Лечебный факультет, или Спасти лягушку

— Не смей, шалава! — огрызнулся педагог и опять схватился за табурет. Коля посмотрел на него жалобным взглядом. Бурт молниеносно отвернулся, опустил мебель, собрал папки под мышку, несколько раз злобно дернул ключи в замочной скважине и быстро скрылся. Коля медленно поднялся. Он весь дрожал, из его ноздри вытекала багровая струйка.

Я спросила:

— Коль, что произошло?

— Да ничего такого.

— Да ладно тебе. Валяй.

— Ну, в общем, все шло как обычно. Я привел пацанов на химию. Мало ли, в жизни ведь пригодится. Да я их и раньше приводил. Сидим мы, значит, учим книгу. Немного болтаем между собой. Пивасик пьем. Между прочим, Сашок предложил и Семеновичу присоединиться. Тот наотрез отказался. Мы стали дальше учить. Ну, короче, парни разошлись, я остался с Семеновичем один. Говорю: не понимаю, при чем тут бета-фруктоза. Тут вдруг он затих. Молчит, на меня смотрит. Глаза прям кровавые. Он берет, медленно подходит ко мне и вдруг как заорет: «Не понимаешь?! Не понимаешь?! Я тебе сейчас покажу, не понимать! Бета-фруктоза…» Я говорю: «Алло, папаша, уймитесь», — а он мне: «Да ты мудак! Ты мудак, понял? Сука ты неблагодарная! Убью!!!» — повалил меня на пол и начал бить… По ходу, он какой-то ненормальный.

— Ладно, — бросила я, — бывает. Тебе ль привыкать…

Коля округлил глаза.

— Я такого не ожидал. Да я психопатов вообще не видел!

До самой сессии с Буртом здоровались все. Особенно Колины друзья-хулиганы (которые начали исчезать из коридоров кафедры). Но те, кто пока не исчез, медленно проплывая мимо доцента, на миг останавливались:

— Как поживаете, Анатолий Семенович?

Кто-то принес ему коньяк «Хеннесси». Под страхом, что бутылка разобьется о голову, этот кто-то не оставил даже записки. Коля старался не попадаться ему на глаза.

Антон Серых, Серый, начал посещать химию. Потом — биохимию. Потом окольными путями попал на факультатив по фармакологии, где ему позволялось сидеть на последних рядах. Этот загадочный ученик внезапно появился в нашей группе. Только немногие знали, что Серый — недавний выпускник детской исправительной колонии номер шестьдесят восемь. Что к медицине он имеет такое же отношение, как электромагнитола к слону. И что он попал сюда абсолютно случайно. Мариам стала вести себя тихо. А словосочетание «рыжий банан» больше никто не смел произносить вслух.

А потом Бурт уволился. От него осталась задумчивая тишина, звенящая в каждом хим. кабинете, и кисловатый запах клубничных леденцов. Говорят, он перешел управляющим к Соболеву, так и не покинув органически родную криминальную среду.

Но на этом история не заканчивается. Дело в том, что Серый увлекся учебой. Все принимали его за лаборанта. В университете у парня не было официального статуса, однако он исправно посещал семинары, колдовал в лаборатории и часами торчал в студенческой библиотеке.

К теперь уже скромному увлеченному молодому человеку в халате относились с добродушным безразличием. Он стал достаточно вежливым, тихо здоровался с преподавателями и быстро убегал либо в лабораторию, либо на очередной семинар. И вот объявили олимпиаду по химии. Серый зашел к Соболеву.

— Роман Евгеньевич, позвольте принять участие.

Соболев нахмурился.

— Так-с…

Соболев дал свое согласие после того, как Серый заштопал ему штаны, прибрал кабинет и починил ультрафиолетовую лампу. Пару раз мы видели замученного «лаборанта» в столовой. Он сидел в самом углу и что-то читал, читал… потом он попадался нам на глаза и возле копировальной машины, компьютерного кабинета, преподавательской.

