Китай на стыке тысячелетий

1 октября 1987 года (за четыре месяца до карабахской трагедии) во время празднования годовщины образования КНР, в Лхасе вспыхнул настоящий бунт под лозунгами: «Китайские собаки, убирайтесь вон из Тибета!» «Ату китайцев и их собак!» и тому подобное.

Отметим — и тут имела место почти зеркальная симметрия. Кровь в Карабахе и Тибете пролилась почти одновременно. Разве что лозунги в Лхасе были куда как откровеннее — поджигатели войны в Закавказье до поры до времени требовали всего лишь «возвращения к ленинской национальной политике».

Наконец, незадолго до тяньаньмыньских событий группа китайских интеллигентов выдвинула программу радикализации политических реформ.

Предлагалось пересмотреть конституцию, исключив из нее упоминания о КПК, передать реальную власть парламенту, провозгласить разделение властей, снять все ограничение на создание политических партий, и «привести законодательство в соответствии со Всеобщей декларацией прав человека».

Именно эти требования выдвинет у нас почти тогда же знаменитая Межрегиональная группа депутатов — и блестяще осуществит. Со всеми, как говорится, вытекающими…

И лозунги эти не остались достоянием какой-то узкой группы диссидентов — они стали для значительной части молодежи можно сказать, новой религией.

Отметим и этот факт — если у нас молодежь перестроечных лет предпочитала тратить энергию на рок-концертах, в драках полубандитских группировок, и — в немалой степени — сжигать ее с помощью наркотиков, становившихся все доступнее буквально не по дням а по часам, то в КНР, напротив, ее политизация превосходила все возможные пределы.

Уже в 1986 году в стране прошли студенческие волнения. На митингах и шествиях слышались требования ставшие пару лет спустя тривиальными для аналогичных демонстраций в СССР — о свободе, демократии, политической реформе.

Беспорядки подавили, надо отдать должное, без пролития крови.

Но в том же году, осенью, молодой астрофизик Фан Личжи (ныне — один из лидеров антипекинской эмиграции), опубликовал в центральной газете КПК «Женьминь Жибао», ряд статей, где отстаивал путь демократизации западного образца. (Даже печатный орган ЦК перестал быть рупором партийных идей!)

Фан Личжи уже тогда в 1987 году вызывающе заявил — «Марксизм… нужно отложить в сторону», причем — без всяких серьезных последствий для себя.

И это в стране, где за десять с небольшим лет до того за несравненно меньшее могли просто забить бамбуковыми палками!

Если это не перестройка и либерализация — то что?

История с Фан Личжи имела еще одно последствие — именно из-за него второй человек в КПК Ху Яобан, один из активнейших «демократизаторов», лишился должности генерального секретаря, хотя остался в числе высших руководителей государства.

Не хочется проводить слишком смелые параллели, но…

Вспомним, что аналогичное падение Ельцина в том же году с куда более низкого поста стоило жизни и СССР и КПСС.

Совпадение тем удивительнее, если учесть, что Ху Яобан был самым популярным участником команды Ден Сяопина. Именно он стал настоящей иконой для либеральной интеллигенции, символом ее надежд на наступление «эры либерализма, демократии, свободы слова». (Впрочем, новый генсек КПК — Чжао Цзыян полностью разделял взгляды предшественника).

Даже такая деталь, что во второй половине 80х годов в КНР появилось великое множество гадалок, шаманов, астрологов, и резко вырос интерес к оккультизму, весьма узнаваема.

Ведь именно тогда у нас замелькали — на страницах не «желтой прессы» а весьма уважаемых газет — рассуждения о тонких мирах и астрале, статьи о пришельцах и барабашках, появились целые табуны предсказателей и экстрасенсов. (Правда, отдадим должное — до заряжания воды по телевизору, и сеансов а-ля Кашпировский Китай все же не докатился.)

Но все эти неурядицы не поколебали решимости властей проводить политические реформы.

Даже старейший член ЦК КПК — Ся Ян, заявлял, что в области идеологии СССР обогнал КНР, и Китаю нужно срочно наверстать это упущение.

Низы тоже не дремали.

Уже в 1987 году опросы засвидетельствовали, что более половины молодых пекинцев утратили доверие к правительству, а почти три четверти опрошенных говорили о «недостаточности демократических свобод в стране».

