена.

— Я тоже не уверен. Я даже знаю, что ничего у нас не выйдет. Но я ее уже третий год люблю безответно. Люблю, и все тут.

Мы замолчали.

Возле метро разлетались синие голуби. Со скоростью гоночного автомобиля проносились занятые дворники в оранжевой форме. Из перехода вылезали люди в черном и в сером с усталыми лицами. Власов остановился возле палатки.

— Кофе будешь?

— Давай.

Усевшись на парапет, мы пили кофе и смотрели на дымящиеся трубы вдалеке. Власов явно размышлял, не сболтнул ли чего лишнего.

— Ничего, я никому не скажу.

— Да говори, какая разница. Знаешь, что меня бесит? Меня бесит, что мы всей группой ни разу вместе не пили.

— С кем ты будешь пить? С Коротковым или, может быть, с Уваровой?

— Да, — говорит он, — с ними не выпьешь.

— Хочешь, выпьем вдвоем? У меня тоже не все в жизни гладко.

— Давай. А где?

— Во-он там, смотри, вобла из папье-маше висит. Двинули.

Мы сели за дубовый стол. В углу два милиционера разглагольствовали о чем-то загадочном и непонятном, геометрическом:

— Я говорю тебе, Саня, тут у нас параллели… параллели… параллелепипед получается. Понимаешь, параллель… Ну бля! А ты все — ромб да ромб…

Подошла официантка, чем-то похожая на обсуждаемую раннее Морозову. Из прически у нее торчала авторучка.

— Ну.

— Два светлых и картошку с кетчупом, — сказал Власов. — И еще… Даш, ты водку будешь?

Я кивнула.

— Грамм триста. Потом еще возьмем.

— Ого!

— Да, повод есть.

Мы выпили. Раздражение и тревога стали постепенно уходить. Ноги и руки расслабились, в груди росли и ширились доброта и понимание. Мир стал медленно обретать гармонию. Вобла из папье-маше ритмично билась под ветром о деревянную стену. Этот стук усыплял. Я почувствовала, что улыбаюсь, не разжимая губ. Вова смотрел на меня и ждал, когда можно будет заговорить. Снаружи пошел мелкий дождь, потом вдруг грянуло и вспыхнуло. И тут я поняла, насколько мнимо и иллюзорно мое состояние. Оно навязано этой холодной мутной жидкостью — самым элементарным веществом, блокирующим разум от болевых сигналов. Изнутри поднялась дрожь. Такая возникает, когда вы чем-то брезгуете и что-то кажется вам непомерно отвратительным. Я стиснула зубы.

— Холодно?

— Да, немного. Давай попросим закрыть форточку…

— Я, — бормотал пьяный Вова, слегка пошатываясь на стуле, — хочу, мать его, любви.

— А я, — поспешно, чтобы не забыть последнюю мысль, ответила я, — хочу другой жизни…

Я выдала ему все. Как я верила в помощь, как после армии захотела стать врачом, как боялась, что не смогу помогать людям. И пусть это звучит глупо, но я действительно так думала и чувствовала. От меня требовали цинизма, трясли меня — ну пожалуйста, стань злей, оставь идиотизм, ты же выросла! А я до сих пор верю, что глаза меня обманывают. Стараюсь в это верить. Ну подумаешь, видела я кровь, коварство, злобу, боль — специально причиненную, просто так, чтобы посмеяться… Все это мне померещилось. Привиделось. Вот в таком, в точно таком же пьяном, угаре. На самом деле никто не смотрел в лицо умирающим, ожидая, когда из тела выпорхнет душа. Никто не швырял в лицо пациенту страшные слова правды и неправды, чтобы посмотреть, как тот страдает, и так смешно, бесконечно смешно боится за свою жизнь, мечется… На самом деле я смогу все исправить и стану частью этой машины, но буду совсем другой, спасу, вылечу, смогу, смогу, смогу…

Власов ни слова не понял из моей патетической речи. Он долго смотрел на меня как на космического пришельца. И правда, что это я? Зачем? Существует глубокая пропасть между событием и выводом. Событие проносится молниеносно, за долю секунды, пять минут назад его не было, а через двадцать минут оно уже в прошлом… Улыбка Никитиной, ждущей, когда погибнет щенок… Но зачем я это поднимаю, ковыряюсь в грязи и делаю выводы, почему я такая глупая?! Почему рефлексирую, как будто что-то можно изменить? Да не было ж ничего. Я останусь, нет, я уйду, нет, я промолчу, но ведь это — преступление, — да я вообще никогда не была такой социально-озабоченной, мне все по барабану, особенно — врачи, медицина в этой стране, я сама никому плохого не делала, я сама — ни в чем не виновата, но я все могу исправить, могу, могу, буду…

— Даша, — говорит Власов, — поехали домой. Ты перебрала.

Я очнулась уже на кровати, возле Алекса, моего тогдашнего бойфренда. Апекс работал художником-оформителем. Он наградил меня гневным взглядом, поднял мою руку вверх и отпустил. Ладонь хлопнула по упругому матрасу. Потом он встал и, ничего не сказав, двинул на кухню.

Я сидела за партой и пыталась нарисовать очередную формулу. Волосатая вошла в кабинет, опоздав минут на двадцать, села за преподавательский стол и открыла русско-французский словарь. Над ее верхней губой презрительно чернела причина моих вечерних мучений. Я решила рискнуть. Раньше — помогало.

— Вы что, французский знаете?