Вскоре наши пасмурно-грязные стены украсили плакаты с объявлением: «Семнадцатая межгородская олимпиада по химии». Обсуждая будущую олимпиаду и делая ставки, студенты ожидали триумфа какого-нибудь вундеркинда из Пироговки. Нам казалось, что наши вряд ли победят. Потом все успокоились, вернулись к учебе и стали ждать результатов. В олимпиаде принимал участие и наш Короткое. Но золото досталось Серому.

Гиста

От нашего профессора Рубильникова откровенно плохо пахло. И фамилия у него была смешная. Федор Маркович вносил в нашу жизнь развлекательный элемент. Как только он входил в кабинет, у всех вдруг начинали мелко подрагивать плечи. Кроме этого, народ болтал, что Рубильников уже давно выжил из ума. Мне кажется, это не так, хотя возраст у него был подходящий. Видимо, причиной запаха была старческая рассеянность, которая заставляла Марковича забывать про душ. Я бы не сказала, что профессор был не в себе. На фоне нашего философа Рубильников сиял психическим здоровьем. Маркович был просто странноватым. Он имел золотое, ярчайшее свойство — не сдерживать себя, когда на ум приходит какая-то нестандартная мысль.

Странности Рубильникова носили резкий и случайный характер. Обычно он вел себя вразумительно. Но вдруг на него находило — и начинались провокации:

— Я вот смотрю и думаю: нельзя ли нам разделить группу на мужскую и женскую? Это значительно снизит риск преждевременной беременности.

Или:

— Зимой почему нельзя без шапки выходить? Микробы ведь цепляются за волосы. Я специально бороду сбрил…

Однажды профессор с нами поделился:

— Построю коммерческую клинику. Буду заниматься проблемами толстой кишки. Заболевание века — геморрой. Это же просто бич. У молодых предпринимателей — особенно. У них ведь деятельность располагает. Не говоря уж про чиновников… Вот на чем делаются деньги. Ну, кто со мной? Только мне нужен начальный капитал…

Федор Маркович был великолепен в своей непосредственности. Например, как-то на лекции, когда все зашумели и отвлеклись, он вдруг выдал:

— А вы слышали про синдром «черного волосатого языка»? Между прочим, британские ученые уже доказали…

На словосочетании «черного волосатого» аудитория мигом стихла.

Когда-то Рубильников был хорошим врачом. Даже не хорошим, а великим. Гистология — не самая подходящая кафедра для блестящего медика. Этот предмет — общий, не клинический. Поэтому для Федора Марковича преподавательство служило своего рода компромиссом. Ходили слухи, что по молодости Рубильников был, так сказать, шебутным. Поругался с главой своего отделения и вылетел на фиг из практической медицины. Юрченко мне насплетничала, что какое-то время Маркович занимался даже криминальными абортами. Но это маловероятно, ведь сам профессор утверждал, что работал полостным, абдоминальным хирургом.

О хирургах хочется сказать отдельно. Я хирургов видала разных и, как бывший инсайдер, могу поделиться своими наблюдениями. В общем, есть у хирургов одна черта: многие из них после долгих лет работы начинают мнить себя полубогами. Выражается это в высокомерии, полной уверенности в том, что он, хирург, видит любого человека насквозь, в неком пренебрежении к представителям других медицинских профессий. Разумеется, бывают очень скромные хирурги (обычно это, кстати, онкологи), встречаются среди них и трогательные, внимательные, тактичные люди. Мои немедицинские подруги часто спрашивали:

— Ох, наверно, хирурги — самые лучшие любовники. У них ведь такие руки, такие руки… да?