С 1988 года начало разворачиваться широкое движение гражданского протеста.

Только в первой половине года было подано около 1000 заявок на проведение манифестаций; на промышленных предприятиях прошло почти пять десятков политических забастовок.

Летом того же 1988 года по Центральному телевидению Китая в прайм-тайм был показан шестисерийный документальный фильм «Элегия о Желтой реке».

Чтобы читатель понял: что это означает, пусть представит, как советское ЦТ в том же году показывает многосерийную постановку по «Архипелагу ГУЛАГ».

Идея «Элегии» была не столько в том, что социализм — это плохо (это считалось видимо, уже само собой разумеющееся).

Открыто провозглашалось ее изначальное убожество и неспособность к развитию. Чтобы добиться хоть какого-то прогресса, страна, по мнению авторов фильма, должна отбросить свое тысячелетнее наследие «неуместное в современном мире», срочно введя у себя свободомыслие, многопартийность и свободу слова. И, разумеется, отстранив КПК от власти.

Как написал позже один из западных аналитиков, «Более рискованного, взрывного, и противоречивого сгустка идей вообразить себе было невозможно».

Что характерно, руководство КПК, которому наши политологи потом задним числом припишут почти сверхчеловеческую прозорливость, умудрилось вообще не заметить этого фильма — его повторили еще несколько раз.

Итак — подсчитаем: в наличии имелось мощное движение за тотальную либерализацию всего и вся, кровавые национальные конфликты, разочарование значительной части общества в существующем строе, и экономические проблемы включая дефицит товаров (и это в рыночной экономике).

Наконец — два молодых динамичных лидера, соперничающих друг с другом, но одинаково жаждущих принять власть у прежнего руководства, и активно перестраивать страну — Чжао Цзыян и Ху Яобан (у последнего был даже тот самый ельцинский ореол безвинно обиженного).

Подведя итог — мы шли параллельными курсами, и КНР если и отставала от России, то ненамного.

И вряд ли кто-то решиться спорить, что итог из этих предпосылок вытекал тот же, что и у нас.

Но история как это и бывает, неожиданно сделала резкий поворот, застав всех — включая и участников — врасплох.

15 апреля 1989 года внезапно умирает Ху Яобан.

А 18 апреля первая студенческая манифестация появилась на площади Тяньаньмынь. Была она невелика — около 1000 человек. И одним из главных их требований была… отменить «несправедливое» постановление о снятии покойного с должности генсека КПК (так сказать, посмертно реабилитировать) и провести достойные похороны.

Одно это говорит — как надеялись противники существовавшего в Китае режима на этого человека. Не имею ввиду ничего такого — но представим, что будущий президент РФ по независящим от него причинам сходит с дистанции перед выборами депутатов РСФСР в том же году.

Прикиньте возможную реакцию нашей демократической общественности, и уже не кажется удивительным, что весть о смерти проштрафившегося партийного деятеля вывела на улицы тысячи, а потом и сотни тысяч.

(Это несравненно больше, нежели придут к «Белому дому» в августе 1991 года.)

Впрочем, первоначальные требования были быстро забыты, по мере ураганного роста числа демонстрантов.

Уже 20 апреля на площади собрались больше ста тысяч человек, и у властей осталась два выхода — либо применить масштабное насилие, либо вступить в переговоры.

Но правительство не сделало ни того ни другого, проявляя откровенную нерешительность, мало-помалу переходящую в растерянность.

А между тем ситуация осложнялась с каждым днем.

26 апреля — спустя 10 дней после начала событий — «Женьминь Жибао» объявила происходящее, в стандартных партийных формулировках, «откровенным покушении на власть», «заговором», «нарушением общественного порядка». Утверждалось, что «кучка людей» стремиться ввергнуть Китай в хаос, и «под демократическими лозунгами попирает законы демократии».

На фоне людского моря на площади, статья выглядела откровенным издевательством.

Это стало крупнейшей ошибкой властей — на следующий день на Тянаньмынь собралось уже более полумиллиона человек.

Раскол и растерянность в верхах, с каждым часом обострялись.

Чжао Цзыян в беседе с представителем Азиатского банка развития, сообщил, что необходимы переговоры с демонстрантами, и более того — что студенты требуют того же, что и само правительство — борьбы с коррупцией и демократизации.

