Первой из великих ловберговских женщин пришла к зрителю Хедвиг Молдау – главная героиня пьесы «До гланд», в которой автор вынес насмешливый приговор великосветской графомании. Хедвиг известно, что Грегор Нор-стад использовал нестандартный строительный раствор, когда клал крышу курятника. Однажды ночью крыша обрушивается на Клавара Экдаля. Хедвиг узнает, что несчастный одновременно ослеп и облысел, и её охватывают муки совести. Следует знаменитая финальная сцена.

Хедвиг. Значит… все-таки рухнула.

Доктор Рорлунд (после большой паузы). Да. Прямо на голову.

Хедвиг (насмешливо). Интересно, что его занесло в курятник?

Доктор. Любил кур. Нет-нет, не всех, не кур

вообще, уверяю вас. Некоторых. (Многозначительно.) Он умел ценить кур.

X е д в и г. А Норстад? Что он делал, когда… это случилось?

Доктор. Натерся чесноком и спрятался в погребе.

X е д в и г (себе). Я никогда не выйду замуж.

Доктор. Вы что-то сказали?

Хедвиг. Вам показалось. Идемте, доктор. Пора бы вам постирать рубашку. Пора бы всем постирать рубашки…

Образ Хедвиг многим обязан родной сестре Ловберга Хильде, властной и неврастеничной женщине. Она была замужем за вспыльчивым финским мореходом, который в конце концов загарпунил ее. Ловберг боготворил сестру и только благодаря ее влиянию избавился от привычки разговаривать со своей тростью.

Вторую в череде великих героинь Ловберг вывел в пьесе «Дикая шутка», могучей драме ревности и страсти. Мольтвик Дорф, укротитель анчоусов, узнает, что его брат Аовульф получил в наследство деликатную болезнь их отца. Дорф обращается в суд. Он утверждает, что болезнь по праву принадлежит ему, но судья Мандерс берет сторону Аовульфа. Нетта Хольмквист, хорошенькая и самоуверенная актриса, подбивает Дорфа пойти на шантаж: пускай он пригрозит Аовульфу, что сообщит властям, как тот в свое

консервативную публику покраснеть. В творчестве Ловберга можно выделить три периода. Первым был создан цикл пьес о страхе, ужасе, отчаянье и одиночестве (комедии). Затем драматург обратился к острым общественным проблемам. Его драмы того периода сыграли немалую роль в переходе к более безопасным методам взвешивания кильки. И наконец, шесть великих трагедий, образующих последний цикл: они написаны незадолго до смерти. В 1902 году от творческого перенапряжения у Ловберга отвалился нос, и драматурга не стало.

Первой из великих ловберговских женщин пришла к зрителю Хедвиг Молдау – главная героиня пьесы «До гланд», в которой автор вынес насмешливый приговор великосветской графомании. Хедвиг известно, что Грегор Нор-стад использовал нестандартный строительный раствор, когда клал крышу курятника. Однажды ночью крыша обрушивается на Клавара Экдаля. Хедвиг узнает, что несчастный одновременно ослеп и облысел, и её охватывают муки совести. Следует знаменитая финальная сцена.

Хедвиг. Значит… все-таки рухнула.

Доктор Рорлунд (после большой паузы). Да. Прямо на голову.

Хедвиг (насмешливо). Интересно, что его занесло в курятник?

Доктор. Любил кур. Нет-нет, не всех, не кур

вообще, уверяю вас. Некоторых. (Многозначительно.) Он умел ценить кур.

X е д в и г. А Норстад? Что он делал, когда… это случилось?

Доктор. Натерся чесноком и спрятался в погребе.

X е д в и г (себе). Я никогда не выйду замуж.

Доктор. Вы что-то сказали?

Хедвиг. Вам показалось. Идемте, доктор. Пора бы вам постирать рубашку. Пора бы всем постирать рубашки…

Образ Хедвиг многим обязан родной сестре Ловберга Хильде, властной и неврастеничной женщине. Она была замужем за вспыльчивым финским мореходом, который в конце концов загарпунил ее. Ловберг боготворил сестру и только благодаря ее влиянию избавился от привычки разговаривать со своей тростью.

Вторую в череде великих героинь Ловберг вывел в пьесе «Дикая шутка», могучей драме ревности и страсти. Мольтвик Дорф, укротитель анчоусов, узнает, что его брат Аовульф получил в наследство деликатную болезнь их отца. Дорф обращается в суд. Он утверждает, что болезнь по праву принадлежит ему, но судья Мандерс берет сторону Аовульфа. Нетта Хольмквист, хорошенькая и самоуверенная актриса, подбивает Дорфа пойти на шантаж: пускай он пригрозит Аовульфу, что сообщит властям, как тот в свое

время подделал подпись одного пингвина на страховом свидетельстве. Следует четвертая сцена второго действия.

Дорф. Нетта, Нетта! Всё кончено. Я проиграл.

Нетта. Так может говорить только ничтожный слабак, который не способен найти в себе мужества…

Дорф. Мужества?