На самом деле хирурги зачастую не соизмеряют свою силу. Если хирург жмет тебе руку — рука потом больно пульсирует. Если дружески хлопнет по плечу — плечо будет ныть. Хирурги работают с анестезиологами, и о том, что чувствует больной, обычно не задумываются. Так что насчет хороших любовников, это, пожалуй, вопрос спорный. Хотя кому что нравится…

И еще. У отечественных хирургов считается особым шиком выполнить какую-нибудь проникающую манипуляцию с минимальной анестезией. Если умудрился удалить воспаленный аппендикс без наркоза — ты вообще король. Многие не знают такую штуку — хирурги действуют потом. Они начинают работать только после анестезиолога. Анестезиологи — как раз те доктора, которые перехватывают человека на пути в небо. То есть делают реанимацию. На этой почве, смею полагать, и выросла эта анекдотичная конкуренция. Это вопрос из разряда «кто главнее».

Хирургом вообще быть сложно. Это серьезный, кропотливый физический труд. При этом во время работы в срочном порядке приходится принимать роковые решения. Резать живое, корректировать своими руками тело — это не для слабонервных. Больше всего медицинских шуток — как раз о хирургах. Об их пронзительном бесстрашии. Об этой ненавязчивой игре в жизнь и смерть. В общем, хирурги бывают и кровожадными. Очень даже кровожадными…

Рубильников был не кровожадным, а гениальным. Например, он мог окинуть тебя одним взглядом и с точностью сказать, что ты вчера пил и в каком количестве. Как знаток вопроса, он называл даже правильную марку. Перед его семинарами лучше было не принимать, иначе Маркович начинал объяснять всему классу, как у тебя на лице возникла конкретно вот эта вмятина. А любимчика Маркович нашел себе сразу. Его выбор оказался необычным.

Почему-то Рубильникову очень нравился Хутаев. Остальные преподаватели к Нанзату относились либо нейтрально, либо с юмором. А вот Федор Маркович с нашего мальчика тащился.

Что Нанзат ни скажет, о чем ни спросит — на все Рубильников реагировал. Причем — мягко и спокойно. Когда запыхавшийся и красный Хутаев появлялся в дверях с неправдоподобным: «От меня ушел троллейбус», — Анатолий Семенович говорил:

— А вот и мой любимый ученик…

Сначала Хутаев приценивался к этой необъяснимой любви. Проверял Рубильникова на прочность. Задавал ему контрольные вопросы:

— А почему у вас такие белые руки? Это анемия?

Рубильников объяснял, что ладони у хирургов от частого мытья немного обесцвечиваются. Нанзат продолжал:

— А почему вы не носите обручального кольца?

Маркович рассказывал о своей покойной супруге.

Хутаев не останавливался:

— А вы еще не заболели рассеянным склерозом? В вашем-то возрасте…

Рубильников рассказывал о своих геронтологических проблемах.

Тактичность была одной из сильнейших нанзатовских черт. Через некоторое время наш отрок стал воспринимать профессора как терпеливого и заботливого папашу. Или скорее — балующего дедушку. Он постепенно прекратил умничать и начал проявлять благодарность.

Хутаев обещал, что будет стараться и работать над собой. Когда над профессором смеялись, Нанзат возмущался и всех затыкал. Гистология становилась для него все интересней и интересней. В общем, получилась у нас такая парочка — отец и сын. Очень даже симпатично.

Так бы они и жили душа в душу, если бы не новое увлечение Хутаева. Все началось с какой-то идиотской книжки…

Склонность к оккультизму Нанзат начал проявлять по окончании вторых летних каникул. Как выяснилось позже, интерес у мальчика возник после просмотра парадокументальной передачи про могучий Байкал. Нет, конечно, тигровых клыков на груди Хутаев не носил, но со временем все беседы с ним стали сводиться ко всякой дешевой эзотерике. Например, придет Нанзат на занятия и вдруг скажет:

— А вы знаете, что один бурятский шаман случайно превратился в оленя?

Нанзат и сам по себе, даже без этих реплик, был смешным. Он носил широкую отцовскую куртку, праздничные туфли с плетеным ремешком, учебники совал в коричневый дипломат. При этом его лицо отображало всю сущность не оформившейся отроческой души. Как я уже говорила, он был похож на симпатичную девочку подростка. Только со щетиной.