— Форель, не мешай.

— Ой, а как будет «Я люблю биохимию» на французском?

— Отвали.

— Ладно, ладно. Я так, интересуюсь…

— Форель, — сказала Толпыгина, — тебе не кажется, что с хамством пора кончать? Мало того что ты пыталась оскорбить преподавателя, так ты еще и мешаешь Цыбиной сосредоточиться.

Регина кивнула.

— Извини, — говорю, — Регин, что я тебе мешаю сосредоточиться.

— Ты мне не мешаешь. Просто ей надо постоянно кивать, — шепнула та.

— Спасибо, учту.

В общем, мне все надоело. Закрыв учебник, я встала.

— Наталья Викторовна, простите, что я вас обидела. Не стоило мне (мне, да?) вас так называть.

— Вы меня ничем не обидели. Вы саму себя только обижаете. Особенно это касается предстоящего экзамена. Там обиды будут только у вас.

— Нет, — сказала я, — обидела. Я же вижу…

— Даша, ты же самая настоящая стерва!

— А вы тогда кто? Так, мизантроп?

У Регины резко оттопырилась нижняя губа.

— Наталья Викторовна, я все сделала. Можно я пойду?

— Иди, Региночка, иди. А Форель — останется.

— Нет-нет, — сказала я, — я тоже, пожалуй, двину.

— Ты останешься тут, — зашипела Толпыгина, — до самой ночи!

— Ну и как это вы меня остановите?

— А вот так! — сказала Толпыгина, выхватила у меня сумку и куда-то ее унесла.

— Вам не стыдно? — спросила я. — Вы еще давайте пальцы мне указкой побейте.

— Над животными издеваться запрещено.

Диалог начал обретать базарно-рыночную форму.

— Слушай сюда, — сказала волосатая, — я пошла домой, а твою сумку заперла в преподавательской. Пока Екатерина Евгеньевна не придет, будешь сидеть здесь…

Поздним вечером в медицинском институте вообще происходит много всего интересного. Мертвецы выныривают из формалиновой ямы и водят хороводы вокруг хирургического стола. Души умерших лягушек, щенков и лабораторных мышей поднимаются из свежих захоронений в мусорном баке и разлетаются по лекционным залам. Проснувшиеся скелеты приглашают на танец своих коллег — муляжей. А потом в аудиториях воцарится тьма, учебники попадают на пол, раздастся дикий свист, и даже в коридоре замигает свет. Ветхие трубы застонут, когда по ним побегут разные холодные эфемерные сущности… Из соседней аудитории выскочит взлохмаченный Власов. Он заметит меня в коридоре, попытается что-то сказать, а потом полубегом унесется к выходу. Вслед за ним спокойным, вальяжным шагом в коридор ступит Рева. И вот тогда я проникну в комнату, схвачу свою сумку и уйду, а на город густым чернильным слоем ляжет таинственная ночь.

* * *

А потом я пошла в деканат и попросилась заниматься биохимией с другой группой. Меня спросили о причине, я сказала — конфликт с преподавательницей. Юрченко помогла мне переоформить бумаги, и я попала в группу к сорокапятилетнему Игорю Леонидовичу Самонову. Он меня сразу поразил:

— А вы, наверное, киноактриса.

— Что?

— Киноактриса, говорю. Вы похожи.

— Спасибо.

— Садитесь.

У Самсонова я начала делать успехи. Он был со мной подозрительно мил. Биохимия шла хорошо. У меня оставались «задолженности» за весь предыдущий семестр, и я сдавала их ему после занятий. Объяснять, почему я якобы отсутствовала три месяца, мне не хотелось. Самсонов говорил:

— Зачем вы пошли в медицину, Форель? Шли бы на какую-нибудь женственную работу. Предположим, журналистом.

Однажды я осталась на отработках одна. Я была очень простужена и часто чихала. Усевшись возле батареи, я начала решать тест. Это был последний тест перед получением зачета. И тут Игорь Леонидович вдруг ухмыльнулся. Надо сказать, ухмылка вышла отвратительной. Я обратила внимание, что у него на груди желтел гигантский крест. Он спросил:

— А почему у вас такая прическа странная?

— Извините, постараюсь найти себе гетеросексуального парикмахера.

— А ты мне нравишься. Люблю строптивых.

— Ясно.

Он подошел ко мне, обнял за плечи.

— Пересаживайтесь. Вы болеете, а здесь из окна дует.

Я вскочила, пересела и попыталась вернуться к тесту.

Не тут-то было.

— А я слышал, что вы занимались живописью. Это правда?

— Да, правда. Это было уже давно.

Самсонов подумал немного и сказал:

— Знаешь что, я вижу, тебе трудно. Вот нарисуй меня. Нарисуешь хорошо — поставлю зачет.

— А где, в тетради?

— Нет. Давай прямо тут, на доске.

Я встала и взяла мел. Самсонов выпрямился.

— Как мне сесть?

— Как вам удобно.

— Я тогда встану.

Он подошел ко мне почти вплотную.

— Мне так не видно. Отойдите, пожалуйста.

Но Самсонов подошел еще ближе. Я резко отвернулась и начала рисовать по памяти. Быстро набросала общий контур, складки на рубашке, линию роста волос. Самсонов просиял.

— Я немного расстегну рубашку, чтобы было видно грудь — и с этими словами он начал копошиться с пуговицами. Когда я развернулась к нему, у него был уже полностью голый торс.