Умному достаточно — Чжао Цзыян заявил о претензии на единоличную власть, и полное устранение прежнего руководства. (У нас ведь было также — молодой энергичный генсек против «геронтократов»).

Он же отдал приказ о том, чтобы информация о демонстрации появилась на Китайском ЦТ.

Тем временем на главной площади Пекина творилось нечто невообразимое. Люди, словно завороженные происходящим, втягивались в него, как будто и в самом деле имело место некое злое колдовство.

Сочувствие демонстрантам захватывало все новые слои общества. Сын одного из членов политбюро, прогулявшись на площадь, по возвращении заявил отцу: «Это — революция».

Напомним — на дворе год бархатных революций в Восточной Европе, и Китай имел все шансы оказаться еще одним звеном в этой цепочке. А вернее — пережить свой «Великий Август».

К концу апреля число демонстрантов превысило все показатели эпохи Мао.

Учащиеся, затеявшие все это отныне оказались в меньшинстве (более того — целый ряд пекинских вузов на сходках принял решение отозвать своих студентов с площади).

В толпе преобладали случайные прохожие, люди, в той или иной мере сочувствующие лозунгам, рабочие, служащие, даже крестьяне из пригородов. Но больше всего было совсем других: к тому моменту в столице скопилось около миллиона молодых безработных.

Именно они стали главной ударной силой грядущего кровопролития — все последовавшие «ужасные бесчинства» (как деликатно выразились западные наблюдатели) были делом именно их рук.

Растерявшиеся власти заговорили о том, что происходящее — результат происков зарубежных спецслужб.

И, как признают иностранные обозреватели, агенты ЦРУ и тайваньской разведки на площади присутствовали, но их роль будто бы ограничивалась лишь передачей денег.

Позволю усомниться, особенно с учетом того, что в 1991 между «Белым домом» и американским посольством поддерживались весьма плотные контакты, и той информационной поддержки, включая данные радиоперехватов ЦРУ, которую получали наши демократы.

Под влиянием событий в Пекине, начались демонстрации в других городах: прежде всего, как ни странно в Шанхае — на богатом и благополучном юге.

Стало ясно — если власти не вмешаются сейчас, то перспектива падения КПК и всего существующего режима становится неизбежной.

30 мая власть попыталась мирно вытеснить людей с площади, но массы людей просто остановили колонны бронетехники своими телами.

И тогда — только тогда — было принято решение — ударить по мятежникам всеми наличными силами — пока еще не поздно.

В ночь с на июня части 29 армии китайских вооруженных сил вошли в город.

Как и каким образом было принято решение пустить армию в ход, неизвестно до сих пор. По ряду сообщений, это произошло по настоянию «старой гвардии».

Если так, то эти 70–80 летние ветераны КПК, несколько десятков стариков, фактически спасли Китай. Эти старцы очень хорошо помнили — что сделали со страной такие же бешеные юнцы меньше чем два десятилетия назад.

И что ждало КНР если бы не эта праведная жестокость — жестокость во спасение, видно из случившегося потом.

Как только войска начали выдвижение, на их пути как по волшебству возникли баррикады из автобусов, частных легковушек и такси, а внешне хаотичные толпы мгновенно организовались в настоящие подразделения, готовые закрыть путь танкам, став живым щитом, однако, вооруженным не только решимостью, но и «коктейлем Молотова».

Однако, китайские генералы действовали куда грамотнее, нежели их советские коллеги два года спустя в Москве.

Танки и бронемашины атаковали толпу на максимальной скорости, и прошли сквозь нее, даже не заметив; а баррикады были расстреляны с дальних дистанций.

Но это было лишь началом. В центре Пекина — отметим, по свидетельству иностранцев, а не данным китайского официоза — вспыхнуло настоящее сражение.

Свидетели сообщали о стрельбе по армии из сотен и тысяч автоматов и гранатометов, о множестве убитых солдат и полицейских, чьи тела носили следы жестоких истязаний, об улицах, буквально забитых горящей бронетехникой.

Выстрелы в разных частях города — включая и артиллерийский огонь, слышались еще несколько дней.

Согласитесь, все это не очень напоминает мирное движение гражданского неповиновения, и подавление безоружных студентов!