Отец Нанзата работал офтальмологом. Мама трудилась в косметологическом кабинете. Нанзат твердо решил, что он их непременно превзойдет как врач. Сначала он собирался стать абдоминальным хирургом, как Рубильников. Но затем его вдруг захватила одна необычная медицинская специализация — креативная кардиология, сложная смесь из сердечной хирургии и микроинженерии. Креативные кардиологи придумывают различные аппараты, которые могут заменить так называемый стент и стимулировать работу сердечной мышцы. О креативной кардиологии Нанзат узнал из не менее креативной книжки про медицину будущего некого О. Н. Правдина. Она называлась «Вены жизни», на ее обложке был нарисован бородатый мужчина (никак сам автор), у которого изо лба сочилась небесная радуга. С тех пор Хутаев сильно переменился.

Нанзат вообще был доверчивым. Он верил и Рубильникову, и этому Правдину, и даже мне. Случился у нас на патфизе[7] один инцидент. Обо мне тогда ходило множество разных слухов, в том числе, что я — наркоманка. Слухи возникали оттого, что мое поведение казалось странным, то есть не таким, как у остальных. Я дерзила, когда меня оскорбляли, отстаивала свою точку зрения, пыталась вмешаться, когда видела несправедливость. Короче, поступала как любой человек, давно находящийся под давлением и ищущий хороший предлог, чтобы уйти. И при этом носила в кармане пакетик с солью. Кто-то мне сказал, что соль приносит удачу. Однажды я достала этот пакетик, подбросила и опустила обратно в карман.

— Это что, героин? — спросил несмышленыш Нанзат.

— Нет, — ответила я, — это «кристэл». Хочешь поробовать?

— А ты что, употребляешь? — заинтересовалась Цыбина.

— Нет, продаю.

Тут вмешалась Уварова. Покачав головой, она грустно переглянулась со своими подружками, мол, бедненькая, наркоманка, фи…

— А, ну понятно тогда… — Они отвернулись и принялись шептаться. Эти девочки меня тоже немного побаивались. У нас был, как выражалась Юрченко, антагонизм. И еще — Цыбина, Уварова и Катя Лаврентьева всегда воспринимали мою скромную персону максимально серьезно. С ними и пошутить было нельзя.

Нанзат ткнул мне в руку грифелем автоматического карандаша и сказал:

— Я хочу. Давай.

— Ладно. Сначала надо натереть этим порошком верхнюю десну. Только смотри — не проглатывай. Иначе будешь видеть мультики всю жизнь…

Нанзат взял пару крупинок, нанес их на передние зубы и замер. Здание поплыло… На протяжении всего урока Хутаев таращился по сторонам. Ерзал на стуле. Потом — застывал. Потом снова ерзал и испуганно вздрагивал от резких звуков; когда за окном лопнула шина, он подскочил. Парню определенно что-то мерещилось. Когда Бабин начал объяснять механизм появления гиперемии и отвернулся к рисунку на доске, Нанзат уставился туда, как будто увидел голую девушку. Он долго не решался, но спросил:

— А почему вкус такой соленый?

— С непривычки…

Всю последующую неделю Нанзат божился:

— У Бабина из жопы вылетел огненный дракон! Форель не подвела!!

Кажется, некоторые чересчур доверчивые люди могут со временем превратиться в шарлатанов. Все дело в том, что они способны поверить, главным образом свою собственную ложь. Нанзат, например, сегодня работает обманщиком. Но об этом — чуть позже. Вернемся к науке о тканях.