Нетта. Мужества сказать Парсону Сматерсу, что он никогда больше не сумеет ходить нормально и обречен прыгать до конца своих дней.

Дорф. Нетта! Нет. Я не могу.

Нетта. Еще бы! Конечно, не можешь. Зря я заговорила об этом.

Дорф. Парсон Сматерс доверяет Аовульфу. Было время, он делил с ним последнюю пластинку жвачки. Правда, меня тогда еще не было на свете. Ах, Нетта…

Нетта. Не хнычь. Банк не позволит Аовульфу перезаложить крендель. Тем более, он уже съел половину.

Дорф. Нетта, что ты предлагаешь?

Нетта. То, что любая жена сделала бы ради собственного мужа. Надо засолить Аофульва.

Дорф. Опустить в рассол собственного брата?

Нетта. А что тут такого? Чем ты ему обязан?

Дорф. Но это слишком жестоко. Послушай, Нетта… А что, если уступить ему нашу наследственную болезнь? В конце концов, можно найти компромисс. Скажем, он забирает болезнь, но оставляет мне симптомы?

Н е т т а. Компромисс? Не смеши меня. Господи, как меня тошнит от твоего мещанства, Мольтвик. Если бы ты знал, как я устала от нашего брака. От твоих вечных идей, твоих привычек, твоих разговоров. От этого плюмажа, который ты надеваешь к обеду.

Д о р ф. Остановись… Не трогай плюмажа.

Нетта (презрительно). Послушай, Мольтвик. Я хочу тебе кое-что рассказать. Об этом знаем только я и твоя мать. Ты гном, Мольтвик.

Дорф. ЧТО?

Нетта. Всё в этом доме построено в масштабе один к двадцати пяти. Твой настоящий рост – девяносто три сантиметра.

Дорф. Не смей. Не надо. Прекрати, мне плохо. Вот, вот, снова эти ужасные боли… Скажи, что ты пошутила, Нетта!

Н е т т а. Нет, Мольтвик.

Дорф. У меня дрожат коленки.

Нетта. Ничтожество.

Дорф. Нетта, Нетта, скорее открой окна!

Нетта. Нет. Сейчас я зашторю их.

Дорф. Свет! Умоляю… Дайте Мольтвику свет!

Для Ловберга Мольтвик стал символом прежней, гниющей и умирающей Европы. Напротив, в Нетте воплотилась жестокая, первобытная мощь истории, которой предстояло в ближайшие полвека совершенно переменить облик континента и найти свое наивысшее воплощение в песнях Мориса Шевалье. Отношения Нетты и Мольтвика как зеркало отразили брак самого Ловберга с актрисой Сири Брекман, служившей для драматурга неиссякаемым источником вдохновения все восемь часов их совместной жизни. Позже Ловберг был женат еще несколько раз, но уже только на манекенах из универмага.

Безусловно, самая совершенная из героинь Ловберга – фру Сенстед в «Спелых персиках», его последней реалистической драме. (После «Персиков» он экспериментировал с формой и написал пьесу, в которой всех персонажей звали Ловбергами. Увы, успеха она не имела. Драматургу оставалось жить еще три года, но после того сокрушительного провала он уже не выходил из своего плетеного бака для белья). «Спелые персики» по праву относят к величайшим шедеврам мастера, а заключительная сцена с миссис Сенстед и ее невесткой Бертой сегодня, пожалуй, современна как никогда.

Берта. Ну, скажи же, что тебе нравится, как мы обставились! Если бы ты знала, чего стоит устроить дом на зарплату чревовещателя…

Фру Сенстед. Что ж, всё вполне… удобно.

Б е р т а. Удобно? И всё?

Фру Сенстед. Кто придумал обтянуть голову лося алым атласом?

Берта. Твой сын, конечно. Генрик – прирожденный дизайнер.

Фру Сенстед (внезапно). Генрик – неисправимый болван!

Берта. Неправда!

Фру Сенстед. Ты знаешь, что до прошлой недели он понятия не имел, что такое снег?

Берта. Как вам не стыдно!

Фру Сенстед. Мой дорогой мальчик…Послушай, Берта. Ты ведь не знаешь, – Генрик сидел в тюрьме. Да-да. Его посадили за то, что неправильно говорил слово «дифтонг».

Берта. Я не верю вам.

Фру Сенстед. Увы, детка. И с ним в камере оказался один эскимос…

Берта. Замолчите! Я не хочу ничего об этом знать!

Фру Сенстед. А придется, моя кукушечка. Ведь, кажется, так Генрик зовет тебя?

Берта (сквозь слезы). Да, так. Он зовет меня его кукушечкой. А иногда его воробушком. А иногда бегемотиной.

Обе плачут навзрыд.

Фру Сенстед. Берта, милая Берта… Ушанка, которую он носит, – не его. Ему выдали ее на работе.

Берта. Мы должны помочь Генрику. Мы должны прямо сказать ему, что сколько бы человек ни махал руками – он не взлетит.