Напротив, очевидно, что имело место хорошо организованное, подготовленное, и яростное сопротивление. И вполне возможно, все планировалось задолго до официального начала событий…

Потом было чрезвычайное положение в Пекине, продлившееся семь месяцев, наведение порядка (бескровное) в Шанхае и других городах, увольнение Чжао Цзыяна, и еще многое другое.

Но все это уже не так интересно да и не очень важно.

Куда важнее другое — именно тогда, в дни трагедии на Таньаньмынь, Китай — сознательно или бессознательно сделал свой выбор, выбрав выживание страны и реальный прогресс, вместо распада и гниения, уготованного ему ходом событий.

Именно начало мая 1989 года стало точкой бифуркации, точкой, определивших как теперь становиться все более очевидно, не только судьбу великой азиатской страны, но и, без преувеличения, судьбу мира.

Не знаю, войдет ли эта дата в труды историков и в учебники, но в Большую Историю она уже вошла.

Само время подтвердило и правильность китайского выбора, и ошибочность нашего, сделанного даже не в августе 91, а всего год с небольшим спустя после Тянаньмынь, 12 июня 1990 года, когда была принята Декларация о суверенитете России, дату которой мы празднуем до сих пор.

Чтобы подтвердить это, достаточно взглянуть на ударными темпами воздвигаемые за Амуром мегаполисы-гиганты с небоскребами и деловыми центрами, ярко освещенные и явно не страдающих от веерных отключений электроэнергии. И сравнить с лежащим рядом гниющим заживо российским приграничьем, где кое-где вместо центрального отопления в обиход возвращаются буржуйки любезно раздаваемые местной властью (хорошо хоть бесплатно).

Или то, что лишь в одном Шанхае в год жилья вводиться больше, чем по всей РФ. Или сравнить доходы наших профессоров с цифрой в 500 долларов — такова ставка рядового преподавателя провинциального китайского вуза. Или…

Впрочем, список китайских достижений и российских провалов может быть продолжен до бесконечности.

Можно сколько угодно говорить о «варварской жестокости», «коммунистической диктатуре», оплакивать невинные жертвы Тянаньмынь, которые всего-навсего хотели как лучше (Не хочется повторять избитую сентенцию: куда вымощена дорога благими намерениями).

Но что можно сказать в опровержении этих фактов?

Тем любопытнее посмотреть на кое-какие предпосылки китайского выбора.

Ведь у КНР не было за спиной всех тех подлинно великих побед и свершений что были у нас.

Ни первого человека в космосе, ни современных городов, построенных в Сибири на пустом месте, ни того авторитета, которым обладал СССР в мире, ни уважения миллионов и миллионов во всем мире, ни хотя бы — Олимпиады-80.

Даже своим избавлением от чужеземной оккупации, они обязаны не себе, а Красной Армии, разбившей японцев в Манчжурии.

Зато хватало — и с избытком крови и грязи, причем совсем свежих.

И у населения КНР было, как будто, несравненно больше оснований потребовать «прекращения затянувшегося бесплодного коммунистического эксперимента», и «возврата к истокам». (Цитирую наших и китайских демократов — они говорили и писали об одном и том же).

«Правильный» выбор было тем легче сделать, что совсем рядом (сто с небольшим километров пролива), находился Тайвань. С его репутацией «азиатского тигра», высоким уровнем жизни, и несмотря на диктатуру, не знавший ничего подобного кошмарам маоизма.

Но китайцы тем не менее поступили совсем иначе, не отвергнув того, с чем жили и боролись два поколения их соотечественников, не бросив сами и не дав другим растоптать, окончательно вышедшие из моды как казалось тогда, красные знамена.

И легко представить, зная, что случилось у нас — какая судьба ждала Китай, если бы власти тогда дрогнули, и капитулировали перед взбесившимися студентами.

Году к 1991–92 Китай перестал бы существовать, развалившись на «новые независимые государства Восточной Азии» — видимо так бы это называлось. (Это не авторские фантазии, а прогнозы ЦРУ.)

И отделился бы не только Тибет с какой-нибудь Внутренней Монголией, но и все два десятка собственно китайских провинций стали бы суверенными, независимыми: прежде всего от здравого смысла — и нищими.