Итак, за неокрепшую душу Хутаева продолжилась упорная борьба. Силы тьмы желали обрести нового слугу. Нанзат начал все на свете объяснять с мистической точки зрения: закат и восход, чередования дня и ночи, везение на экзамене. Каждому из нас, по его мнению был уготовлен свой кармический путь. Мне он предвещал скорый арест за неповиновение духам и торговлю наркотиками. Во время лекций Хутаев отвлекал педагога:

— По-вашему, кровь состоит из металла, да? А душа тогда что — комок эпителия?! Сколько весит душа? Вот когда человек умирает — сколько он теряет? В граммах? Вот видите! И зачем нам эту ложь учить?!

Коротков взывал к спокойствию:

— Нанзат, ты вправе верить во что угодно. Но необязательно же вмешиваться в учебный процесс… Мудрецы вообще, говорят, немногословны…

Замечания только распаляли Нанзата. Он искал любой предлог, чтобы обличить сомнительность и грязь эмпирических учений. Заткнуть его было невозможно. «Вены жизни» подверглись неоднократным нападкам и критике извне. Саран Тогутаева обещала их сжечь. Нанзат никого не слушал и с пеной у рта отстаивал свою веру. Однажды он даже чуть не расплакался.

Рубильников не до конца понимал, что творится с любимым студентом. Он придерживался позиции — «скоро переболеет». Слишком упрямую заумь профессор пропускал мимо ушей.

Перед экзаменами Нанзат подарил Федору Марковичу большой и красивый амулет. Он был сделан из дешевого сплава и походил на обручальное кольцо, только с тонкими прутьями внутри. Рубильников спросил:

— Нанзатик, это как понять? Ты чего хочешь сказать сим жестом?

Нанзатик объяснил:

— Федор Маркович, решил обезопасить вашу душу. Чтобы вы не болели. Носите, пожалуйста, и даже в не снимайте. Это приведет к вашим чакрам энергию ни.

Рубильников удивленно приподнял брови, но подарок все-таки взял.

Так все и шло. Нанзат продолжал разгуливать над пропастью оккультизма, и Федор Маркович уже забеспокоился. Он говорил:

— Да чушь это все! Прекрати засорять себе голову всякой дрянью! Лучше вон гистологию учи. Выучишься нормально — устрою в московскую больницу…

Но Хутаев продолжал:

— Если физраствор энергетически зарядить, то пациент будет выздоравливать гораздо быстрее… Но для этого нужен батюшка. Или, как минимум, хороший знахарь…

Рубильников прикладывал руку к щеке и качал головой. Он начал ставить под сомнение свою привязанность к Хутаеву.

Однажды Нанзат решил посоветоваться:

— Скажите, Федор Маркович, с точки зрения кармы хирургом быть — плохо или хорошо? Я имею в виду — опыт со смертями, великую ответственность…

На этот экзотический вопрос Рубильников ему все-таки ответил. Нанзат случайно, сам того не поняв, ковырнул старинный, но все еще воспаленный шрам.

— Это было в начале девяностых. Я после пяти лет без медицины наконец поступил в хорошую государственную больницу. Шло как обычно — работа, дом, работа. Ничего сверхъестественного, Хутаев… Больные у меня помирали. Как без этого… В общем, лежала у меня одна бабка. Ей было столько, сколько мне сейчас.

семьдесят шесть… Я подключил ее к аппаратуре, собирался выйти, справить нужду. Бабка говорит: «Доктор, отключите хоть на десять минуток. Жара — несусветная, дайте хоть передохну…» Я долго спорил, объяснял что не стоит, но все-таки отключил. А как из уборной вернулся, смотрю — у нее по левому веку ползает муха. Ну, там сразу все было ясно.

Мы все смотрели на Рубильникова открыв рты. Он тотчас поник и заметно потускнел.

— Что тебе, Хутаев, сказать? С точки зрения твоей кармы — да, пожалуй, плохо. Прошло уже десять лет. А бабку эту я до сих пор вспоминаю. И до сих пор себя корю — мог и не дать ей умереть.

Все задумались, притихли. И только Нанзат спрашивает:

— А вы не побоялись, что дух старушки вам отомстит?..