Фру Сенстед (неожиданно рассмеявшись). Генрик всё знает. Я рассказала ему, как ты относишься к его супинаторам.

Берта. Вот как… Значит, ты обманула меня?

Фру Сенстед. Называй как хочешь. Генрик сейчас в Осло.

Берта. В Осло!

Фру Сенстед. Герань он забрал с собой.

Берта. Вот как. Вот…как… (медленно уходит через застекленные двери в глубине сцены).

Фру Сенстед. Вот так, моя кукушечка. Он все-таки вырвался из твоего цепкого клювика. Не пройдет и месяца, как наконец исполнится его заветная мечта: мой мальчик сожжет свои колючие варежки и разрубит все узлы на шнурках. А ты что же, надеялась заточить его тут навечно, Берта? Как бы не так! Генрик – вольный зверь, он не может жить в клетке! Как дикому хомяку, как всякой вши – ему нужна свобода! (Выстрел за сценой. Фру Сенстед бросается в комнату Берты. Крик. Фру Сенстед возвращается; на ней нет лица, ее колотит дрожь.) Насмерть. Счастливая. А я… я должна жить дальше. Вот уже наступает ночь. Как быстро она наступает! Как быстро! – а мне еще надо успеть перевесить традесканции.

Создавая образ фру Сенстед, Ловберг мстил матери, которая тоже была очень строгой женщиной. Начинала она воздушной акробаткой в бродячем цирке. Будущий отец драматурга, Нильс Ловберг, работал живым пушечным ядром. Молодые встретились в воздухе и поженились прежде, чем коснулись земли. Однако брак оказался несчастливым, и к тому времени, как Йоргену исполнилось шесть лет, родители уже ежедневно палили друг в друга из цирковых пистолетов. Такая обстановка не могла не подействовать на впечатлительного мальчика. Довольно скоро у него появились первые симптомы впоследствии знаменитых ловберговских «настроений» и «тревог». Например, до конца дней при виде цыпленка-табака он снимал шляпу и кланялся. В последние годы Ловберг признавался близким друзьям, что «Спелые персики» дались ему нелегко, и несколько раз ему казалось, что он слышит голос матери. Она спрашивала, как добраться с Манхэттена к статуе Свободы.

Блудница из читалки

Предчувствия для частного детектива – штука весьма небесполезная. Хотя бы вот и в этот раз: когда ко мне в контору вкатился этот расплывшийся колобок по имени Уорд Бэбкок, тут же вылив на меня весь ушат своих горестей, мне следовало бы повнимательнее отнестись к ледяной дрожи, которая так и пронизала мой позвоночник.

– Кайзер? – осведомился он. – Кайзер Люповиц?

– Что ж, в моей лицензии именно так и значится, – парировал я.

– Мне нужна ваша помощь. Меня шантажируют! Умоляю!

Он трясся, как солист рок-ансамбля. Я пододвинул ему через стол стакан и бутылку пшеничной, которую всегда держу под руками для надобностей не вполне медицинских.

– Ну-ка расслабься. Потом все объяснишь.

– Вы… вы не расскажете моей жене?

– Войди в мое положение, Уорд. Я не могу ничего обещать.

Он попытался разлить по стаканам, но звон при этом, должно быть, и на улицу доносился, а пойло в основном пролилось ему в башмаки.

– Я человек рабочий, – сказал он. – Слесарь-ремонтник. Делаю и починяю хлопушки и хрюкалки для подначек. Ну, вы знаете – маленькие такие штучки, – подает тебе кто-нибудь руку здороваться, а она как хрюкнет!

– Ну?

– Кстати, многие из начальства это любят. Особенно там, на Уолл-стрит.

– Ну-ну, ближе к делу!

– Так я же и говорю: по командировкам, значит, мотаюсь как проклятый. В общем, сами понимаете, что это значит. Иной раз таким себя одиноким чувствуешь! Да нет, не то, что вы думаете! Видите ли, Кайзер, в глубине души ведь я интеллигент. Конечно, всегда можно подцепить какую-нибудь фифу, но по-настоящему умные женщины – это ведь все же редкость.

– Ага… дальше!

– Да. В общем, сказали мне про одну молоденькую девчонку. Восемнадцать лет. Студентка из Яссара. За деньги она к тебе придет и будет говорить на любую тему – Пруст, Йейтс, антропология… Обмен мыслями. Поняли теперь, к чему клонится?

– Не вполне.

– Я ничего не говорю, жена у меня – чудо, не поймите превратно. Но не хочет она со мной говорить про Эзру Паунда. Или там про Элиота. А я этого не знал, когда на ней женился. Слушайте, Кайзер, мне нужна женщина, которая бы возбуждала меня интеллектуально. И я бы с радостью за это заплатил. Мне не нужна связь, я хочу мгновенной интеллектуальной отдачи, а потом пусть себе катится. Господи, Кайзер, я ведь совсем не считаю, что в браке мне не повезло!